Помоги проекту - поделись книгой:
— Ладно, хватит вам. Поговорим о делах, — заведующий раскрыл папку, взял в руки несколько исписанных мелким, убористым почерком листочков с какими-то табличками внизу.
Образования у Урэкчэнова, по нынешним понятиям, не было. Пять классов всего. Во время войны пришлось ему бросить школу: надо было помогать матери растить младших сестер и братьев. Да и в колхозе каждые рабочие руки тогда на счету были. Сначала он пас оленей, кладовщиком состоял в поселке, потом стал даже председателем колхоза, ненадолго, правда. Бухгалтер ему попался дотошный — обнаружил однажды приписки, такой шум поднял: дело до района дошло. Урэкчэнову — выговор по партийной линии и из председателей долой, понизили в должности. А вскоре колхоз ихний в оленеводческий совхоз реорганизовали, и стал Урэкчэнов заведующим оленеводческой фермой.
С тех пор много воды утекло. Время — судья суровый, безжалостный. Был когда-то Архип Степанович молодым да стройным, теперь располнел, волосы поседели, на мясистом лице, словно оленьи тропы, морщины, морщины… Многие в совхозе его не любили — за черствость, за безмерную грубость, за надменность… Но, как бы там ни было, дело свое он знал, потому и терпели его высокомерие и бахвальство. А он — чем больше на него наград всяких, премий сыпалось, тем выше нос задирал.
Сейчас, в палатке Кадара, он говорил гладко, ни разу не запнулся. По бумаге не читал. Судя по его оценке, дела в бригадах обстояли неплохо. Потери в целом небольшие, и руководство надеется, что государственный план совхоз выполнит с честью. Потом долго распространялся о дисциплине, назвав Степана дезертиром.
— Сохранность поголовья в вашей бригаде, как всегда, — хорошая. Вы славно потрудились, — при этом он выразительно посмотрел на Кадара. А Гена удивился: «Как же так? Они ведь не смогли от волков отбиться… Потери, безусловно, есть, и немалые… Почему Урэкчэнов молчит об этом?» — Теперь дело за сдачей мяса. Руководство уверено, что вы и тут не упустите завоеванных позиций, что деловой выход будет высоким, — такими словами он закончил свое выступление, вытащил платок и обтер вспотевший мясистый нос. Гена улыбнулся, вспомнив о прозвище Урэкчэнова — «Деловой выход». Тот в каждом докладе обязательно упоминал о деловом выходе тугутов[14].
— Ну как, не подкачаем? — Кадар обвел всех испытующим взглядом.
— Какой разговор! — откликнулся Кеша.
— Конечно! — весело добавила Кэтии, и Гена заметил, как бригадир обернулся в ее сторону, как заблестели у него глаза.
— Завтра жаркий денек предстоит. Надо будет перегнать стадо в кораль, отделить тех оленей, что пойдут в госзакуп…
— Заодно и контрольный пересчет сделаем, — сказал Урэкчэнов.
— Это само собой, — кивнул Кадар.
— Ну, если вопросов нет, можете расходиться, — распорядился заведующий фермой, — Мы тут с Кадаром прикинем предварительно…
— Архип Степанович, я опять о Степане, — прервал его Гена. — Спросить хочу…
Урэкчэнов нахмурился, но все же сказал:
— Спроси, коли сумею — отвечу.
— Вы говорили, что Мучитов, мол, конченый человек…
— Да, говорил.
— Не рано ли такие выводы делать?
— Нет, не рано! Некогда нам с пьяницами возиться. Нам план надо давать! О Продовольственной программе слыхал?
— О программе слыхал. И полностью одобряю. Но… не спешим ли мы? Как бы нам в погоне за планами и в самом деле человека не потерять!
— Знаешь что… — досадливо сморщился Урэкчэнов, — давай сегодня об этом не будем… Ей-богу, не до того…
— Ладно. Сегодня не будем, завтра не будем. Нам всегда некогда, когда речь о судьбе человека идет, — вспылил Гена. — А послезавтра посмотрим — планы-то выполнять не с кем! Сейчас на Степана рукой махнем, потом на другого, на третьего…
— Ну и что ты предлагаешь? — Урэкчэнов резанул его взглядом.
— Надо с ним еще раз поговорить… Я Степана с детства знаю и не считаю, что он конченый! Почему он уехал из стада, Кадар? — Гена повернулся к бригадиру. Тот побагровел, промолчал сначала, потом буркнул:
— А я почем знаю? К бабам небось потянуло…
Капа тихонько толкнула его в бок. Урэкчэнов ухмыльнулся.
— А я думаю, что это не так! И мы обязаны разобраться…
— Ты не путай! — закричал Урэкчэнов, не сумев обуздать свою злость. — Совхоз — не детский сад! Нянчиться тут с каждым нам некогда!
— Но Степан Мучитов — не каждый. Он потомственный оленевод, как и мы с вами. Если такие ребята будут уходить из бригад, кто у нас оленей пасти станет? Долг каждого бригадира не только в том, чтобы «деловой выход» (Гена умышленно, с явной издевкой повторил сейчас это изречение) высоким был, но и в том, чтобы замену себе вырастить! А вам, видишь ли, нянчиться некогда! Да в няньках никто из нас, молодых, не нуждается… Но и несправедливость мы терпеть не намерены! Я догадываюсь, почему Мучитов ушел…
Кадар сидел весь красный, с перекошенным от злости лицом. На скулах Урэкчэнова желваки заходили, руки были сжаты в кулаки. Женщины замерли, обе уставились на бригадира.
— Ладно, кончайте спорить! — Кеша поднялся. — К оленям пора. Пошли, Гена. — И первым направился к выходу.
— И правда, — вскочила Капа. — Давайте лучше чай пить! У нас гость все-таки. Эй, Кадар, Архип Степанович, будьте к столу! Гена!
Геннадий вслед за Кешей вышел на улицу. Но в стадо он не пошел. Ноги сами понесли его в сторону невысокой пологой сопки, стоявшей неподалеку.
Было темно. Но от белого снега и холодного мерцания далеких звезд струился слабый, трепетный свет. Впереди, на сопке, он различил силуэты деревьев, занесенных снегом; нижние ветви их сильно прогнулись под тяжестью пышных шапок. Они напомнили ему безмолвных, равнодушных людей, закутавшихся в доху и безропотно несущих какую-то невеселую ношу. «Степка и Кешка такие!» — подумалось вдруг. И идти дальше, к этим деревьям, ему расхотелось; он повернул к своей палатке.
В палатке было холодно. Гена, не раздеваясь, присел на корточки, пошуровал оттурэком[15] в печи, стараясь оживить едва тлеющие угольки. Потом подбросил сухих поленьев. Долго сидел, глядя на разгорающееся пламя. Сердце понемногу успокаивалось.
Гена вспомнил о письме жены, которое привез Урэкчэнов. Клава писала о том, как они с сыном по нему соскучились, просила приехать хоть на денек. Сообщила, что Нюку все еще лежит в больнице, но ему, говорят, уже лучше. А дед Семен вроде бы совсем поправился. За седла для оленеводов совхоз наградил его премией. Но дед Семен опять всех удивил — то все к оленям рвался, а тут вдруг подался в тайгу, на охоту. Не сидится ему на месте. Писала, что Мэтин Петрович от Степана не отступился, устроил его на работу. Говорят, из-за Степана они здорово разругались с Урэкчэновым.
«Это хорошо, что Адитов помог Степе. Надо бы действительно съездить домой, увидеться со Степаном, поговорить по душам…» Посидев еще немного возле печки, Гена лег спать — завтра предстоял трудный день, и нужно было отдохнуть хоть немного.
Наутро поднялись чуть свет. И небо, и вся окрестность будто тонули в густых вязких сумерках; казалось, все вокруг залито черничным соком. И из этой темноты пугающе отчетливо выступали силуэты ближних скал. За ночь они словно выросли, еще более заострились и походили теперь на таинственных сказочных великанов. Пока завтракали, на восточной стороне неба, у самого горизонта, далеко-далеко засветилась слабенькая желто-алая полоса. С каждой минутой она ширилась, приближалась, возвещая людям о приходе нового дня.
Оленеводы заторопились. Мужчины — к дэлмичэ, женщины — к коралю. Скоро мужчины соберут стадо с горных склонов и погонят в кораль. Олени заранее чувствуют это и ведут себя настороженно. Они узнают об этом потому, как меняется поведение людей. Те начинают ездить к ним чаще, становятся особенно ласковы, обходительны. Потом однажды, когда еще темно, вдруг заявятся все сразу, раздадутся крики со всех сторон, и хозяева сгонят оленей с теплых лежанок. Возбужденные голоса людей, дробный, торопливый перестук оленьих копыт разбудят дремлющие в этот тихий утренний час могучие горы, громкое эхо разнесется по дальним и ближним ущельям, по склонам и островерхим вершинам…
Услышав приближающиеся крики погонщиков, женщины настежь открыли входные ворота кораля. Потом побежали к своим упряжным, распрягли их и связали в одну цепочку. Это олени-манщики. Капа села верхом на переднего и поспешила вниз.
Местность для кораля бригада выбрала удачно. Внизу сужается речное русло, по которому сейчас погонят стадо. По обе стороны тянутся отвесные склоны клыкастых скал, образуя небольшое ущелье. Затем неожиданно открывается речная ширь, и начинается цепочка пологих ягельных гор. Сразу же от ущелья по склонам тянутся рукава кораля, чтобы олени не могли убежать в горы. Сам кораль замаскирован в лесу.
Едва в ущелье раздались звонкий топот копыт, хорканье оленей и гортанные крики пастухов, Капа заволновалась, насторожилась. И как только из густого тумана вынырнули первые олени, она тут же тронула своих. Стадо увидело их и дружно потянулось следом. Манщики шли ходко, не останавливаясь. Олени не заметили, как оказались в ловушке. Люди, не давая опомниться им, теснили их, не переставали кричать на разные голоса, подпрыгивали, взмахивая руками и изображая каких-то страшных животных, которых олени пугались.
Наконец все стадо оказалось в просторном загоне. День начинался удачно. Загнать в кораль тысячное стадо не так просто. Порой олени убегают, как только почувствуют намерение людей. Горе тогда оленеводам. Сколько энергии, нервов и сил потребуется им, пока не подчинят упрямцев своей воле. Достается тогда и бедным учахам. День деньской носятся они по тайге, по склонам, исполняя волю хозяина. Тут не простая погоня, а борьба, столкновение характеров. Оленевод не оленевод, если даст возможность стаду уйти в тайгу или в горы. Он забудет все: усталость, еду, отдых, пока не настигнет оленей, не покорит их.
— Пусть успокоятся, — широко улыбаясь, распорядился Кадар, рукавом легкой меховой тужурки вытирая вспотевший лоб.
— Я все боялся, как бы они не бросились вдруг назад, — отозвался довольный Кеша, с наслаждением затягиваясь папиросным дымом.
— Я тоже. Прыгал так, как не прыгал, наверно, ни один индейский танцор, — сказал Гена.
— Теперь бы кружку крепкого чаю, — Архип Степанович ноздрями ловил горьковатый запах дыма. Женщины уже развели костер, кипятили чай.
— Пошли давай, — пригласил бригадир и зашагал в сторону костра.
А над коралем клубился туман. Олени с хорканьем носились по кругу, шумно дыша, сталкиваясь рогами, натыкаясь друг на друга…
Кораль был обширный. Разделен на несколько отсеков. Один просторный, где сейчас, будто рыба в неводе, кишели олени. Второй вполовину меньше, в конце его маленький квадратный отсек со сквозными воротами; за ним, дальше — третий, довольно широкий, а сбоку маленького отсека за небольшой дверью начинается четвертый.
— Ну, начнем, что ли? — Урэкчэнов вопросительно взглянул на бригадира.
На его лице, на разгоряченных лицах пастухов улыбки. Они только что напились горячего чаю, отдышались. Кадар наматывал маут, время от времени бросая оценивающий взгляд на оленей, которые без передышки, как заведенные кружились по коралю. Им было жарко. Бледно-розовые языки в клочьях пены вывалились из пасти, тонкие ноздри и шелковистая шерсть на лбу густо заиндевели. Кеша курил, глубоко затягивался, отчего его тонкое лицо слегка подергивалось. Гена стоял рядом с ним и любовался оленями. Они, как и люди, были разные. Одинаковых, как две капли воды, оленей, как ни всматривался, не обнаружил. Правда, похожие встречались. Но один обязательно чем-то отличался от другого. То рогами, числом отростков, то формой головы, то походкой. И по масти они были разные. Преобладали серые. Эти, пожалуй, самые ходовые. Из них люди отбирали крепких и выносливых для упряжек, для верховой езды. Даже камусы[16] у них отличались прочностью, для рабочих торбазов лучше и не найти. Попадались олени темной масти. Будто зная себе цену, эти носились гордо, близко не подпуская к себе никого. Камусы у них иссиня-черные, отливающая блеском темная гладкая шерсть на спине и по бокам. То здесь, то там, в дальнем углу загона, словно искорки, вспыхивали и вновь исчезали в оленьей толпе пегие красавцы. Очень редко встречались олени-альбиносы. Эти, как белые лебеди, сразу же бросались в глаза, вызывая у людей чувство радости, гордости, восхищения. Испокон веков владелец белого оленя высоко почитался среди своих сородичей… Гена вспомнил стихи:
В древности северные люди почитали белого оленя как посланца небес. Всякие болезни, сказывают, стороной обходили те стойбища, где жили белые олени. Было так на самом деле или не было, нет нужды доказывать. Такое предание шло из века в век, переходило из одного поколения эвенов в другое…
— Давайте начнем! — зычно скомандовал Кадар.
Кеша подбежал к воротам во второй отсек, торопливо начал вытаскивать гладко обтесанные жерди, которыми закрываются ворота, и скидывать их на землю вдоль стенки кораля. Кадар, Гена и Урэкчэнов откололи часть стада и погнали в открытые двери. Олени разом ринулись туда. С трудом удалось остановить такой напор. Вновь замелькали жерди. Все. Ворота закрыты. Теперь загнали часть оленей в тесный отсек и задвинули раздвижные дверцы.
— Слушайте внимательно, а то спутаете! — Кадар с некоторым недоверием посматривал на Капу и Кэтии. Сам он будет делать ножом метки на оленьих лопатках и выкрикивать по группам, а женщины будут записывать. Урэкчэнов вытащил маленькую фанерку, карандаш и тоже приготовился писать.
— Как будем делать? Сначала только посчитаем или будем считать и тут же отделять тех, что на закуп? — спросил Кеша.
— Сначала посчитаем, отделять будем потом, — распорядился бригадир и на всякий случай вопросительно взглянул на заведующего фермой.
— Смотрите сами, — отозвался Урэкчэнов.
— Ну, хорошо…
Гена промолчал. «Им виднее», — подумал он. Это был его первый кораль. Хотя в детстве он и пас оленей, но ни разу не участвовал в осеннем пересчете — в конце лета всегда уезжал в школу, зоотехником тоже мало работал — его почти сразу же взяли в армию. Но, как всякий эвен, до мельчайших подробностей знал, как и что надо делать.
— Буур, — раздался громкий голос Кадара. Женщины прильнули к блокнотам. Перед графой «Буур» поставили одну точку. Это означало: один бык-кастрат.
— Икки буур… Биир сатты… Биир мойкаа…[18]
Кадар крутился среди беснующихся оленей. Они бодались, били копытами землю, разъяренно хоркали… Казалось, вот-вот проткнут острыми рогами или ударят копытом. Но бригадир ловко увертывался, защищаясь, локтями закрывал голову. Держался он уверенно, метки ставил быстро, только пушистый олений мех летел по воздуху… Всех меченых Гена с Кешей выгоняли в третий отсек. Кадар в это время переводил дыхание, вытирая потное лицо рукавом арбагаса. Затем загоняли новую партию оленей. И так до самого вечера. Не заметили, как короткий зимний день уже прошел, снова наступали сумерки. Подсчитали последние остатки. Это были сплошь оленята.
— Дома подведем итоги, — сказал Урэкчэнов и облегченно вздохнул. Он, как и все, был доволен, что пересчет прошел относительно быстро.
— Молодцы! — Кадар похвалил Капу и Кэтии. — Здорово нам помогли.
— Кто мы без женщин? — улыбнулся Урэкчэнов.
— Никто и ничто, — весело откликнулся Кеша, и все рассмеялись.
— Ладно, хватит шутить. Теперь отделим тех, что сдавать будем, — сказал Кадар.
— Маутом? — спросил Гена.
— Да. Будем ловить и оттаскивать в четвертый отсек!
— Надо торопиться. Скоро совсем темно станет, — Урэкчэнов, запрокинув голову, посмотрел в небо.
— А вы поезжайте домой. Мы скоро закончим, — приказал Кадар женщинам. — Ужин готовьте, да посытнее!
Олени вновь встревоженно заходили по кругу. Кадар опять носился среди них и указывал на тех, что нужно было отловить. Маут со свистом резал воздух. Разом на одного оленя не кидались. Сначала бросал маут кто-то один. Промахнется — тут же летит второй аркан… Пойманных оттаскивали в свободный отсек. До наступления сумерек отделили голов двести. Руки у всех онемели. Больше всех досталось Гене и Кадару. Урэкчэнов уже не годился для такой работы. Кеша тоже быстро выдохся. Зато был какой-то возбужденный, много шутил, смеялся над каждым своим промахом…
Настроение было прекрасным: не подкачали, сделали дело. Шутливо подтрунивали друг над другом, громко смеялись. Урэкчэнов рассказывал разные анекдоты, веселые истории из жизни оленеводов совхоза. Кадар и Кеша хватались за животы. Гена отмалчивался. За общим весельем, кажется, никто не заметил в нем перемену. Гена слушал, как балагурили все трое, и думал о своем. День начался хорошо. Без особой суеты загнали оленей в кораль и подсчитали. Все шло неплохо, он тоже радовался вместе со всеми. Но потом стали отделять оленей для сдачи на мясо. Вот тут-то Гене и сделалось не по себе: ведь они ловили самых крупных, сильных животных. Ему было горько видеть, как вырывались пойманные олени, упирались изо всех сил, когда хозяева волокли их в отсек. Казалось, они понимали, зачем их ловят. Гене запомнился один могучий карав[19]. Долго возились с ним. Никак он не давался. Ревел, вырывался, кидался на людей, когда те приближались к нему, взбрыкивал. Боялись, что маут порвется. Но люди все же обхитрили его. Другим маутом опутали ему задние ноги и повалили на землю. Гена видел, как из больших бархатных глаз выкатились слезы. Сердце его тогда дрогнуло. А Кадар, напротив, громко засмеялся, восхищаясь размерами быка. «Этот много потянет, туша-то какая!» — кричал бригадир и хлопал Урэкчэнова по плечу. Гена в тот момент еле сдержался. Каждое движение бригадира, его громкий голос, маленькие, медвежьи глазки, неуместный смех раздражали. Хотелось бросить маут и закричать: «Люди! Что вы делаете? Остановитесь!»
После ужина Урэкчэнов и Кадар остались в палатке одни и принялись составлять акт.
— Да… волков вы нынче досыта накормили, — мрачно сказал заведующий.
— Не повезло мне на этот раз… — тихо согласился Кадар. — На тебя вся надежда…
— Да, теперь Оран, пожалуй, обойдет тебя, — Урэкчэнов сделал вид, что не расслышал последних слов бригадира.
— У него хорошие, опытные оленеводы.
— А у тебя разве хуже? А Гена? Чем не оленевод?
Кадар поморщился, как от зубной боли.
— Чего ты кривишься? — усмехнулся Урэкчэнов.
— Подсунул ты мне пастуха, ничего не скажешь… Друг называется…
— Во-первых, не я подсунул, как ты выражаешься, а Адитов. А во-вторых, он неплохо работает, сам нынче видел. Чем он тебя не устраивает?
— Умный больно. Всюду нос свой сует! Учить меня лезет! — Кадар сжал кулаки. — Не мог, что ли, другого кого найти? Писал ведь… Лучше бы уж вообще никого не присылал.
— Ладно. Потерпи пока. Придумаем что-нибудь, — сказал Урэкчэнов.
— Придется… Архип Степанович, а намного я отстаю от Орана? — вкрадчивым голосом спросил Кадар.
— По сохранению поголовья ты отстал… и немало. А по мясу — пока неизвестно.
— Ну, ладно… Зато сегодня каких оленей отделили, а? — улыбнулся Кадар и заискивающе заглянул в глаза Урэкчэнову.
— Вот пригонишь в поселок, организуешь забой, тогда и радуйся.
— Можно сделать так, Архип Степанович, чтобы сначала Оран пригнал своих оленей? — попросил Кадар.
Урэкчэнов хитровато улыбнулся.
— Пусть будет по-твоему!
— Спасибо, Архип Степанович. Я в долгу не останусь, ты меня знаешь.
— Потом будешь благодарить, когда подведем итоги, — сдержанно ответил тот. — А пока… зови жену, пусть на стол соберет. Надо все же отметить сегодняшний день. Здорово ведь поработали, а? — Урэкчэнов снова усмехнулся.
Капа быстро приготовила закуску, вскипятила чай. Архип Степанович исподволь наблюдал, как ловко она строгала мороженое мясо, как разливала густой ароматный чай.
Поделиться книгой: