Белая дорога

— Чэт! Амрин![13] — чуть слышно осадил Гена собаку, когда Мойто сильно натянул суумкан. Тот послушно отошел назад, виновато взглянул на хозяина, поджал хвост. Гена осторожно выглянул из-за кустов тальника.

Мертвый олень лежал на прежнем месте, за большим валуном. Но что это? Ну-ка, ну-ка… Половина туши съедена. Вот хитрый какой! Не набросился сразу, а кружил тут долго. Боялся. Гена хорошо замаскировал капканы. А волк все равно их заметил. Судя по следам, долго стоял, обнюхивая снег вокруг туши. Подкрадывался мелкими шажками и сумел-таки протиснуться между капканами. Наверное, чуял человека. Гена представил, как волк поворачивал назад свою лобастую голову, ожидая и пугаясь его. Может, и не так было, хотя говорят, будто волк боится человека. Подойди к нему, допустим, в тот момент, кто знает, как поступил бы зверь. Прочь ли побежал от него или, наоборот, набросился, не желая уступать добычу. Нет, все-таки чувствовал он себя неуютно, раз не съел всего оленя. Видно, только утолил голод и пошел дальше. Вон, помочился возле камня. Значит, решился на далекий переход.

Гену охватила отчаянная досада. Скольких оленей недосчитается совхоз из-за этого разбойника! Почуяв, что за ним охотятся, волк, возможно, уйдет от этого стада. Зато натворит бед в соседних. За ночь отмахает десятки километров…

Вон за тем мысом у небольшого серого валуна, похожего на чум, еще один капкан на волчьей тропе, припорошенный тонким слоем снега. Гена рассчитал все. У этого валуна он заметил вчера желтые пятна волчьей мочи. Волк обязательно должен тут остановиться. А если волчица? Понюхает, морща длинный нос, уловит терпкий дух самца. Будет крутиться тут. И может угодит в капкан. Гена поехал быстрее. К тем капканам, что возле туши, он не подошел. Зачем лишний раз выдавать себя. Посмотрел издали, хватит. Пусть остаются, вдруг пригодятся еще… Подъехал к мысу. Взглянул — и будто оборвалось сердце… Волк попался в капкан. Но все же ушел. Сумел уйти. Опять обхитрил его. Капкан цепями был привязан к камню. Гена, помнится, с трудом насторожил его. Снег вокруг валуна-чума весь истоптан. Рвался и метался здесь волк, рыча от злости, воя от досады и боли. Катался по снегу, грыз железо зубами. Вон сколько на сером снегу желтоватых пятен вперемешку с кровью. Это капала волчья слюна. Долго метался он, проклиная, наверное, себя за то, что так обманулся. Нелегко тягаться с двуногим, наверное, думал он. Поставил капкан, где волк меньше всего ожидал.

Гене приятно было, что расчет его оказался верным. Но какая же сила сокрыта в волчьем теле, раз он сумел разорвать железные цепи и уйти, волоча тяжелый капкан на окровавленных лапах. Гена приободрился. Следы совсем свежие. Можно догнать серого. Мойто рвался вперед, но время от времени встряхивал головой и фыркал, будто брезговал тяжелым духом, исходящим от волчьих следов.

«Дурачок ты, Мойто. Куда тебе с волком тягаться. Маленький ты еще. Не успеешь опомниться, как будешь мешком лежать у его ног, истекая кровью. Не рвись», — мысленно разговаривал Гена с собакой.

Следы повернули на гору. Наверное, хищник, остерегаясь погони или почуяв ее, решил запутать следы. Гена видел, как волк пытался скинуть капкан. Снег вокруг сбивался, замерзали сгустки крови. «Должно быть, выл от боли, грызя холодный металл», — подумал Гена, подмечая, что волк пробирался там, где трудно было проходить человеку. По краям отвесных склонов, где было очень скользко, по густым зарослям лесной чащобы, пробирался ползком. Иногда он отлеживался в тени снегов и деревьев. Зализывал раны. Гена, обливаясь потом, скользя на склонах, рискуя сорваться вниз, обдирая лицо о колючие ветки, упорно шел вперед. Он думал о волке, всматриваясь в каждый куст или темные валуны, которые каждый раз едва не принимал за зверя. «Если волк избавится от капкана, он отомстит. Житья не будет от него бедным оленям. Я должен его догнать», — злясь, протискивался Гена сквозь заросли, не замечая, как до крови царапали его сухие ветки. Учах тянулся сзади, Мойто скулил. Ружье болталось в чехле на левом боку. Что было бы, окажись волк здесь, близко, Гена толком не знал. Вдруг зверь нападет неожиданно? Гена не знал, как поступит в таком случае, но был уверен — сумеет подавить в себе страх.

…Волк устал, он еле волочил капкан. Часто ложился. Гена не думал о том, сколько прошло времени с того момента, как он пустился в погоню. Знал только, что позади осталось несколько переходов по горам: «Далеко ушел, дьявол».

Небо постепенно темнело. Облака лениво плыли, закрывая собой весь горизонт. «Смеркается. Это плохо. Я как-нибудь выдержу, а олень? Выдержит ли он? До дома отсюда ой как далеко…» Гена вдруг вздрогнул. Впереди что-то чернело. Нет, это не волк, следы его пошли дальше. Но что же это? Спотыкаясь на кочках, шагнул вперед. «Капкан! У-шел… у-шел…» — сердце толчками стучало в груди. Только тут впервые за долгий день он почувствовал, как сильно устал, в ногах противная вялость, кружилась голова, ломило в висках. Снег комьями облепил капкан, и он превратился в огромный ледяной чурбан, пропитанный волчьей кровью. Гена в отчаянии пнул его, но даже не сдвинул с места, только удар тупой болью отозвался в ноге. «Надо же, тащить такую махину и так далеко уйти! Вот это сила! — удивился он. — Как же зверь сумел вырваться?» Гена опустился на корточки и принялся рассматривать капкан. «Нужно забрать его с собой, еще пригодится». Он вытащил нож и стал сбивать лед. Лед откалывался большими кусками, и вдруг Гена едва не вскрикнул от неожиданности: в капкане торчала окровавленная волчья лапа. Видно, волк был в отчаянии, выбился совсем из сил, не мог дальше тащить свой груз. Вот и перегрыз окоченевшую лапу, заковылял дальше, не теряя времени. Гена долго глядел туда, где на дальних склонах высоких гор затерялся волчий след. Он понял, что идти вперед не имеет смысла, это все равно что пытаться догнать свою тень. К тому же за теми отрогами, что были впереди, начиналась непролазная, глухая тайга. Там оленьих стад не было. Хоть это пока успокаивало Гену. Как-никак на какое-то время хищник оставит их в покое… Из-за ближнего гольца всплыла голубая луна. Пора возвращаться.

Обратный путь вновь лежал по горам. Гена решил ехать напрямик. По его подсчетам, дорога по речным извилинам займет уйму времени, вряд ли в таком случае к утру доберешься до стойбища. Олень ослабел, Гена больше шел пешком. Он старался не думать об усталости. «Нет, я не устал. Мне легко. Вот какой я бодрый. И снег неглубокий. Чего еще надо?» — внушал он сам себе. Справиться с голодом было куда труднее. Как назло, в голову лезли мысли о еде. Жирные куски мяса, дымящийся чай рисовались в воображении. Он гнал эти мысли прочь, но они лезли и лезли в голову. Тогда он начинал петь, вначале чуть слышно, потом во весь голос. Это на некоторое время помогало, отвлекало от ненужных видений.

Он спускался по склону. Было скользко, то и дело он падал, в коленях чувствовалась противная вязкая дрожь. Внизу, у подножья, лежала узкая речонка, сплошь покрытая по берегам густыми зарослями. Тот берег был обрывистый, скальный. Сейчас Гена спустится, поедет вдоль речки и скоро попадет к Ултавке. А оттуда до дому рукой подать. Гена повеселел. Луна в лесу светила тускло. В сумерках деревья казались великанами. Мой-то неожиданно тявкнул. Гена вздрогнул. Пес рвался в сторону, царапал лапами снег. «Соболь, наверное, юркнул в нору перед его носом, вот и беснуется, дурачок». Гена подошел к бугру, к которому так яростно стремился Мойто. Загривок у пса вздыбился, хвост — колесом. «Хорошая собака будет», — мысленно похвалил его Гена и нагнулся. Это был продолговатый бугорок между тремя толстыми деревьями. Корни и самые нижние ветви почему-то заиндевели больше обычного. Выше инея почти не было. Нежданная догадка вдруг осенила его, резко похолодело в груди. «Медведь! Тут берлога!» — пугаясь, подумал он и неслышно отступил назад. Это от медвежьего дыхания заиндевели деревья. При дневном свете обычно видно, как струится из-под снега легкий, едва различимый парок. «Вдруг проснется! Вот будет беда!» — отходя, Гена косился на болтающееся у седла ружье.

Он не заметил, как и когда успел спуститься вниз к речке. И все оглядывался назад. Куда подевались усталость и голод? Гена не чувствовал их. Его состояние, видно, передалось и оленю. Он зашагал вдруг легко и бодро…

Разом залаяли все собаки. Мойто приосанился, затрусил горделиво. Еще издалека меж деревьев засветились огни палаток. Это свет свечей пробивался сквозь брезент. Гена удивился, что люди до сих пор не легли спать. Когда он подъехал, навстречу ему выскочил Кеша, за ним Кадар, Нюку, женщины. Кеша отвязал Мойто от седла, дал собаке несколько больших кусков мерзлого мяса. Мойто завилял хвостом и, поскуливая от удовольствия, принялся за угощение. Он тоже сильно проголодался за день.

Оказывается, никто в стойбище и не ложился спать. Все ждали Гену. Капа с Кэтии тормошили мужей, обеспокоенные его долгим отсутствием.

— Приедет, — отмахивался Кадар. — Куда денется?

— Гена не пропадет, — успокаивал Кеша скорее себя, нежели Кэтии. — Такой парень — что с ним может случиться?

Нюку молчал.

И вот Гена наконец вернулся. Все облегченно вздохнули.

— Где пропадал? — набросился на него Кеша. — Мы тут не знали, что и подумать…

— Напугал-то как, — вздохнула Кэтии.

— Долго, долго бродишь, парень, — сурово сказал Кадар.

— Почему не спите до сих пор? — в свою очередь спросил Гена.

— Какой сон, когда человек исчез и не знаешь, жив ли он, — затараторила Капа.

— Собирались тебя искать, — улыбнулся Нюку.

Гена воспринял слова людей двояко. С одной стороны, он был растроган тем, что о нем заботились. С другой — было неудобно, что он отнял у них несколько часов короткого ночного отдыха.

Кэтии подала ужин. Все замолчали, — пусть парень утолит голод. За чаем Гена подробно рассказал о своей погоне за волком. Показал капкан. Подержал его возле печки, — пусть металл хоть немного отойдет, иначе голыми пальцами до него не дотронешься.

Из рук в руки передавали оленеводы капкан с волчьей лапой. Удивлялись размерам, чертыхались по поводу такой неудачи.

— Матерый был самец, — заключил Кадар. Он долго вертел лапу в руках, потом бросил ее к дверям, вытер тряпкой руки.

— Чуть-чуть не успел. Жаль, упустил добычу, — вздохнул Нюку.

— Надо было с утра ехать, а ты пока к оленям… Тогда не опоздал бы, — упрекнул Кадар. Он понял, какая удача ускользнула из рук. Сколько было бы разговоров по всему совхозу, мол, бригада Кадара вновь отличилась, добыла матерого волка.

Гена не стал оправдываться. Он знал, что его подвел верховой олень. Будь на его месте другой, более сильный и ходкий, возможно, он и настиг бы волка.

10

За последние дни Нюку как-то осунулся, посерел лицом, глаза ввалились. Сам он ни о чем не говорил, ни на что не жаловался. Днем, как все, пас оленей. А ночью долго ворочался на шкурах, стонал и покашливал.

— Заболел, что ли, Нюку? — как-то вечером спросил Гена.

— Простыл, однако, — вяло ответил тот, дотрагиваясь худыми руками до впалой груди. — Тут что-то покалывает.

— Поезжай-ка в поселок к врачу, пока не поздно.

— А олени? Кто за меня их пасти будет?

— Как кто? Я попасу. Поезжай, Нюку.

— Обожду маленько, — Нюку благодарно взглянул на Гену. «Добрый, как отец. Тот тоже всю жизнь заботился о людях. Отдавал последнее. Вот и сын теперь по его стопам идет», — думал он, проникаясь нежностью к сыну своего друга. Сам Нюку был отцом семерых детей. Жена в больнице санитаркой работает. «Кто их будет кормить, одевать, если не я?»

— Есть лекарство хоть какое-нибудь? — прервал его мысли Гена.

— Где-то были таблетки. Но что-то не помогают они, — поморщился Нюку, сдерживая приступ кашля. Лицо его от напряжения стало багровым.

— Нет, тебе надо ехать лечиться. Я скажу Кадару.

— Медвежьего жира или желчи бы. Но где их взять? Легче, наверное, золото найти, — тяжело вздохнул Нюку.

— Медвежий жир помогает, да? О желчи я знаю.

— При ожогах, когда отморозишь ногу или руку — очень хорошо помогает. Намажешь пару раз — как рукой снимет. Я сам испытал, — оживляясь, ответил Нюку.

— Интересно.

— При простуде тоже. Медвежий тяран пробовал?

— Нет. А что это такое?

— Из медвежьих внутренностей делается. Нарежут на мелкие куски почки, печень, добавят жир, потом перемешают и жарят в котелке. Поешь маленько, глядишь, усталости как не бывало. Наши предки тем и жили. Редко болели.

— Да-а, — Гена задумался. Он вспомнил про медвежью берлогу. Никому не сказал о том, что видел. Просто, рассказывая о волке, будто невзначай спросил, что за речка бежит с гор в Ултавку. «Это Медвежья речка», — ответил Нюку. «А почему она так называется? Медведей там много, что ли?» — «Давным-давно медведь тут сожрал одного охотника. С тех пор так речку и зовут…» — «Надо же!» — удивился Гена, представив себя на месте того охотника. «Теперь медведей здесь нет. Одно название только осталось», — успокоил его старик. «А медведь-то есть!» — про себя воскликнул Гена, но вслух ничего не сказал.

— Медведь — добрый зверь, — вдруг оживился Нюку. — Хочешь, расскажу одну легенду про медвежью доброту?

— Конечно, хочу.

Нюку покурил. Посидел, собираясь с мыслями…

— Было это давно. По здешним горам кочевал один род эвенов. Однажды женщина пошла в лес за дровами. Наступил вечер. А ее все нет. «Куда пропала моя жена? Когда подаст мне мяса? Я голодный», — забеспокоился муж. «Заблудилась, однако, наша сестра», — заволновались ее братья. Проходит ночь. Наступает утро. А женщины все нет и нет. Пошли искать. Все обшарили вокруг, но тщетно. Даже следов не видно, будто она улетела или испарилась. Поплакали, погоревали сородичи, поискали еще немного и откочевали дальше. А женщина-то жива была. Она действительно заблудилась. Сначала увидела ягоды. Их полно было. С каждого куста сочная голубика манила. Она позабыла про дрова. Идет и идет, собирает ягоды. Не знала, сколько времени прошло и куда она попала. Только видит, что стоит посреди дремучего леса. Солнце зашло, темное небо вверху, звезд нет. Заплакала и стала звать мужа, братьев. Только эхо дразнило ее из глубины темного леса. Пошла искать дом свой. Идет и плачет. Все слезы выплакала. Дни и ночи шла. Так устала, что еле передвигала ноги. Вдруг провалилась в какую-то яму. А там, чувствует, теплым-тепло. Легла на что-то мягкое и уснула мертвым сном. Не помнит, сколько спала. Проснулась и видит: спит она в обнимку с медведем. Оказывается, свалилась в медвежью берлогу. Как он не сожрал ее? Деваться, однако, некуда, так и осталась с медведем. Миновала зима. Вышли они из берлоги и пошли по тайге. Он впереди, она сзади. Тут повстречались им люди. Те, недолго думая, выхватили копья и с трех сторон пронзили насквозь медведя. Женщине стало жалко его. «Не показывайте мне его голову», — попросила она… Вот и все. Добрый был медведь.

Нюку умолк. Гена тоже молчал. Он сейчас думал не о том медведе, который спас женщину и которого убили далекие предки, он с жалостью смотрел на самого Нюку. Как вернуть ему прежнюю силу? Не хотелось, конечно, трогать медведя. Пусть бы спал. Никому не мешает. Все-таки он — краса тайги. Но, с другой стороны, Гена знает о целебных свойствах медвежьего жира и желчи. А тут человек на глазах тает… Что делать?

Утром, когда Кеша пошел за упряжными оленями, Гена отправился к Кадару.

— Знаешь, Кадар, там, на Медвежьей речке, я видел берлогу.

Кадар, прищурившись, молча смотрел на Гену. Не верил сказанному. Думал о чем-то.

— Когда? — наконец хрипло спросил он.

— В ту ночь, когда гонялся за волком.

— Это точно?

— Точно.

— А почему сразу не сказал?

— Как-то сомневался. Честно говоря, даже не хотел никому говорить.

— Эх ты… Это же большая удача. Не каждому дано такое увидеть, — заволновался Кадар, задышал шумно. — Надо ехать. Сегодня же.

— Я тоже так думаю. Только не надо говорить Нюку, он болен.

— Ладно, Гена. Мы вдвоем. Кеша пусть в дэлмичэ идет. Нюку, говоришь, болен?

— Да. Кашляет все время. Ночью стонет, спит плохо.

— Я тоже замечал. Ну, приедем — разберемся.

С улицы зашла Капа и сразу заметила перемену в лице мужа: — Что с тобой?

— Нет, ничего. А что?

— Ты какой-то взбудораженный, как… — она взглянула на Гену и умолкла, не договорила. Улыбнулась своим мыслям. Она хотела подшутить над Кадаром, сказать, что он как олень в пору гона. Но тут Гена сидит. Неудобно при постороннем такие вольности допускать, может, еще не так поймет…

— Кажется, опять волки, — невозмутимо ответил Кадар.

— Опять?

— Да. Поедем посмотрим. Приготовь-ка еду.

С горы раздался голос Кеши. Он погонял оленей. Гена вышел на улицу и услыхал легкий звон оленьих рогов, шуршанье морозного воздуха — дыхание животных и поскрипывание снега под их копытами.

— Гена, как поймаем оленей, приходи, поедим и поедем, — из палатки сказал Кадар.

— Ладно, — отозвался Гена, следя за оленями, которые привычной рысцой дружно текли к палаткам. Оленей загнали в кораль. Их немного, около сорока. Тут только упряжные и ездовые.

— Кеша, ты поезжай к дэлмичэ. Наведайся только. Как они там? Нет ли волков? Ладно? — распорядился Кадар.

— Хорошо, — согласился Кеша. Он сильно вспотел, от него валил пар.

— А я с Геной на Медвежью речку съезжу. Поразведаем кое-что, — вновь уклонился Кадар от прямого признания. Гена почувствовал себя неловко перед другом. Плохо, думал он, что они делают это тайно. Кешка, конечно, потом обидится. Может, и он хочет принять участие в охоте. Это же такой редкий случай. С другой стороны, кому-то нужно и в дэлмичэ съездить. Вдруг там волки. Он про берлогу никому не сказал бы, если б не болезнь Нюку, из-за него открылся. Правда, самому старику не намекнул даже. Зачем зря обнадеживать человека? Вдруг неудача постигнет или еще что-нибудь. Мало ли что бывает в тайге.

— Кеша! — позвал он друга, запрягая оленей в нарту.

Кеша подошел.

— Вот какое дело вышло… Нюку заболел… — тихо сказал Гена.

— Вижу, весь исхудал, бедняга. А чем помочь — не знаю.

— Медвежьего жиру или желчи бы ему достать…

— Да ты что? Где ж их достанешь? — Кеша удивился наивности друга. — Это теперь большая редкость, дефицит, как русские говорят…

— Я, кажется, в тот раз на берлогу наткнулся. Хотим поехать проверить.

— Я тоже с вами! — Кеша весь загорелся, глаза вспыхнули, румянец выступил на бледных щеках.

— Слушай, тебе же бригадир велел съездить к оленям…

— Э, пусть один день останутся без присмотра, — махнул рукой Кеша. — Что с ними сделается?

— А вдруг волки?

— Нет, не будет волков. Я с вами поеду!

— Кеша, прошу тебя, пойми. Видишь, человек болен. Если б не он, я не стал бы трогать спящего зверя. Ты поезжай к оленям. Надо же кому-то из нас здесь остаться. На Нюку-то надежды почти никакой.

— Ладно, поезжайте, — вяло согласился Кеша. И видно было, что согласие это далось с трудом. Нелегко подавить в себе азарт охотника.

Гена чуть слышно вздохнул и благодарно, с жалостью посмотрел на удаляющегося Кешу, на его маленькую, легкую фигурку…

— Гена, чай остывает! — крикнул Кадар.

Гена взглянул на Кешину палатку и увидел, что друг стоит на пороге, смотрит в их сторону.

«Обиделся, — решил Гена. — Но что же делать?»