Томас Квик. История серийного убийцы

— Я смотрю, — говорит Квик.

— Почему вы так реагируете? — удивляется Пенттинен.

— Потому что камни вон там…

Квик снова не может произнести ни слова. Он хочет поговорить с Биргиттой Столе с глазу на глаз — без камеры и микрофона. Спустя двадцать минут, когда камера снова включается, у Квика уже готова новая история, и озвучивать её будет Клаэс Боргстрём. Квик отказывается отвечать на наводящие вопросы, которые могут возникнуть в связи с новыми сведениями.

Пенттинен, кажется, проникся серьёзностью момента, но в то же время немного нервничает, ведь за последний час Квик представил уже несколько версий произошедшего с Терес. Пенттинен знает: для Квика подобные «осознанные отклонения» нормальны, особенно если речь заходит о травмирующих для его психики ситуациях. Пенттинен хочет удостовериться, что очередная версия и есть правда.

— Прежде чем Клаэс начнёт рассказывать, я бы хотел получить небольшое разъяснение, — предупреждает Пенттинен, наклоняется к Квику и доверительно заговаривает с ним.

— Эти два места, которые мы сейчас снимали и на которые вы так отчётливо указали, — вы уверены в них на все сто? Тут не будет других вариантов?

Квику сложно говорить, но он уверяет, что на сей раз сказал правду:

— Отклонения пока касались рассказа о грави… — кажется, будто в середине предложения у него сели батарейки.

— Гравийном карьере? — помогает Пенттинен.

— Да, именно, — говорит Квик.

Квик отходит в сторону, и перед камерой возникает Клаэс Боргстрём, за которым виднеется лесное озерцо.

— Произошло следующее. В первом месте — похожем на каньон — он разрезал тело Терес на мелкие куски. Другими словами, мы не сможем обнаружить там крупные фрагменты. Нет и крупных костей. Расчленив тело, он перенёс части сюда и положил их в небольшую ямку. Затем доплыл до середины озера и выбросил фрагменты тела в воду. Некоторые пошли на дно, а некоторые уплыли и утонули в других местах. Итак, в его рассказе появилось третье место: лесное озерцо.

Это всё, что Квик просил своего адвоката Клаэса Боргстрёма передать следователям. Посещение Эрьесского леса подошло к концу — как и видеозапись.

На экране телевизора был шум. Я оглядел свой номер в отеле «Фёрст Хотел Амбассадёр» в Драммене, куда уже проникли лучи утреннего солнца: часы показывали восемь утра. Я был в прострации — почти как Томас Квик: копирование кассет заняло целых двенадцать часов. Увиденное меня озадачило: огромная делегация шведских госслужащих шла за пациентом психиатрической клиники, который был в состоянии наркотического опьянения и явно не понимал, где находится. Неужели они этого не осознавали? Нет. Это невозможно. Может, они считали, что Квик знал, где находится тело Терес? Сначала искали в гравийном карьере; когда не нашли там — продолжили поиски около ели, затем — в радиусе треугольника в лесу и, наконец, тело оказалось якобы разделённым на кусочки и утопленным в озере.

Было сложно поверить, что образованные люди, представители совершенно разных сфер, не заметили этого фарса. С наигранной или искренней доверчивостью все участники расследования приняли слова Квика за чистую монету и в итоге решили осушить озеро.

В операции, которая длилась семь недель, было задействовано огромное количество сотрудников из разных полицейских участков Норвегии. Им любезно оказали поддержку сотрудники гражданской обороны и сторонние специалисты. Сначала был снят верхний слой почвы, который просеяли вручную. Затем поисковые собаки и судебные археологи исследовали грунт. Когда этот сизифов труд не принёс результатов, кропотливая работа продолжилась: необходимо было осушить озеро. Из него выкачали тридцать пять миллионов литров воды, каждая капля которой прошла через фильтры. Донные отложения раскопали до слоя, образовавшегося около десяти тысяч лет назад. Когда и эти действия оказались тщетны, воду отфильтровали ещё раз, но специалистам так и не удалось найти даже крошечного фрагмента тела Терес.

Невероятно дорогостоящее обследование места преступления снова наводило на неизбежный вывод: Квик говорил неправду.

Отсутствие каких-либо свидетельств преступления на дне озера нужно было как-то объяснить. Квик снова изменил показания: теперь он утверждал, что спрятал тело в гравийном карьере.

Пока норвежцы обыскивали лес, Сеппо Пенттинен вызывал Квика на всё новые и новые допросы. Поиски в Эрьесском лесу продолжались до тех пор, пока криминалисты — наконец-то! — не нашли кострище, в котором находились обожжённые кусочки костей.

Одним из работавших в лесу специалистов был норвежский профессор Пер Хольк. Вскоре он поведал, что обнаруженные кости принадлежали человеку в возрасте от пяти до пятнадцати лет.

Кто мог возразить профессору кафедры анатомии Университета Осло, если тот утверждал, что фрагменты были найдены именно в том месте, где, по заверению Квика, он и расправился с девятилетней девочкой? И всё же…

История казалась слишком странной, чтобы я в неё поверил.

Я намеревался изучить самое «очевидное» дело — об убийстве Терес Юханнесен — и попытался резюмировать свою собственную позицию. То, что я увидел, уверило меня в одном: Квик не убивал Терес. Такое заключение вызывало беспокойство — и затрудняло дело. Теперь говорить с фигурантами процесса будет значительно сложнее.

К тому же, я обнаружил нечто такое, о чём другие вроде не знали: Стуре Бергваль, с которым я беседовал в Сэтерской клинике, не имел ничего общего с тем накачанным наркотиками пациентом, который под именем Томаса Квика шатался по лесам и мямлил что-то о том, как он убивал и насиловал своих жертв, а потом расчленял и ел их тела. Я даже нашёл этому объяснение: Квика буквально пичкали психотропными препаратами.

Придя к таким выводам, я понял: мне нужно всё хорошенько обдумать. Мои догадки были не более чем гипотезами. Оставалось ещё немало вопросов. Прежде всего, мне хотелось разузнать что-нибудь о фрагментах детских костей, обнаруженные в Эрьесском лесу — в том самом месте, где Квик, по его собственным заверениям, сжёг останки Терес.

В Швецию я вернулся полным сомнений. Я прекрасно осознавал, что присоединился к рядам скептиков.

Я позвонил Стуре Бергвалю, который проявлял большое любопытство к моей работе, и рассказал о своей поездке во Фьелль и Эрьесский лес, а также о встрече с норвежскими полицейскими.

— Ого, какую огромную работу вы проделали! Вы побывали в Норвегии и в Эрьесском лесу?

Стуре был поражён усилиями, которые я на всё это потратил, но куда больше его интересовали мои умозаключения.

— Что вы обо всём этом думаете? — спросил он.

— Честно говоря, поездка в Норвегию и то, что я там увидел, навели меня на некоторые мысли.

— В таком случае мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказали об этих мыслях в следующий раз, когда приедете, — сказал Стуре.

Я проклинал свой длинный язык, из-за которого наше дальнейшее общение оказалось под угрозой. Кто знает, возможно, следующая встреча со Стуре будет последней? Мы договорились, что увидимся в клинике через неделю, 17 сентября 2008 года.

Я решил быть откровенным. Если после этого Стуре захочет прогнать меня — пусть так и будет.

Сэтерская клиника, среда,17 сентября 2008 года

Когда я в третий раз пришёл в Сэтерскую клинику, Стуре Бергваль встретил меня словами:

— Так хочется узнать, что вы теперь думаете о моей истории.

Это был неприятный вопрос.

Квик ведь заявил, что берёт тайм-аут именно потому, что некоторые люди не верили его признаниям. Что будет, если и я расскажу о своих сомнениях?

Чтобы подсластить горькую пилюлю, я попытался как-то смягчить свои слова:

— Я не присутствовал при убийствах и не был на заседаниях суда. Я не могу знать правду. В моих силах лишь работать с гипотезами.

Я видел, что Стуре следит за моими словами и вроде бы не возражает против такого начала.

— В Норвегии у меня появилась возможность внимательно посмотреть видеозаписи из Эрьесского леса. Вот что я видел: вам давали «Ксанор» — вызывающий зависимость психотропный препарат, причём очень сильный, да ещё и в больших дозах. Мне показалось, что во время следственных экспериментов вы находились под его влиянием. А в лесу, когда вас попросили показать место, где спрятано тело Терес, вы, как мне кажется, вообще не понимали, что делать.

Теперь Стуре выглядел особенно сосредоточенным и слушал чрезвычайно внимательно. И всё же догадаться, как он воспринимал мои слова, было невозможно.

— Вы обещали полиции показать гравийный карьер, но не сделали этого, — продолжил я. — Вы не смогли указать, где находится тело Терес. Вы вели себя так, будто находились в этом месте впервые.

Я посмотрел на Стуре и неуверенно пожал плечами.

— Я не знаю, как всё было. Но, как я сказал по телефону, мне есть над чем подумать.

Стуре будто уставился в пустоту. Мы долго сидели молча. Мне пришлось нарушить тишину:

— Стуре, вы понимаете, что я говорю об увиденном в записях?

Стуре по-прежнему молчал, но потом кивнул и что-то пробормотал. Он вроде бы не злился. Я сказал то, что считал нужным. Ничего бы не изменилось, и мне нечего было добавить.

— Но… — начал Стуре и снова замолчал, а потом продолжил медленно, но весьма эмоционально:

— Если выходит, что я не совершал этих убийств…

Он опять умолк и сидел, уставившись в пол. Внезапно он наклонился ко мне, всплеснул руками и прошептал:

— Если это так, то что мне делать?

Наши взгляды встретились. Стуре был в замешательстве. Он казался совершенно опустошённым.

Мне хотелось продолжить разговор, но из-за волнения я не мог вымолвить ни слова. Наконец, я произнёс:

— Если вы действительно не совершили ни одного из этих убийств, то это ваш шанс. Возможно, самый главный в жизни.

В воздухе повисло эмоциональное напряжение. Мы оба знали, что произойдёт. Стуре был готов поведать о том, как лгал все те годы, что называл себя Томасом Квиком. Хотя, в общем-то, он уже почти всё сказал.

— Это ваш шанс, — повторил я.

— Я живу в отделении, где все уверены в моей виновности, — прошептал Стуре.

Я кивнул.

— Мой адвокат уверен, что я виновен, — продолжил он.

— Я знаю, — ответил я.

— Шесть судов признали меня виновным в совершении восьми убийств.

— Я знаю. Но если вы невиновны и готовы рассказать правду, то всё это не имеет никакого значения.

— Думаю, на сегодня хватит, — сказал Стуре. — Слишком много нужно переварить.

— Мне можно будет прийти ещё раз?

— Приходите, — ответил он. — Когда пожелаете.

Я не помню, как вышел из клиники. В памяти осталось лишь то, как я стоял на парковке и говорил с проект-менеджером Шведского телевидения Юханом Бронстадом. Возможно, я обрывочно рассказывал о волнующей встрече со Стуре.

В тот день домой в Гётеборг я не поехал, а отправился прямиком в Сэтер и забронировал номер в отеле. Я не мог заснуть и всё ходил из угла в угол, пытаясь сосредоточиться на работе. Потом я понял, что мне даже некому позвонить и не с кем поделиться переполнявшими меня чувствами.

А ещё мне строго-настрого запретили беспокоить Стуре после шести вечера. На часах было без двух минут шесть. Я позвонил в тридцать шестое отделение. Кто-то из персонала позвал Стуре.

— Просто хотел узнать, как вы после нашей встречи, — сказал я.

— Спасибо, — ответил он, — вообще-то неплохо. Мне кажется, происходит что-то хорошее.

Его голос был радостным, и я осмелился задать ему вопрос.

— Я остался в Сэтере, — признался я. — Можно навестить вас завтра?

Ответ не заставил себя ждать:

— Приходите!

Поворот

— Я не совершал тех преступлений, за которые осуждён. И не совершал других убийств, в которых признался. Вот так.

В глазах Стуре блестели слёзы, а голос его дрожал. Он взглянул на меня так, будто пытался понять, верю ли я ему или нет.

Я знал лишь одно: ему уже приходилось врать. Но когда он всё-таки лгал — сейчас или когда признавался? Или же говорил неправду и тогда, и теперь? Этого я знать не мог, но шансы выяснить правду значительно увеличились.

Я попросил Стуре рассказать обо всём с самого начала, подробно, так, чтобы я понял.

— Когда меня в 1991 году поместили в Сэтерскую лечебницу, я надеялся, что пребывание здесь поможет мне лучше понять себя, и я смогу двигаться вперёд, — осторожно начал он.

В его жизни всё шло наперекосяк, самооценка была на нуле. Он пытался обрести новый смысл жизни, хотел чего-то достичь, стать частью общества.

— Я давно интересовался психотерапией, особенно психоанализом, и именно здесь я надеялся прийти к более глубокому пониманию себя, — объяснил он.

Один из врачей (хоть и не психотерапевт), Чель Перссон, сжалился над ним, но вскоре Стуре понял, что как пациент он никому особо не интересен. Когда Перссон попросил Стуре рассказать о детстве, тот ответил, что ярких воспоминаний у него, в общем-то, не было: ничего особенного, о чём стоило бы упоминать, с ним не происходило.

— Очень быстро до меня дошло: из памяти необходимо выуживать травмирующие воспоминания о драматичных событиях детства. Это было невероятно! Какую удивительную реакцию вызвали мои рассказы! Удиви-и-ительную реакцию! Потом стало важно говорить о сексуальных домогательствах и насилии и о том, как я превратился в преступника. История складывалась на сеансах терапии, а бензодиазепины только помогали мне создавать рассказы.

Уже в апреле 1991 года, когда Стуре впервые попал в Сэтерскую клинику, он был зависим от бензодиазепинов. В лечебнице препаратов стало больше, а дозы то и дело увеличивались — и всё это, как считал Стуре, лишь благодаря тому, что приходило ему в голову на терапевтических сеансах.

— Чем больше я рассказывал, тем больше получал таблеток. А чем больше было лекарств, тем больше я мог поведать. В итоге мне фактически обеспечили свободный доступ к препаратам — или, правильнее сказать, наркотикам.

Стуре утверждал: на протяжении тех лет, что шли расследования, он постоянно находился в состоянии наркотического опьянения.

— Я не был трезв ни минуты. Ни единой минуты!

Бензодиазепины невероятно сильны и быстро вызывают зависимость, и вскоре Стуре уже не мог жить без лекарств. Он «возрождал вытесненные воспоминания», признавался в убийствах и принимал участие в экспериментах. За это его ценили и терапевты, и врачи, и журналисты, и полицейские, и прокурор. В качестве награды он получил неограниченный доступ к наркотикам.

Я задумался о тех, кто окружал Квика в годы расследований: адвокат, прокурор, полицейские. Знали ли они о его состоянии?

— Уверен, что да! Они ведь видели, что мне давали «Ксанор» и другие таблетки. Но прежде всего о том, что я не в себе, ярко свидетельствовало моё поведение. Как можно было закрывать глаза? Это просто невозможно!

Его последнее утверждение было правдой: я и сам отчётливо наблюдал это, просматривая видео в Норвегии. Ошибки быть не могло: его так накачали наркотиками, что он едва мог говорить и ходить. А то, что он принимает лекарства, ни для кого не было тайной.

— А вы когда-нибудь обсуждали лечение с адвокатом?

— Нет! Никогда!

— И никто об этом не спрашивал?

— Ни разу! При мне этот вопрос не поднимался.