Белая дорога

— Почему ушел-то? Не захотел тут с нами пургу глотать. Ему, вишь ты, все не так. Отцы-деды наши жили, оленей пасли, ничего не имели, а ему удобства надобны.

— Но ваша бригада, Нюку, всегда передовой была. А ты говоришь, что уход за оленями слабый. Как же так получается?

— Все зависит от бригадира. Кадар даже камень заставит работать, если захочет. Я о других говорил. Бригад в совхозе много, — не растерялся Нюку.

Гена почувствовал, что тот что-то недоговаривает.

— Но что же он не заставил работать Степана? — Гене не верилось, что Степан испугался трудностей. Он с детства к оленям приучен, тайгу как свои пять пальцев знает. Все считали, что из него настоящий оленевод выйдет. Неужели ошиблись? Нет, тут что-то не так. Надо бы поговорить с бригадиром…

— Степана? — Нюку лежал на спине, заложив за голову руки. — Они иногда чуть не дрались.

— Из-за чего?

— Все из-за книг. Степан читал, а Кадар вырывал книгу из рук.

— Уму непостижимо!

— Кадару по душе, когда пастух во время дежурства от оленей ни на шаг не отходит. А Степан летом ухитрялся даже в стаде читать.

— Слушай, Нюку, Степан не рассказывал о себе?

— О чем же ему рассказывать, я ведь его еще с люльки знаю…

В палатку заглянул Кеша:

— Пойдемте ужинать. Ждали-ждали, а вас все нет…

С тех пор как волки перестали тревожить, пастухи дежурят в дэлмичэ[9] по очереди. Двое с утра уезжают к оленям, оставшиеся дома занимаются каждый своим делом. Хозяйство кочевой бригады вроде бы небольшое, но и оно отнимает довольно много времени. Надо дрова готовить на растопку? Надо. Вон какой мороз, аж деревья стонут. Но не всякое дерево, попавшееся под руку, торопишься спилить. Какой жар, к примеру, от трухлявого? Один пепел. Сырое тоже не годится. Пока оттает, пока сохнуть будет в жарком нутре печки, в палатке окоченеть можно. Вот и ищут люди сухостой. Он, как распилишь, наколешь, вспыхивает мгновенно и с веселым треском горит в печке, согревая и радуя душу. В палатке становится жарко. Когда тепло в жилье, всякие невзгоды переносятся легче. Но кроме дров надо ведь и лед заготовить на речке… А как же! Как без воды? Не будешь же, словно последний лентяй, черпать снег в чайник возле палатки. Непременно нужно осмотреть и нарты: вдруг понадобится полозья сменить или подправить, подтянуть покосившиеся, как стариковские зубы, ножки. Такая предусмотрительность в тайге вовсе не лишняя — хорошие нарты не подведут невзначай.

…Гена долго искал сухостой по берегу речки Ултавки. Вообще-то сухих дров много. Но он проезжал их, словно бравый парень мимо невзрачных девиц. Он искал огонь-дерево, настоящий сухостой.

Когда он вернулся с дровами, воздух уже погустел. Наступали сумерки. Кадар, Капа и Кеша тоже приехали. На привязи метались упряжные олени.

Нюку сидел перед печкой и точил нож. Он мельком взглянул на вошедшего Гену. Ввих, ввих, — резало воздух монотонное шипенье бруска.

— Куда собрался, Нюку? — спросил Гена, удивленный его сосредоточенностью.

— Никуда. Куда ехать, скоро ночь, — не поднимая головы, ответил Нюку.

— А нож зачем точишь?

— Чалмы[10] поедим, — Нюку осторожно провел пальцем по сверкающей стали. — Говорят, нет худа без добра. Оленя привели. Сейчас колоть будем.

— Какого оленя? — Гена не понимал. — Зачем оленя забивать? Мяса-то пока хватает.

— Кадар так велел. Снова волки нас отыскали.

— Зарезали много? — тревожно спросил Гена.

— Не знаю. Наши не нашли ничего. Наверно, в лесу где-нибудь загрызли. Только одного оленя и привели. Волк схватил его за ляжку, да тот, видать, отбился. Однако крови потерял много. Все равно подохнет, лучше уж заколоть, — сказал Нюку, натягивая арбагас.

Пошли вместе. Гена узнал оленя. Когда он впервые приехал в дэлмичэ, то сразу заприметил его. «Чей олень?» — спросил у Кеши. «Совхозный, необученный», — ответил тот. Гена захотел его поймать и обучить для упряжки, но Кадар не разрешил. Правда, он ничего не сказал Гене. Только хмуро взглянул и отошел в сторону. Но и без слов все было понятно.

Олень был серой масти. С широкой сильной грудью. Из левой ляжки тихо капала кровь. Он слегка дрожал. Гена осторожно подошел к нему. Олень вздрогнул, резко замотал головой. Гена заметил, что копытами он наступал на землю.

— Нюку, подожди. Смотри, сухожилия целы. Я поговорю с Кадаром. Попробуем-ка его вылечить…

— Э, толку мало, — Нюку с досадой махнул рукой.

— Не трогай его, я сейчас, — и Гена побежал к палатке бригадира.

Кадар, обливаясь потом, пил чай. Печь в палатке багрово накалилась.

— Садись, Гена, чаю попей с нами, — предложил хозяин, взял полотенце, старательно отер пот с раскрасневшегося лица.

— Редко заходишь, — мягко упрекнула Капа, наливая ему чай.

— Некогда как-то, — смутился Гена.

— Правда, некогда, парень ты работящий, старательный, — похвалил бригадир.

— Кадар, я по делу к тебе.

— Да?

— Оленя Нюку забить собирается…

— Это я приказал. А что? — Кадар прищурил узкие свои глаза и пристально посмотрел на Гену.

— Давай его оставим.

— Не-ет, — Кадар мотнул кудлатой головой. — Все равно подохнет.

— Сухожилия целы… Может, и обойдется… подлечим…

— Нет, Гена. Невыгодно это.

— Да почему? Наоборот, выгодно, если его сохраним…

— Э-э, не понимаешь ты ничего, молодой еще…

«Что тут понимать? — подумал Гена. — Оленя можно спасти. Зачем уподобляться волкам? Мы же люди!»

— Ты чего упрямишься? Уступи парню, — вдруг вмешалась в разговор Капа.

— Олень сейчас жирный, упитанный. Живого веса сколько даст? — спросил Кадар, не обращая внимания на слова жены. — Около двух центнеров, — ответил он сам себе, — мы мясо в совхоз сдадим…

— Жаль мне его. Такой красавец!

— И мне жалко. Но что поделаешь? Надо же план выполнять.

— Но пойми, Кадар, олень ведь чудом спасся… Пусть живет…

Кадар молча уставился на своего пастуха. Он видел в его глазах мольбу. «Слабак. Побледнел даже. Какой из него оленевод, если он такой жалостливый», — думал он, следя за выражением лица Гены.

— Если подохнет, я заплачу…

— Ха-ха-ха, — вдруг громко захохотал Кадар. И долго смеялся, вытирая выступившие на глазах слезы. Гена стиснул зубы, насупился, но промолчал. Шагнул к выходу.

— Обиделся?.. Ох, умора! Ха-ха… Подожди, — сквозь смех с трудом проговорил Кадар. — Ладно. Пусть будет по-твоему, — усмехнувшись, сказал он.

Нюку уже отделил оленя от остальных. Стоял возле него с ножом. «Как палач!» — неприязненно подумал Гена.

— Нюку, не надо! Договорились! — крикнул он и замахал руками.

Железная печка в палатке медленно остывала. Сквозь зазоры в дверце видны были багровые угольки. Пламени уже не было. Но огонь из последних сил цеплялся за почти прогоревшие дрова, не хотел гаснуть. Он ежесекундно менял оттенки: то вдруг вспыхивал золотистыми искорками, то взрывался язычком синего пламени, но тут же замирал, и темные зигзаги теней стремительно проносились над ним.

Гена лежал на оленьих шкурах и неотрывно смотрел на огонь. Нюку давно уснул. Вот у кого нет никаких забот. Только коснулась голова подушки, тут же храпит. А Гене не спится. Следит он за тлеющими угольками и словно видит перед собой оленя серой масти: его жизнь тоже похожа на эти угли. С вечера они горели ярко, трепетали радостно, пламя будто плясало на них. Но вот дрова догорели, остались одни угольки, и те скоро потухнут. Олень тоже до вчерашнего дня был полон сил. Носился с гордо вскинутой головой по снежным просторам. Мы любовались его тяжелыми ветвистыми рогами. И тут напали волки. Наверное, застали врасплох, и он, отстаивая свою жизнь, кинулся на них. Может, так оно и было. Бывали же такие случаи. Волк успел-таки цапнуть его за ногу, но олень вырвался. Не удалось хищнику порвать сухожилия. Случись это, бедняге уже не уйти. Волк с ходу впился бы ему в горло. Теперь олень хоть и ушел от своего врага, но сильно ослаб, как эти потухающие угольки…

Первые недели работы почему-то не принесли той долгожданной радости, какую Гена ожидал испытать. Почему? Что случилось? Нет, он не испугался работы. Он привычен к любому труду. Может, скука напала? Но скучать тут некогда. С утра до вечера крутишься и не замечаешь, как прошел день и наступил вечер. А вечерами — книги. Тогда что? Отчего такая неудовлетворенность? Причиной были олени. Опять олени. Из-за них рвался сюда, в эту холодную палатку. Из-за них же страдает. Почему, спрашивается? Он увидел в стаде разных оленей: и молодых, крупных, как этот, спасенный им, и старых, каких очень много, и покалеченных, и трехкопытых после летних болезней. Увидел молодняк, здоровый, крепкий. Из такого молодняка со временем добрые олени вырастут. Это хорошо. Но мысль о старых, больных оленях тупой болью кольнула сердце и омрачила душу. Гена все эти дни недоумевал: как Кадару удается каждый раз выходить победителем, быть первым среди всех бригад с такими оленями? Как удается ему в годовых отчетах показывать всех оленей живыми, а средний живой вес каждого — выше, чем в остальных бригадах? Как получается, что и мяса он сдает государству больше всех? Как?

Что-то концы с концами не сходятся.

На следующий день эти мучившие его вопросы он задал Кадару. Они верхом на учахах объезжали стадо. Ехали рядышком по утрамбованному снегу, по следам оленей. Гене показалось, что Кадар на какую-то долю секунды смутился.

— Олени у нас как олени. Рогатые. Разномастные, — сказал он и покосился на Гену, не зная, по какому руслу пойдет разговор дальше.

— Но почему так много хилых, низкорослых?

— Ты только это увидел? — в узких глазах Кадара на миг промелькнул и погас злой огонек.

— Что тут видеть? Вон же они ходят, — не заметив этой злости в глазах бригадира, Гена указал палкой на старую худую важенку с впалыми боками. Рядом с нею пасся такой же тощий буур[11].

— У Болгитина при сдаче в госзакуп самые тяжеловесные олени, — самодовольно улыбнулся Кадар.

— Как же ты этого добиваешься?

— Разумеется, эту важенку и того буура я на мясо не сдам. Что с них толку? Они веса не дадут, — не таясь, ответил Кадар.

— А если их откормить, потом сдать?

— Возни много, — усмехнулся бригадир.

— Куда же ты их денешь?

— Как куда? Пусть пасутся пока. Потом в другие стада передадим.

— В нагульные?

— Ну да. Я сдам в госзакуп вот таких, — Кадар горделиво кивнул на двух грузных быков-хоров с мощными ветвистыми рогами. Гена всегда радовался, глядя на таких оленей. Вот какие олени нужны под седло, в упряжки, вот каких надо выращивать сотнями, тысячами! Тогда и традиционный северный транспорт получит развитие, и мяса больше станет.

— Ну что? — с победным видом спросил Кадар, видя, как загорелись глаза у парня.

— Неужели тебе не жалко их? — тихо спросил Гена.

— Государству мясо нужно, — коротко ответил бригадир и отвернулся.

— Не спорю, нужно. Но, по-моему, ты ошибаешься!

— Ошибаюсь?! Это я-то, Кадар Болгитин?! — он удивленно вскинул брови. — Ты что-то путаешь, парень…

— Я бы не пускал под нож таких оленей, — сказал Гена, следя взглядом за удалявшимися быками.

— Вот дурак, — Кадар с досадой сплюнул на снег. — Хотел бы я посмотреть, как бы ты тогда план выполнял.

— Выполнял бы, — не смутился Гена. — Я бы сдавал в первую очередь вот таких доходяг, — Гена снова указал на тощих оленей.

— А на самых упитанных и крупных молился бы? — съязвил Кадар, выщипывая с усов ледяные сосульки.

— Если умело кормить, эти доходяги дадут и нужный вес, и мясо, знаешь какое? Высший сорт, — упрямо стоял на своем Гена. — Ничуть не хуже, чем у тех.

— Сказки это, Гена. Кто с ними возиться будет? И так некогда…

— Нет, не сказки. Ведь Оран, наш сосед, так и поступает.

— Оран! Знаешь ли ты, ученый человек, во сколько обходятся государству эти комбикорма, за которые ратует твой Оран?

— Знаю.

— Тогда зачем споришь? Настоящий оленевод тот, у кого олени нагуливают жир на естественном корме, кто трудится в поте лица, не зная ни отдыха, ни сна. А комбикорм? Это слишком легкий путь. Это не по мне.

— По-моему, ты чего-то не понимаешь, Кадар.

— Не учи меня, — огрызнулся тот. — Станешь бригадиром, тогда… — он не закончил и, даже не оглянувшись на Гену, тронулся вскачь. Все кипело в душе Кадара: «Что он понимает? Без году неделя в стаде, а возомнил себя эдаким опытным оленеводом. Взбрело им с Ораном кормить оленей мукой. Комбикорм ведь тоже мука. Зачем такая роскошь? Олень жил до сих пор без муки, проживет и дальше. Каждый год я давал план. Не-ет, Болгитин никогда не сдаст худое мясо. Он не обманет государство. Люди привыкли видеть меня в победителях. Оран, говорят, перед убоем откармливает оленей. Ну и что из этого? Мои туши все равно окажутся тяжелее при взвешивании и намного жирнее. Рано меня со счетов списывать. Я еще покажу, каков Болгитин! Слабых, худых оленей, которыми сегодня тыкал этот молокосос, отделю и перегоню в откормочные стада. Там пусть делают с ними что угодно. Захотят — пусть откармливают, не захотят — тоже их дело. У меня к этому времени будет точная разнарядка Архипа Степановича, скольких тощих оленей перегнать. Я уже давно прикинул. Вместо них получу из других стад здоровый молодняк. Сам выберу. За такую помощь как не отблагодарить Урэкчэнова?! А этот смотрит на меня как на жулика. Прямо ничего но говорит, но я сердцем чую. Вот навязался на мою голову… Коли ему так Оран нравится, пусть уходит к нему. Держать не стану. Архип хоть и друг, а тоже тут виноват — не мог другого послать, писал же ему… Не понял, что ли? Как этот приехал, Кешка и то изменился. Может, что выпытал у Кэтии? Или Гена ему намекнул. Не зря же в этот раз Кэтии вздрагивала при каждом шорохе. Тогда мне и самому показалось, будто кто-то ходил возле палатки, но разве устоишь, когда рядом такое жаркое тело? Потерял я тогда голову. Но хороша была Кэтии…» Кадар постепенно остывал, неприязнь к молодому оленеводу отступила на второй план.

В свою очередь Гена тоже размышлял: «Обиделся? Из-за чего? Из-за того, что я пытался что-то понять, разобраться? Я, видно, задел его самолюбие. Какой-то новичок, ничего толком не знающий об оленях, а норовит встать выше его. Может, он так думает? Но я не покушаюсь на его авторитет. Наоборот, я рад, что в совхозе есть такой опытный оленевод, как Кадар. Я и раньше всегда гордился им, когда о нем писали в газетах, рассказывали по республиканскому радио, телевидению. Работу он любит, ничего не скажешь. Неужели успел привыкнуть к славе и теперь как кровное оскорбление принимает всякое маломальское замечание? Беда, если так. Неужели ему кажется, что только он умен, только он силен, а все остальные — сплошная серость? Я замечаю, как меняется его отношение ко мне. Разве он не видит, что я честно отношусь к делу? Но вижу его просчеты. Умолчать о них? Нет, я привык говорить прямо. Кадар это знает. Но вот что странно — он всю жизнь живет среди оленей и нисколько их не жалеет. Под нож отдает самых лучших, здоровых. Ему, видите ли, план выполнять надо. В поселке и раньше об этом поговаривали, но я не верил. Думал, от зависти на него клевещут. А нынче он сам признался. Сколько оленей так погубили? Эх, оставить бы их в живых, сохранить потомство! Какими красивыми и сильными стали бы наши стада! Не мучились бы оленеводы, выбирай любого из тысячи и обучай для езды. Верхом ли, на нарте ли — такой олень всюду хорош. Надо убедить Кадара. Конечно, от тощего оленя толку мало. Одни убытки. В этом Кадар прав. Но почему он не хочет понять простую истину: самые худые олени всего лишь за месяц-полтора нагуливают жир, набирают вес, если правильно организуешь откорм. Вот где верный и прямой путь к улучшению породы. А Кадар и слушать не хочет. Как его понять? В других совхозах давно так поступают. И у нас тоже. Оран, к примеру. Не зря многие к нему тянутся. Даже Кеша проговорился, что хотел бы перевестись к Орану, но Кэтии противится, не хочет уезжать отсюда, мол, Капа ее удерживает… Так ли? Эх, Кеша, Кеша! Бедняга… Может, я ошибаюсь? Тогда, в ту ночь, когда его не было… или мне показалось? Как хотелось бы, чтоб я ошибся…»

Размышляя так, Гена еще долго ходил по пастбищу. Олени паслись небольшими группами по всей ложбине между окружающими ее горами. Они не дичились его, подпускали к себе вплотную. Лишь поднимали головы и с любопытством поглядывали своими ласковыми бархатно-черными глазами. «Признают уже», — от этой мысли на сердце стало теплее.

9

Два дня шел легкий мягкий снег. А сегодня перестал. На снегу Гена увидел отчетливые волчьи следы. Он спешился с оленя. Следы-то какие! Самец, наверное. Стаю оставил, а сам, выходит, на охоту отправился? Шаг широкий, размашистый. Недалеко отсюда, в верхних тальниках, позапрошлой ночью волк зарезал одного олешка из молодняка. Оставил почти целым. Только выхватил печень, налакался горячей крови и затрусил дальше. Гена вчера поставил там три капкана. Особых надежд, конечно, не питал, зная, насколько осторожны теперь волки. Но вдруг? Попытка не пытка.

И вот волк шел точно туда. Гена погнал оленя по следам зверя. Ехал стороной, но не упускал их из виду. Мойто, его пес, чуя волчий дух, зло урчал, шерсть на загривке встала дыбом, и он сильно тянул суумкан[12]. Гена его не отпускал, боялся, что глупыш попадет в капканы, поэтому и держал на поводке. Мойто принадлежал раньше Степану. Тот оставил его, совсем маленького, в стаде. Гена пожалел собаку, заметив, как целыми днями Мойто лежал возле палатки, привязанный к коряге. Стал за ним ухаживать. Специально припасал для него кости, а то и куски мяса. Пес быстро привык к нему. Подпрыгивал, ластился, обнюхивая руки, порывался лизнуть лицо, выказывая свою собачью преданность. Теперь Гена стал брать его с собой на дежурство, пусть малыш обучается работать в стаде.