Белая дорога

Геннадий поймал себя на том, что ему страшно. В коленях какая-то пустота, казалось, ноги вот-вот подломятся. Руки мелко дрожали. Во рту пересохло. Сердце бешено колотилось в груди. Упряжных оленей с нартами они оставили внизу, у устья речки. До берлоги добрались на учахах. Следов возле бугра не было видно, ведь дней десять прошло с тех пор, как Гена побывал тут. Все было скрыто под мягким свежевыпавшим снегом. Кадар придирчиво осмотрел бугор со всех сторон и сказал коротко: «Здесь».

Гена ни разу еще не охотился на такого могучего зверя, как медведь. О нем много слышал, поэтому привык уважать и бояться его. Кадар держался уверенно. Он, казалось, ничуть не волновался. Главное, сказал он Гене, не суетиться, не думать о страхе. Чего нам бояться? Он зверь — мы охотники. Пусть он нас боится. Гена постепенно успокоился. Даже испытывал легкое нетерпенье, ожидание томило его. «Наверное, на войне перед атакой так бывает», — подумал он.

Собаки чуть слышно скулили, посматривая умными глазами на людей. Кэрэмэс Кадара был крупный, грудастый, черной масти. Был он спокоен и степенен, как и его хозяин. Гена, еще живя в поселке, слышал восторженные отзывы об этой собаке. Кэрэмэс шел на любого зверя. Хвалили и самого Кадара, который знал толк в собаках. Как он их обучал, где — никто не слышал, никто не видел. Может быть, на охоте или где-нибудь в лесу, но без свидетелей. Говорили, что во время охоты на снежного барана он тихонько окликал собаку и молча показывал на сияющие снегами горные вершины. Не важно, были там в это время бараны или нет. Кэрэмэс найдет. И он действительно находил. Люди прозвали его «легендарным». Теперь Кэрэмэс, кажется, тоже томился ожиданием. Зато Мойто резвился, подпрыгивал, крутился без конца. Уши встали торчком, глаза забегали. Он весь как-то подтянулся, широколобый, с белой каймой на шее. Кадар говорил, что из него выйдет отличный пес, если как следует поднатаскать на охоте.

— Собак привяжи как следует, они вряд ли понадобятся, — строго сказал Кадар.

— А зачем мы их взяли? — спросил Гена.

— Так, на всякий случай. Твой Мойто пусть хоть раз поглядит на живого медведя. А Кэрэмэс… Может, нам удастся застрелить хозяина в берлоге. Как его вытащить? Вдруг он только ранен и затаился? Сунешься сам, он голову тебе оторвет. В таком случае Кэрэмэс пригодится. Мы впустим его в берлогу.

Гена с особым уважением посмотрел на Кэрэмэса, который спокойно сидел на задних лапах и умными глазами следил за хозяином.

Года два назад Кэрэмэс спас Кадара от верной смерти. Было это в горах, на охоте. Кадар тогда подстрелил в ущелье снежного барана. Сидел спокойно и свежевал тушу, Кэрэмэса поблизости не было. Вдруг над ухом охотника тихонько кто-то рыкнул. Обернулся Кадар и — чуть чувств не лишился. Совсем рядом с ним стоял огромный черный медведь. Кадар не помнит, как успел схватить ружье, прицелился и тут вдруг понял: бесполезно. У него с собой только малокалиберка. Медведя из нее не убьешь. Разозлишь только. Кадар опустил ружье и оцепенел от ужаса. Стоял и смотрел на косматого. Медведь тоже не двигался с места, только тихонько рычал и поводил носом — к чему-то принюхивался. Может, хотел отнять у человека добычу или просто требовал уступить дорогу… Кто его знает?.. И Кадар конечно же уступил бы ему, но… как? Ущелье узкое, с двух сторон выпирают голые отвесные скалы, шагнуть некуда. Да и пошевелись он, медведь тотчас кинется на него, разорвет.

Неизвестно, чем закончился бы тогда этот безмолвный поединок, если бы не Кэрэмэс. Он вдруг выскочил из-за какого-то валуна, вцепился медведю в заднюю ногу, потом отпустил и чуть отбежал в сторону. Медведь дико зарычал и устремился за ним.

Кадар ушел через горы, бросив свою добычу. Кэрэмэс вернулся домой ночью. Весь израненный, с опухшей мордой, шерсть на нем висела клочьями. Утром люди поехали на то место, где Кадар встретил медведя, но ничего не нашли. И барана в ущелье тоже не было…

Вот какой пес у Кадара, действительно, легендарный…

…— Будь внимателен, Гена. Он, наверное, слышит, как мы тут колдуем.

Кадар вытащил топор. Срубил три шеста. Двумя перекрыл вход, воткнув их куда-то под снег и валежник. Это для того, чтобы медведь не смог пулей выскочить из берлоги, а застрял ненадолго. Вот тогда охотник должен успеть выстрелить.

— Целься прямо во вход. Как покажется, бей в голову, — объяснил Кадар.

Левой рукой он взял шест, в правую — карабин; Гена, напрягшись, целился. Весь мир для него был в прорезе прицельной планки. Кадар резко сунул шест в берлогу, и в тот же миг снег фонтаном взметнулся вверх, оглушительный рев словно расколол воздух, и нечто огромное, кудлато-черное прыгнуло на них не из щели, которую стерегли охотники, считая, что это и есть вход в берлогу, а с тыльной стороны. Тут же с лаем рванулись на привязи собаки. Все произошло так быстро, что Гена едва успел отскочить в сторону и нажать на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Выяснять было некогда. Медведь уже подмял под себя Кадара. Гена торопливо бросил ненужный карабин, с кошачьей ловкостью схватил торчащий в дереве топор, рысью прыгнул на медведя и резко опустил топор на затылок зверя. Горячая кровь брызнула на снег. Медведь тут же ослаб, дернулся и мешком свалился вниз…

— Кадар, Кадар! — закричал Гена.

Кадар очнулся, поднял голову, потряс ею и улыбнулся:

— Спасибо! Ты спас меня!

Он, отряхиваясь, поднялся. Все произошло в считанные секунды, медведь не успел пустить в ход когти и клыки. Кроме того, Кадар, падая, сумел сунуть голову под медвежье брюхо и отделался только тем, что вся спина меховой тужурки была разорвана в клочья.

— Отпусти собак. Пусть побалуются…

Кэрэмэс сразу бросился на мертвого зверя, рвал его, мотая головой, и отфыркивался, оглядывался на Мойто. Тот, подняв дыбом загривок, боязливо крутился возле, издали тянул морду. Но постепенно и он осмелел. Сначала вцепился в ляжку, затем почему-то отпрыгнул в сторону и снова набросился…

— Смотри, Гена, твой Мойто получил первое крещение, — улыбаясь, сказал Кадар.

— Как и я, — ответил Гена. Сердце постепенно успокаивалось.

Аккуратно разложили по частям медвежатину. Жирный попался медведь, на пояснице и ниже жир был толщиной в четыре толстых пальца. Гена в душе радовался, вспоминая Нюку…

— Медвежья желчь тебе на удачу, Гена, — сказал Кадар.

— Спасибо. Ты ел, Кадар, медвежатину?

— А как же. Конечно, ел.

— И тяран тоже?

— Еще спрашиваешь… Теперь попробуешь сам, будешь знать. Сразу в поселок к жене потянет, — громко засмеялся Кадар своей шутке и, предвкушая такое удовольствие, причмокнул. — Шкуру тоже бери. Все-таки это первая твоя медвежья охота.

Гена сходил вниз за нартами, пока Кадар возился с мясом, деля его на куски и раскладывая на снегу, чтобы слегка заморозить. Олени почуяли медвежий дух и встревожились. Расширенными глазами испуганно посматривали на копошащегося хозяина и готовы были вот-вот сорваться с места. Гена держал их цепко, время от времени покрикивал, успокаивая животных. В минуты тревоги важно подать голос, и олени доверятся человеку. Подошел Кадар, приговаривая какие-то ласковые слова, каждому ездовому, упряжному как-то ловко и незаметно провел ладонью по ноздрям, это чтобы они привыкли к медвежьему запаху и не пугались.

В обратный путь собак отпустили без поводков. Они, довольные удачной охотой, резвились на снегу. Кэрэмэс подставлял свою могучую шею, а Мойто с разбегу кидался на него, но тут же перелетал через его спину и мягко падал на снег. Кэрэмэс, играя, теребил Мойто за горло. Это повторялось снова и снова. Наблюдать за ними было интересно. «Гляди, как Кэрэмэс учит щенка», — говорил Кадар. Потом собаки пустились во весь дух по речному насту. Мойто был полегче и поменьше, поэтому легко уходил вперед.

Впереди послышался собачий гомон. Это собаки Кеши и Нюку увидели Кэрэмэса с Мойто. От зависти, наверное, бесятся. Все вышли из палаток. Об удаче догадались по Кэрэмэсу. Тот всегда прибегал раньше хозяина, вилял хвостом, запросто заходил в палатку, проделывал гордый круг, тут же выбегал на улицу и с важным видом начинал прихорашиваться: вылизывал себе лапы, морду, отряхивался. Когда же охота была неудачной, Кэрэмэс не показывался людям на глаза. Потихоньку приходил и стыдливо отлеживался где-нибудь в стороне под кустами.

Медвежью желчь Гена отдал Нюку. Тот растрогался, даже глаза у него повлажнели. Это был поистине бесценный подарок.

— И жира теперь много, — сказал Гена. — Лечись.

— Спасибо, сынок, — прошептал изумленный Нюку и отвернулся, сдерживая благодарные слезы.

Вечером к ним в палатку пришел Кадар. Принес свой карабин.

— Возьми, Гена, на память об охоте. Я запишу его на твое имя. А себе что-нибудь найду. Меня без карабина не оставят.

Гена обрадовался. Еще бы! Оленевод без добротного ружья не оленевод.

Прошло еще несколько дней. Откочевали на новое пастбище. После случая с капканом волки исчезли. Нюку почувствовал себя гораздо лучше. Он уверял, что помог ему медвежий жир и желчь, и все благодарил Гену. Старался во всем ему подсобить. Ремонтировал его седло, придирчиво осматривал нарты. Подарил плетеный маут, такой же, как у него. Рассказывал разные случаи из жизни, давал советы. Гена искренне привязался к этому доброму пожилому человеку. Он настоял на том, что Нюку надо хоть немного отдохнуть и подлечиться в больнице. С ним уехала Капа. Увезла отчеты по обороту оленей — сколько передано в другие стада, сколько погибло и каков приход извне, табель трудодней оленеводов и другие документы.

В тот же день оленеводы обнаружили, что к ним в дэлмичэ забрели четыре оленя из соседнего стада. Все приметные, поэтому сразу же узнали, какой бригаде они принадлежат.

— Плохи дела, однако, у соседей, коли так, — заметил Гена, заподозрив что-то неладное.

— Волки, видать, раскидали, — согласился Кеша.

— И у нас были волки, и мы понесли ой какие потери, — отозвался Кадар тоном, не придающим значения случившемуся. — Четыре оленя нам не помеха.

— Надо бы съездить к Орану и заодно увести этих оленей. Наверное, ищут или думают, что серые их загрызли, — предложил Гена.

— А наших оленей кто будет пасти? — вдруг огрызнулся Кадар и нахмурился. «Вечно суешь свой нос куда не следует. Вот и с Нюку можно было повременить, а ты пристал как смола, мол, пусть едет старик в больницу. Подумаешь, заболел. Мы все болеем. Вдруг опять волки заявятся? У соседей точно они хозяйничают. А оттуда до нас рукой подать. Пусть бы и оставались там. Почему волки должны рвать только наших оленей, а Орана обходить? Нет, пусть будет по справедливости… Тем более, что в последние годы Оран сильно меня поджимает. И если б не Урэкчэнов, кто знает, наверно, давно бы уж обошел, вырвался бы на первое место… Так что нечего о нем беспокоиться, пусть сам за своими оленями получше следит…» — но ничего этого он не сказал, повторил только: — Кто наших оленей пасти будет?

— Нет, Кадар, ты не прав. Надо подсобить людям. Приведем им оленей, глядишь, все немного поддержим, — стоял на своем Гена.

«Катись ты к черту со своей поддержкой», — чуть было не сорвалось у бригадира, но вслух все же сказал:

— Ладно. Ловите, — и сам первым кинул свой меткий маут на одного из пришлых оленей.

За обедом приказал:

— Кеша, поезжай к Орану.

— Хорошо, — отозвался тот.

— Только сразу возвращайся. Не задерживайся там. Пока другим помогать будем, как бы свое стадо не растерять, — и зло посмотрел на Гену: «Дурак, и чего это я ему уступаю?» — В последнее время Кадар был недоволен собой. Гена все чаще и чаще настаивал на своем. Это угнетало и злило бригадира. Чувство неприязни к молодому оленеводу все росло. «Надо сказать Урэкчэнову, пусть заберет его, такие мне не нужны!» — твердо решил он.

Кеша уехал. Кадар и Гена допоздна оставались в дэлмичэ. Все проверили и осмотрели.

Поздно вечером вдвоем ужинали у Кэтии. Разговор почему-то не клеился. То ли устали, то ли уже заскучали по уехавшим, неизвестно. Посидели после чая, перекинулись несколькими незначительными фразами и разошлись по палаткам. Гена еще долго не засыпал, лежал и читал. Разве уснешь, когда у тебя в руках такая книга, как «Живи и помни» Валентина Распутина? Он взглянул на часы: было уже далеко за полночь. Пора спать, а то какой из него завтра работник. Перед сном вышел из палатки. На улице было темно, хоть глаз выколи. И тихо. Но тут краем уха он уловил приглушенные голоса. Прислушался… Говорить-то в стойбище вроде некому. Кадар у себя в палатке спит, Кэтии тоже… Он замер. Разговаривали у Кэтии. «Кеша вернулся. Как я не заметил? И собаки почему-то молчали…» Он подошел к соседней палатке, надеясь увидеть Кешину нарту, и вдруг отшатнулся. «Тише, кажется, Гена ходит», — прошептала Кэтии. «Тебе показалось. Это Кэрэмэс», — послышался голос Кадара. И затем частое тяжелое дыхание, тихий стон Кэтии.

Гена стоял пораженный, не смея шевельнуться. «Что же это такое? Неужели? Значит, и тогда я не ошибся…»

— Оран всем привет шлет. Очень обрадовался, когда увидел своих оленей, — рассказывал Кеша за утренним чаем.

— А что, он на волков уже списал? — довольно засмеялся Кадар. Он держался непринужденно, будто ничего не произошло прошлой ночью. Гена сидел рядом и незаметно наблюдал за ним. Тот время от времени скользил масленым взглядом по Кэтии. Зато женщина ни разу не подняла глаз в его сторону, будто бригадира за столом и вовсе не было.

— Да. Уже в мыслях попрощался с ними.

— Значит, он теперь мой должник! — Кадар опять засмеялся.

— Оран тоже так считает…

— Как у него олени? — спросил Гена. — Потери большие?

— Волки наведывались и к ним.

— Ну и как? — встрепенулся Кадар.

— Отогнали. Одного застрелили.

— Вот молодцы! — воскликнул Гена.

— И ни одного оленя не зарезали? — разочарованно протянул Кадар.

— Кажется, нет. Дежурили круглые сутки. Костры жгли.

— Ну, молодцы, — радовался Гена. — Молодец Оран!

Кадар помрачнел. Разговор этот ему явно не нравился. Гена раздражал его. «Чего веселится, дурак? — со злостью думал он. — Да… а у Орана, видно, дела не так плохи, как у меня. Наверное, таких потерь нет. От волков, вишь ты, отбился. А я не сумел… Кто-то мстит мне… Слава моя кому-то мешает… Все хотят побывать на моем месте! И этот, Гена, — молодой, да ранний, тоже небось высоко метит. За Орана радуется… Суетится, везде нос свой сует… Конечно, он, можно сказать, жизнь мне спас, это так. Но в остальном… только мешает. О чем, интересно, Урэкчэнов думал? Мне нужен такой, как Нюку, чтоб знал свое место и не лез со своими советами. А этот, вишь ты, все учить норовит. Не выйдет! Я тебя заставлю уважать Кадара Болгитина! Вот и насчет Кэтии, кажись, заподозрил… Надо поосторожнее быть, а то как бы шуму не наделал, щенок… Завидует, поди…» Кадар сидел погрузившись в свои мысли и не прислушиваясь больше к разговору друзей. Чужие успехи его не интересовали.

Сложный человек Кадар. С одной стороны — вроде бы работящий, опытный, тут ничего не скажешь. Но — черствый какой-то. Чужой боли-беды не чувствует. Во всем хочет быть первым. Чей-то успех — ему нож в сердце. Привык он, что все в бригаде ему подчиняются. Его слово — закон. Другие вроде и мнения своего не имеют. Во всяком случае, помалкивают. А Гена ему ни в чем не уступает. Когда они вместе ездят к оленям, Кадар незаметно состязается с ним — в меткости метания маута, в быстроте упряжки. Гена и тут не отстает от бригадира. Где только и научился? Весь в своего отца. К тому же еще шибко грамотный. Целый воз книг приволок. Ночами читает. Когда и спит-то? Нет, странный он человек, Кадару его никак не понять.

За столом громко засмеялись. Кадар встрепенулся, с неприязнью посмотрел на Гену, резко поднялся и процедил сквозь зубы:

— Хватит тут языки чесать. Работы полно, пока светло, нарты осмотреть нужно. А ты, — на ходу бросил он Кеше, — отдыхай пока. Вечером в стадо поедешь.

На следующий день вернулась из поселка Капа. Привезла Гене два письма. Одно от жены, другое — от Степана. Письмо друга обрадовало его. Он даже прочитал его первым, надеясь найти хоть какое-то объяснение — почему тот ушел из бригады.

Вначале Степан ничего особенного не писал. Обычные вопросы: как дела? Освоился ли с оленями? Как там Мойто? О себе почти не рассказывал. Просил только присмотреть за собакой, может быть, он соберется и приедет за ней. Гене стало жаль Мойто, Они так привязались друг к другу… Но Степан — хозяин, конечно, он может забрать Мойто. Надо будет потом взять у него щенка…

Гена невольно расстроился, ведь он ждал от друга совсем других слов. Но тут он заметил в конверте еще один листок. Развернул — продолжение письма. Даже не продолжение, а, по сути дела, новое письмо.

«…Гена, я, может быть, работал бы еще в стаде, если бы не Болгитин. Он прямо возненавидел меня. Никогда нормально не разговаривал. Только командовал. Если что не получается, виноватым оказывался я. Олени ли потерялись или еще что… Все я причина. Найди, рычит Кадар, без оленей не возвращайся! И потом… кажется мне, не все у него, как бы сказать, по совести, что ли… Ты присмотрись к нему, но и остерегайся. А у меня он окончательно отбил охоту работать в стаде. Неужели и в других бригадах так? Как же тогда людям верить… Меня, если можешь, шибко не осуждай. Я сам собой недоволен, а поделать ничего не могу. Вроде бы боюсь чего-то…

Тебе желаю удачи. Может, ты окажешься сильнее меня. Хорошо бы…

Степан».

Слова Степана озадачили Гену, хоть и писал тот сверхосторожно. Значит, он тоже видел, что дела у бригадира не столь хороши… Почему же не сказал об этом Адитову? Просто ушел, и все. Нет, Степан, так не годится, рано ты лапки вниз опустил. Мы еще повоюем, выведем Кадара на чистую воду!

Письмо от Клавы было длинное. Крупным круглым почерком она писала:

«Здравствуй, Гена! Будто прошел целый год, как ты уехал. Гера приходит из садика и каждый раз спрашивает: а где папа?

Капа тебя хвалит, говорит, что ты трудяга, что у тебя добрая душа. Мне приятно, если честно, я и сама знаю, что ты вполсилы никогда не будешь работать. Только береги себя. Я очень испугалась, когда Капа рассказала о медведе. Как ты решился на это? Вдруг он задрал бы тебя, что было бы с нами? Ты думал? Зачем нужно было лезть в берлогу! Я тебе запрещаю охотиться! Слышишь? Запрещаю! Теперь о волке. Зачем ты гонялся за ним? А если бы целая стая накинулась на тебя? Ты бы хоть о сыне подумал, если жена не дорога…

Ну, ладно, хватит об этом. Несколько слов о делах в поселке. Степана обсуждали на профкоме. Жалобу на него подал Урэкчэнов. Сколько-то дней засчитали за прогулы и теперь удержат из зарплаты. Несколько раз видели его в компании с Алешкой Захаровым и Павеленжой. Он устроился сначала кочегаром в котельной. Урэкчэнов опять настоял, чтобы его сняли с работы, мол, от такого горе-работника одни убытки. Жалко Степу, похудел весь. Вчера встретила, он о тебе спрашивал, тоже напишет, передаст с Капой тебе письмо. Соседи говорят, что и родная сестра житья ему не дает, гонит из дому.

Приехал на каникулы сын Урэкчэнова. Ты его знаешь, он — студент. Помнишь, как летом прошлого года всем пускал пыль в глаза, что он корреспондент «Комсомольской правды», другой раз будто он комиссар стройотряда. Конечно, все это болтовня пустая была. Теперь, кажется, все время пирует. Закрутил роман с Зиной Атакиной. Вроде обещал даже жениться на ней. Представляешь, молодой парень женится на женщине, за подол которой держатся шестеро детей? А Урэкчэнов словно и не переживает. Степан, по его мнению, более опасен.

Бедный Нюку, кажется, серьезно болен. Он тоже не устает хвалить тебя. Просил передать, чтобы ты запрягал его упряжных оленей. Говорит, что тебе доверить можно, что ты их понимаешь. Врачи наши за него боятся.

Дед Семен рвется в стадо. Ты, наверное, станешь как он, когда состаришься. Сейчас он седла делает. Привезли ему оленьи рога, доски, и он целыми днями над ними колдует. Штук двадцать уже смастерил. Женщины в меховой мастерской обшили седла и набили шерстью, старались, а дед Семен все равно проверяет… Одно такое новое седло Капа увезла тебе.

Береги себя, милый. О нас не беспокойся. Пиши. Если удастся, приезжай хоть на несколько дней. Видишь домик с трубой? Это наш дом. Гера нарисовал.

Твоя Клава».

11

Приехал из поселка Урэкчэнов. Приближалась сдача государственного плана. Многие стада уже рассчитались, туши оленей штабелями сложены в складах райкоопа. Скоро их погрузят на самолеты и увезут в город. Кадару были известны показатели этих бригад. Архип Степанович заранее ему сообщил.

Урэкчэнов велел пригласить оленеводов на беседу. Собрались в палатке бригадира.

— Ну, как живете? — спросил он, поздоровавшись с каждым за руку. Гене он протянул письмо в голубом конверте. Письмо было снова от жены.

— Волки покоя не дают, а так ничего, — за всех ответил Кеша.

— А ты говорил, ушли? — заведующий фермой повернулся к бригадиру.

— В последнее время, правда, их не видно было, — нашелся Кадар.

— Гена нагнал на них страху, — добавил Кеша.

— Это хорошо. Я слыхал, — отозвался Урэкчэнов и с явным одобрением закивал головой.

— Как там здоровье Нюку, Архип Степанович? — спросил Гена, желая отвести разговор от себя.

— Увезли в райцентр.

— А Степа как? — подала голос Кэтии.

— От него толку мало. Пьянствует, с Павеленжой связался, — махнул рукой Урэкчэнов. — Пропащий он человек, нечего о нем говорить! Такие нам не нужны! — и нахмурился, этот разговор был ему неприятен.

— Нет, не верится. Тут что-то не так, — засомневался Гена.

— Слушай, Гена, кончай ты: «не так, не так», — прервал его Кадар. — Что тебе все не так? Лодырь он был, твой Степан! Правильно Архип Степанович говорит: такие нам не нужны! Больно нос длинный, — Кадар покосился на Гену и примолк.

— Почему? Речь ведь о судьбе человека идет! — возмутился Гена. — Разве так можно?

— Руководство лучше нас знает, что можно, а что нельзя, — огрызнулся Кадар, посмотрев на Урэкчэнова, который в это время рылся в пухлой папке.