Помоги проекту - поделись книгой:
Дальнейший путь шел мимо гористых берегов, довольно густо заселенных гогулами, улусы которых то и дело мелькали перед глазами русских. В один день они насчитали двадцать один улус; это, правда, были небольшие городки юрт по десяти каждый. Казаки высаживались, хватали пленников, побивали и рубили сопротивлявшихся и плыли дальше. За устьем Сунгари (русские называли эту реки Шингалом) начиналась земля пашенных джючеров. Здесь встречались многолюдные поселения, юрт по 70 и 80, окруженные богатыми пашнями. Землею джючеров плыли целую неделю; по всему пути громили улусы, мужчин «рубили в пень», женщин, детей и скот забирали и делили между собой. На восьмой день вступили в землю рыбьекожих ачанов. Ачаны жили по берегам Амура, образуя многолюдные поселения, юрт даже в 100. Когда казаки пытались подъезжать в лодках к берегу, то туземцы выскакивали на берег и вступали в бой, но ничего не могли поделать против огнестрельного оружия русских. 29-го сентября казаки наплыли на очень большой улус, стоявший на левом берегу. Наступала зима. Хабаров, по казацкому обычаю, созвал на совещание своих товарищей, чтобы обсудить дальнейшие действия, и было решено зимовать в данном улусе. Поставили город и стали собирать ясак с ачанов. Надо было заботиться также о продовольствии. Для этого в начале октября оснастили два судна и отправили 100 человек в экспедицию вверх по Амуру за рыбой.
Отъезд такого большого числа русских людей скоро сделался известен туземцам, и через три дня после их ухода, громадная толпа джючеров и ачанов внезапно на заре напустилась из прикрытия на город, в котором оставалось всего 106 человек. Казаки поспешно оделись в куяки, и 70 из них выскочили на вылазку, а 36 человек оставались в городе. Бились часа два боевых; в то же время с городских башен стреляли по дикарям из пушек и из ружей; много инородцев было побито, остальные пустились в бегство. Казаки преследовали их, били в тыл и перехватали многих в плен; остальные бросились в свои пестро раскрашенные пироги и отгребли поспешно от берега. После бегства неприятеля принялись считать убитых; их оказалось 117 человек со стороны нападающих; русских же был убит только один, да 5 человек ранено. Пленники показали, что для нападения собралась вся земля Джючерская и вся земля Ачанская, и что всего их было 800 человек. На следующий день благополучно вернулась с запасами рыбы отпущенная вверх экспедиция.
После описанного происшествия казаки накрепко укрепили свой город и остались в нем зимовать. Всю зиму питались рыбой, которую ловили баграми; совершали и набеги на окрестные улусы и собирали с них ясак. Так 28 ноября подсмотрели казаки след санной дороги, проложенной туземцами, ездившими на собаках; по этому следу пошло 120 человек; набрели на ачан и вернулись с пленниками. Так прошла зима. Никто не тревожил города. Наступил уже канун Благовещения, когда на долю казаков выпало новое и тяжелое испытание.
На мирную Даурскую землю русское нашествие, сопровождавшееся жестоким истреблением жителей и опустошением страны, произвело ошеломляющее впечатление. В течение менее чем двух лет цветущий и изобильный край был превращен в пустыню: города стояли в развалинах, пашни были заброшены, население охваченное паникой, покинуло свои жилища и скрывалось. Не будучи в состоянии справиться собственными силами с всесокрушающим «огненным боем», дауры обращали свои взгляды в сторону могущественного Китая. Китайский Император, верховный Государь Даурии, которому туземные князья в знак подданства, платили сравнительно очень легкий ясак соболями, был единственным и естественным их защитником.
В описываемое время Китайский Престол занимал Император Шунь-Чжи. Он был маньчжур по происхождению. Его отец, знаменитый Тайцзун, владетель восточной Маньчжурии, принял Императорский титул и и, воспользовавшись смутами внутри Китайского государства, вмешался в дела империи и способствовал низложению династии Мин. После гибели последнего представителя этой династии, Шунь-Чжи, еще мальчик по возрасту был провозглашен Императором в Пекине и положил начало маньчжурской династии Дай-Цин, которая господствовала в Китае до образования в нем в недавнее время республики. Только Юг оказывал еще некоторое время сопротивление завоевателям-маньчжурам. Таким образом, Китай в VII веке, в сущности, делился в политическом и племенном отношении на две области. На юге численное преобладание имело коренное китайское население – «никанские люди», как их называли русские, а на севере, – овладевшие Пекином и возглавившие Империю новой династией маньчжуры – «бойдосские люди», по русскому выражению. С воцарением маньчжурского Императорского дома, имевшего прочные связи в Маньчжурии и Монголии, внимание Китайского правительства было обращено на север, в частности, на Амур. Принимались меры к заселению Уссурийского края, причем, прибегали к средству, практиковавшемуся и русскими, а именно – к принудительной ссылке на новые места преступников, которых заставляли заводить земледелие. Живущие по Уссури «ю-пи-дадзе» (рыбьекожие туземцы) постепенно подчинялись культурному воздействию восприявших китайский быт и китайскую образованность маньчжуров. Затем китайцы приступили к объясачению народов, живущих по среднему Амуру, берега которого привлекали их внимание изобилием соболей. Ежегодно из Китая в Даурию ходили многочисленные партии промышленников, ездили купцы с товарами для мены на пушнину и организовывались экспедиции для сбора дани с туземцев. Центром, откуда шли все мирные и военные сношения китайцев с Приамурьем был город Нингута, на одном из притоков Уссури. Сюда каждый год в лодках приезжали с Уссури и даже с Амура дикари и привозили соболиные меха для уплаты дани и для мены. Цзянь-цзюнь (губернатор) устраивал для них угощение и раздавал им подарки, присылавшиеся из министерства финансов в Пекине: кафтаны, шапки, сапоги, чулки, пояса, платки, веера и проч., и взамен отбирал у них по лучшему соболю; остальные меха они меняли на бисер, на парчу и шелковые материи.
Осенью 1651 года после поражения, понесенного под стенами Ачанского городка, джючеры и отправили послов в Нингуту, к местному цзянь-цзюню, которого русские источники называют князем Исинеем; они плакали и говорили: «Приехали русские люди и нашу землю всю вывоевали и вырубили, жен и детей наших в плен взяли. Мы своими людьми джючерскими, всею Джючерскою землею, собирались и на них ходили, на город их напускались не на великих людей, да нас тут едва не всех побили, и нам против их стоять невозможно, и вы нас обороняйте; а не станете оборонять, и мы им станем ясак давать». Исеней не решился удовлетворить этой просьбы своей властью, и послал от себя человека с отпиской наместнику области, царю Учурве. От последнего вскоре последовал ответ, с распоряжением собрать войско и идти против русских казаков, побить их, а иных взять в плен и представить ему с их казачьим оружием. Быстро было собрано войско в 600 человек, не считая примкнувших к нему джючеров (сот пять и больше) и других инородцев. При войске была и артиллерия – 6 пушек, 13 пищалей и 12 пинард глиняных; последние наполнялись порохом (по пуду[8]) каждая) и подкладывались под стены городов, для взрыва. Многие из солдат были вооружены огнестрельным оружием.
24 марта, на утренней заре, казаки в Ачанском острожке были разбужены криком стоявшего в карауле на стене есаула Андрюшки Иванова: «Братцы казаки! Вставайте скорее и оболокайтесь в куяки крепкие!» Казаки бросились в одних рубашках на стену. Но было уже поздно. Уже начался обстрел острожка. В первую минуту ничего нельзя было понять. «И мы, казаки, – рассказывал впоследствии Хабаров, – чаяли: из пушек, из оружья бьют казаки из города; ажно бьет из оружия и из пушек по нашему городу казачью войско богдойское». Перед глазами казаков стояла появившаяся, как по волшебству, – «сила богдойская, все люди конные и куячные». Начался штурм. Целый день от зари до заката продолжался бой из-за стены. Китайцы вырубили в ней три звена, сверху до земли и пошли на приступ. «Не жгите и не рубите казаков! – кричал князь Исеней, – берите их живыми!» Толмачи перевели русским смысл этих зловещих слов. Хабаров и его казаки «облоклись в куяки» и готовились к смерти: помолились и стали прощаться друг с другом, говоря: «Умрем мы, братцы казаки, за веру крещеную и постоим за дом Спаса и Пречистые и Николы чудотворца и порадеем мы, казаки, Государю Царю, и помрем мы, казаки, все за один человек против Государева недруга! Живы мы, казаки, в руки им, богдойским людям не дадимся!» Китайцы, между тем, уже лезли в пролом. Казаки подкатили к пролому пушку и начали стрелять по наступающему неприятелю; одновременно сверху, из города, били из других пушек и ружей. Китайцы, не выдержав пальбы, отшатнулись прочь от пролома. Этим воспользовались казаки и сделали вылазку. Оставив в городе 50 человек, остальные в куяках бросились на врагов, отбили у них две пушки и побили много народа. Китайское войско дрогнуло и обратилось в бегство. Разгром китайцев был полный; по подсчету казаков, было убито «наповал», будто бы 676 человек, а «казачьей силы» легло всего 8 человек, да переранено было на драке 76 человек, да и те скоро поправились. В руках у казаков остались в виде трофеев, 2 пушки, 8 знамен, 17 ружей скорострельных и весь обоз: 830 лошадей и хлебные запасы. Казаки сами не верили действительности происшедшего. «Божиею милостию, – говорили они, – показалась китайцам сила наша несчетною» и они склонны были объяснять свой неожиданный успех чудом. Пленники были подвергнуты пытке. Среди них оказался уроженец южного Китая, составлявшего независимое в то время от северного Китая государство, жителей которого (собственно китайцев) русские отличали от властвовавших на севере маньчжуров (богдойских людей). Он сообщил про богатство своей родины, в которой родится золото, серебро и каменье дорогое, шелки разные, а в реках находят в раковинах жемчуг, и процветает промышленность: из шелков делают камки, атласы и бархаты, а также сеют хлопчатую бумагу и делают из нее кумачи.
После отступления китайцев из-под Ачанского городка, наступило затишье; ни один инородец не показывался на глаза. Тем не менее Хабаров сознавал опасность своего положения. «Не знаем, где мы зазимуемся, – писал он в Якутск, – а в Даурской земле сесть нигде не смеем, потому что тут Китайская земля близко, и войско приходит на нас большое, с огненным оружьем… А с такими малочисленными людьми Китайской землей овладеть невозможно, потому что та земля многолюдна, и бой у них огненный.» 22 апреля 1652 года он, поэтому, оснастя свои суда, поплыл в обратный путь, вверх. Накануне Троицына дня он сплылся с ехавшим в поисках его вниз по Амуру Терентием Ермиловым.
Отпустив Нагибу, Ермилов переждал десять дней, после того, как прошел лед, чтоб поспели оставленные им на волоку запасы и поплыл вслед за Нагибою. По пути он подсмотрел многолюдный улус, тайным обычаем ночью произвел на него нападение и нахватал пленных. Среди них оказались жена и дети местного князя Тоенчи; последний приехал к нему со всеми людьми и «честно поклонился» Государеву Величествку, присягнул по своей вере и обязался платить ясак, а для начала принес 32 соболя. С момента встречи с Хабаровым оба отряда объединились и стали действовать сообща.
Ермилов был озабочен судьбой посланного вперед Нагибы, и первым делом осведомился о нем у Хабарова. Тот ответил: «Я и мое войско тех служилых людей не видали, они расплылись с нами; только туземцы сказывали нам, что плывут-де казаки сверху к вам. Мы с ними расплылись где-нибудь около Сунгари, а грамотку их нашли повыше устья Сунгари». Ермолин и его товарищи стали было проситься отпустить их на низ, на поиски Нагибы, но Хабаров резко им в том отказал: «То дело на мне Государь положил, а не на вас!» Он имел, впрочем, на то свои основания, так как от туземцев были получены сведения, что на устье Сунгари стоит войско великое, вся земля в скопе, и китайцы вместе с ними, всего народу, будто тысяч с шесть. Захваченный русскими лазутчик с пытки повинился: «Вас тут ждали, рассчитывали: как-де поплывут казаки сверху или снизу, и мы-де их приманим к берегу, да тут-де их побьем; и сверху казаков не дождались, а вы на место прибежали на парусах, и меня за вами послали наблюдать, потому что соображали так: станут-де они зимовать и город поставят, и мы-де соберем войска, тысяч десять и больше, и их давом задавим». Сколько его ни пытали, он говорил одно: «Будет на вас войско тысяч с десять, и с пушками и с мелким огненным оружьем».
Эти сведения заставляли быть осторожным. Хабаров предоставил собственной судьбе Нагибу и продолжал путь вверх, громя прибрежные селения и хватая пленных. Когда они приплыли к городу сидевшего у него в аманатах князя Турончи, его дети прислали с рабами, в виде ясака, 7 соболей и 7 быков, но из «лучших людей» никто не явился на русские суда. Тщетно Хабаров через толмачей убеждал дауров: «Дайте Государю ясак полностью и живите без боязни на прежних своих кочевьях!» – никто даже близко не подъезжал. Так же неудачны были попытки дать проводников Терентью Ермолину, который по порученью Францбекова, должен был ехать в Китай. Напрасно простояли на одном месте ровно четыре недели, в надежде добиться проводников; напрасно Хабаров обращался к Туронче с упреками: «Для чего твои люди не хотят взять Третьяка и не везут его к Шунь-Чжи хану?» – Как им взять? – отвечал Туронча, – Китайская земля теперь с вами задралась, и вы многих китайских людей побили, да и ныне на вас придет войско китайское большое, тысяч десять и больше, и если наши люди возьмут того Терентья с товарищами, а вдруг их обратно из Китая не отпустят, и вы нас за то побьете».
Не добившись ничего, Хабаров поплыл дальше и 1 августа высадился на правом берегу Амура, против устья реки Зеи в улусе князя Кокурея. Здесь Ярофей стал говорить своим казакам: «Где бы нам город поставить?» Большая часть войска выразила полную готовность приступить к постройке. «Где будет годно и где лучше Государю прибыль учинить, тут и станем город делать», – говорили полчане. Но среди них нашлись, по словам Хабарова, воры, которые нарушили крестное целование и радели только о своих «зипунах» (добыче) и о нажитках. Во главе этих воров стоял енисейский казачий десятник Костька Иванов, случайно присоединившийся к походу; в совете с ним было человек сто. Бунт вспыхнул на трех судах. Бунтовщики отказались принимать участие в общем деле и снялись с якорей. Те из команды, которые не хотели присоединиться к ним добровольно, были перевязаны; несколько человек, впрочем, бросилось в воду в одних рубашках и вплавь добрались до Хабарова. Хабаров и верные ему казаки подъезжали в лодках к отъезжавшим судам и уговаривали своих бывших товарищей остаться и соблюсти верность Государю. На это последовал ответ: «Мы и близко к вам не пойдем; однажды мы от вас отъехали!», сопровождавшийся насмешливым заявлением, что они впредь не согласны служить Государю «своими головами с травы и с воды». Затем, выбросив на берег одну пушку, а другую в воду и, захватив войсковое знамя, порох и другое казенное имущество, Костька Иванов с своими соумышленниками поехал вниз по Амуру. Всего от Хабарова ушло 136 человек; осталось с ним только 212 человек.
Уже на следующий день были получены сведения о действиях бунтовщиков. Приехали с ясаком туземные князья и прислали с рабами 100 соболей, не решаясь сами близко подходить к русским. Хабаров через толмача призывал их и уговаривал отвести Терентья Ермолина в Китай, на руки им его давал, но те отвечали: «Как нам к вам ехать? Вы обманываете! Сказал нам толмач, что вы хотите нас перехватать и нам он правду сказал: он велел всем нам, даурам и джючерам, отъехать; да и ноныче ваши люди поплыли вниз и нашу землю громят. Какие от вас послы! Отнюдь мы к вам не идем да и послов ваших не возьмем».
Хабаров простоял на том месте полтора месяца, занимаясь набегами и грабежами в окрестностях. «Летом по той реке Амуру ходим и тех иноземцев к Государеву Величеству призываем, а непослушных и непокорных тех громим; а к зиме сплывем вниз», – писал он в августе.
Осенью Хабаров действительно сплыл вниз. Он хотел догнать отъехавших от него бунтовщиков и заставить их вернуться под его власть. Последние погромили по пути гиляков, забрали аманатов и среди Гиляцкой земли поставили острог с башнями, тарасы[9] зарубили и щебнем посыпали. Засев в этом городке, они рассчитывали собирать ясак с покоренных ими гиляков. 30 сентября к городу подъехал Хабаров, но Костька и его товарищи, опасаясь с его стороны «озорничества», приняли меры предосторожности; тогда Хабаров приступил к правильной осаде неприятельской крепости: поставил небольшое зимовье об одну улицу, учинил раскаты и вкатил на них пушки. Гиляков, приезжавших с ясаком, он не подпускал к острогу, и приказывал отгонять. Толмачи говорили дикарям: «Что это, вы, мужики, ездите к ворам и им ясак даете? Мы их, воров побьем и князцов ваших, которые у них в аманатах, повесим!» Очевидно, главной причиной раздражения Хабарова против своих бывших товарищей было то обстоятельство, что он видел в них конкурентов в сборе ясака.
Построив зимовье, Хабаров принялся бомбардировать чужой острог и стрелял по нему из пушек и из ружей с раннего обеда и до вечера. Бомбардировка не дала, однако, никаких серьезных результатов, и Хабаров приказал делать щиты для штурма. Осажденные, сознавая безвыходность своего положения и видя военные приготовления врагов, посоветовались между собою и сдались на милость победителя под условием, что их не убьют и не ограбят. Но тотчас после сдачи Хабаров заковал в железо зачинщиков, остальных жестоко избил батогами, некоторых даже до смерти, а имущество их захватил себе. Самый острожек он распорядился сломать и сжечь на дрова и на угли.
Зиму Хабаров провел в своем зимовье, продолжая грабить туземцев. Впрочем, набег, произведенный им на один из больших гиляцких улусов, окончился полной неудачей. За это он зверски убил гиляцкого аманата князца Мингалчу, служившего проводником: пересек его надвое пополам. Это был уважаемый во всей Гиляцкой земле старик, и убийство его вызвало волнение среди инородцев.
Когда наступила весна 1653 года, Хабаров разорил свое зимовье и поехал опять вверх по Амуру, захватив с собой гиляцких аманатов. Гиляки с криком и плачам ехали в лодках за русскими судами, увозившими их соплеменников. По пути казаки разоряли улусы и рыбные ловли гиляков.
В общем итоге третий год продолжался грабеж и разорение Приамурья, но нельзя еще было говорить о прочном завоевании страны. Поездки летом вверх и вниз по Амуру, зимою сбор ясака из поставленных на время острожков – к этому, в сущности сводилась деятельность охочих людей Даурской земле. Ясно было, что Хабаров и его вольница могли с успехом совершить опустошительный набег, но без содействия правительства не умели, а может быть и не хотели приступить к устроению захваченной области. Это понимали и в Москве.
В августе Хабаров с своими полчанами находился у устья Зеи, когда приехал к нему присланный из Москвы дворянин Дмитрий Зиновьев. Он привез всему войску и его предводителю от имени царя золотые медали в награду за совершенные подвиги, но одновременно он заявил, что ему поручено всю Даурскую землю досмотреть и ведать самого Хабарова. Иначе говоря, организатор похода был устранен от командования. Такой поворот дела явился результатом жалоб торговых людей на насильственные действия Францбекова и Хабарова. Последний узнал, что сам Францбеков, его постоянный покровитель и участник в прибылях его предприятия, смещен и отдан под суд. Он стал требовать у Зиновьева предъявления Царского указа, на основании которого он хотел отрешить его от должности. Зиновьев рассердился, побил его и подрал за бороду. Недовольные, которых было немало в войске, поспешили, с своей стороны, предъявить целый ряд обвинений своему бывшему начальнику, и Зиновьев повез Хабарова в Москву почти как арестанта. Перед отъездом он назначил приказчиком на его место служилого человека Онуфрия Степанова и отпустил в Китай Терентья Ермолина а посланниках, поручив его заботам братьев князя Тоенчи; впоследствии в юртах у туземцев русские нашли вещи, принадлежавшие Ермолину и его товарищам, и по этим признакам узнали, что они были предательски умерщвлены.
Покончив свои дела на Амуре, Зиновьев, забрав с собой Хабарова, поехал в Москву. По пути он обращался с ним, как с преступником, отобрал у него всю его добычу, все шубы и кафтаны собольи, которых у него было на 1½ тысячи рублей и отнял всех взятых им в бою пленников. В Москве Хабаров был не только оправдан, но сам Зиновьев едва не подвергся каре за самоуправство и должен был вернуть ему его имущество. Но на Амур Хабарова все-таки не вернули. Он был пожалован в дети боярские и получил в заведывание несколько деревень в Илимском уезде. Очевидно, жалобы торговых людей и доносы его товарищей возымели действие, и правительство, награждая Ярофея для поощрения других подобных же предпринимателей, считало нужным устранить его от участия в деле, которому он немало повредил своим хищничеством и жестокостью. Почти одновременно решилась и судьба покровителя Хабарова – Дмитрия Андреевича Францбекова. Благодаря протекции, и ему удалось, в конце концов, избавиться от суда, но часть благоприобретенного им во время воеводства в Якутске добра была все-таки у него отобрана.
IV. Злоключения хабаровского войска
Онуфрий Степанов, которого Зиновьев, уезжая назначил на место арестованного Хабарова, неохотно «в неволю» принял навязанное ему назначение. Он сознавал всю трудность выпавшей на его долю задачи. Цветущие берега Амура теперь, после набегов, имевших место за последние годы были опустошены, население разбежалось. Уцелевшие от погрома дауры и джючеры переселились по приказанию императора, с левого берега Амура на правый, в пределы Китайского государства; поля стояли незасеянными. Это переселение жителей, произведенное китайскими властями, ставило русских в очень трудное положение. Продовольствия негде было достать. По слухам, на реке Сунгари имелся хлеб, и, после отъезда Зиновьева, Степанов в сентября 1653 года произвел набег на эту реку и, нагрузив суда снятым с полей хлебом, воротился зимовать в землю джючеров. Но китайцы на следующий год поставили близ устья Сунгари укрепление, чтобы не пускать русских, и когда весною следующего года они снова задумали произвести набег «для ради хлеба» и на парусах стали подниматься вверх по реке, то их встретила здесь китайская «большая сила ратная, со всяким огненным стройным боем», с пушками и с ружьями; часть китайской армии было в лодках, конница шла берегом; войско было разбито на роты, каждая под знаменем особого цвета, которому соответствовал цвет мундиров, и эта масса разноцветных шеренг и развевающиеся над ними белые, черные и желтые знамена составляли яркую своей пестротой картину. Завязался бой. Китайская артиллерия, состоявшая из прекрасных дальнобойных пушек, стреляла по русским судам с берега из-за земляных валов и туров. У казаков было только три пушки, да и те плохие. Тем не менее, они отстреливались и выбили китайцев из лодок на берег, где они засели в траншеях. Пересев с больших судов на лодки, русские пробовали высадиться на берег и взять приступом укрепленный китайский лагерь. Китайцы отбивались из-за валов, и на приступе было переранено много казаков. У них не хватило пороха и свинца для продолжения боя, и пришлось, не достав хлеба, уплыть из Сунгари обратно в Амур.
На зиму Степанов поставил город на устье реки Комары. Постройка произведена была с величайшими трудностями, в самый замороз, так что приходилось рубить мерзлую землю на сажень в глубину. Острог был поставлен на валу и окружен двойным стоячим тыном, заменявшим стены. По углам были выведены «быки» (контрфорсы)[10]; кругом выкопали ров в три сажени шириною и одну сажень глубиною; с внешней стороны рва набит был «чеснок» деревянный, а кругом него чеснок железный, потайной из наконечников стрел, воткнутых в землю, на который враги должны были накалываться при попытке подойти близко к городу, своего рода проволочное заграждение; на деревянном чесноке сделаны были щиты. В стенах были проделаны внизу и наверху отверстия для стрельбы; а для безопасности от бомбардировки пространство между обоими тынами было засыпано землей. Внутри города, на случай осады, был вырыт колодец, из которого были проведены желобы на все четыре стороны, чтобы тушить огонь, если бы неприятели попробовали поджечь деревянные укрепления. Далее, устроены были железные «козы», т. е. вероятно, большой железный сосуд на высоких козлах, в котором по ночам горела смола для света, на случай ночного приступа, чтоб видеть врага за стеной; был срублен раскат, на который поставили пушки; наконец, приготовили высокие мачтовые деревья, чтобы сбрасывать неприятельские лестницы и щиты, а также другие приспособления, которыми обычно отбивались во время штурма. Таким образом, приняты были все необходимые меры к обороне. Память об этом Комарском остроге сохранилась в старинной сибирской песне, в которой поется про казаков:
Предосторожности были не лишние. 13 марта 1855 года из острожка вышло 20 человек, чтоб нарубить леса для лодок, как вдруг, говоря словами той же песни:
Застигнутые в лесу казаки были убиты. Из острога на выручку им служилые люди сделали вылазку, пробовали отбить их, перебили много китайцев, но безуспешно.
Перед Комарским острогом стояло десятитысячное регулярное китайское войско со всяким огненным боем, с пушками, пищалями, разделенные на роты, заметные по знаменам разного цвета. В песне описывается, как китайский военачальник потребовал у казаков сдачи:
На предложение сдаться, казаки отвечали отказом:
Китайская армия укрепилась на холмах, господствовавших над острогом. С занятых ими высот китайцы стали бить по городку из своих пятнадцати пушек и пускать стрелы с огненными снарядами, чтобы его поджечь. Бомбардировка продолжалась без перерыва целые сутки. В ночь 24 марта китайцы учинили «плотный приступ» к острожку одновременно о всех четырех сторон. Враги подошли под самый город; у чеснока уже развевались их пестрые знамена. Для штурма были доставлены к острогу всякие «приступные мудрости»: длинные мешки с порохом, толщиною с оглоблю, длиною сажен 15 и 20, очевидно для взрыва стен, железные багры, лестницы на колесах с железными гвоздями и палками для прикрепления их к стенам; в арбах подвезли дрова, смолу и солому для поджога; подкатили телеги с щитами, нагруженные всем необходимым для приступа, и какой-то «острог копейчатый». Штурм продолжался всю ночь. Казаки отстреливались с высот стен и с «быков».
Китайцы, не ожидавшие такого сопротивления, дрогнули. Этим воспользовались казаки и произвели вылазку, побили много неприятелей, отбили у них две пищали, захватили несколько раненых в плен. К утру китайцы отступили, побросав мешки с порохом и пушечные снаряды. Урон их был очень значителен.
Китайцы ночью подкрадывались к городу, подбирали своих убитых и затем, по своему обычаю, подвергали их сожжению в своем лагере. После неудачной попытки взять город штурмом, они укрепились в 350 саженях от него в таборах и приступили к правильной осаде: отняли воду, порубили оставленные на берегу суда и не давали никому никуда выходить из острога. Днем и ночью шла жестокая бомбардировка города. Осажденным приходилось очень плохо; они молились и постились; религиозный энтузиазм достиг высшей степени напряжения; жадно ловили всякие слухи о чудесах.
Бомбардировка не дала, однако, каких-либо серьезных результатов, и 4 апреля, после более, чем трехнедельной осады, китайская армия ушла, побросав предварительно в воду порох и огненные заряды и сжегши тяжелую куячную одежду. Для казаков отступление «бойдосской силы» показалось настоящим чудом: «бойдосские люди, видя на себе Божие посещение, – писал Онуфрий Степанов, – и напал на них ужас и трепет!» В песне говорится, что бойдосский князец, «бегучи от острогу прочь», заклинается никогда больше к нему не приходить:
Трофеями казаков оказались 730 пушечных ядер в 1½ фунта весом и больше каждое и большое количество зажигательных стрел, с надписями на китайском языке.
Победа, однако, не улучшила положение казаков. Страна была разорена опустошением, произведенными русскими погромами, остатки населения перешли на китайскую территорию; хлеба не было, запасы пороха и свинца вышли. «Хлебных запасов в войске ноне нет нисколько, – писал в июне 1655 года Степанов в Якутск, – и сами ныне живем в Комарском острожке с великою нуждою и питаемся травою и кореньем; а что было хлебных запасов, и то в осадное время издержали… Холодны и голодны и во всем нуждаемся, и пороху в Государевой казне на великой реке Амуре нет же нисколько, и оберегать острожек, Государеву казну и своих голов стало нечем; а богдойских всяких воинских людей под нами близко есть много, дауров и джючеров и иных народов, которые под богдыхановою властью, и нам, холопам Государевым, не дают нигде прочно поселиться». Приходилось то и дело отсиживаться в городе от постоянных нападений со стороны инородцев. Продовольствие доставали грабежом: каждое лето производили набеги, брали хлеб с полей «за боем и дракой».»Живем побегаючи летнею порою, – как выразился тот же Онуфрий Степанов, – а люди нам стали невмочь, потому что их стало многолюдно, а нас мало; а бой у них, у воинских людей стройные, огненный: пушки да пищали». Полуголодное существование среди постоянных опасностей отражалось на общем настроении войска: начались недовольства и пререкания, многие перестали слушаться Степанова, грозились от него уйти и действовать сами за себя; «от их бунтов, – по его словам, – жить стало тяжело и не в мочь».
Тяжесть положения усугублялась тем, что в Москве правительство никак не могло прийти к какому-нибудь определенному решению относительно Амура. Хабаров, как мы видели, был осыпан милостями, но совершенно устранен от дальнейшей деятельности в Даурской земле. В первую минуту правительство думало снарядить большую армию в несколько тысяч человек для покорения Приамурья, но когда сделалось известно про недоразумения, возникавшие с китайцами из-за сбора дани с дауров, перспектива войны с могущественной Китайской империей испугала Москву. С другой стороны, при невыясненности отношений с Китаем, было ясно, что мало завоевать страну; надо будет для сохранения захваченной территории держать впредь очень большие гарнизоны в приамурских крепостях, а это будет дорого стоить. Все эти соображения заставили отказаться от первоначального плана немедленного завоевания Амура. Вместо этого, бывшему енисейскому воеводе, Афанасию Пашкову было предписано основать на верховьях притока Амура-Шилки, на реке Нерче, город – будущий Нерчинск, откуда предполагалось очень постепенно произвести покорение всего Приамурья. Уклоняясь от трудных военных задач в Даурах, московское правительство все-таки не хотело выпустить из рук немедленных выгод, проистекавших от господства казаков на Амуре и всячески поощряло всяких служилых и охочих людей к походам и сбору ясака с здешних инородцев. Оно, в сущности, оставляло всех этих добровольцев без всякой помощи, но не хотело препятствовать им в их предприятиях.
Понятно, что одними своими силами казаки удержаться на Амуре не могли. Отдельные партии искателей приключений, правда, появлялись вновь из сибирских городов: одни присоединялись к Онуфрию Степанову, другие грабили за свой счет, подвергаясь всевозможным опасностям. Раз, например, одна такая партия в 30 человек была поголовно истреблена гиляками; казаки Степанова тои дело находили в юртах туземцев вещи убитых соотечественников, а на плесах – сожженные и порубленные русские лодки. Другие присоединялись к войску Онуфрия Степанова, которое вместе с такими вновь присоединившимися охочими людьми достигло постепенно численности около 500 человек.
Несмотря на неблагоприятные условия, войско продолжало в течение лета разъезжать по Амуру и собирать ясак преимущественно с гиляков, так как остальные туземцы в значительной своей массе выселились, а зиму проводили в укрепленном Комарском остроге. Понятно, что такое хозяйничанье кучки казаков на реке, входившей в состав владений соседнего государства, могло иметь место лишь до поры до времени. 30 июня 1658 года многочисленный китайский флот, состоявший из 47 судов, с большим «огненным нарядом», с пушками и мелким огнестрельным оружием, напал близ устья Сунгари на русские суда. Китайцы пустили в ход свою артиллерию и убийственным огнем сбили казаков на берег и нанесли им полное поражение. Сам Онуфрий Степанов и с ним 270 человек либо пали в бою, либо попали в плен; некоторые изменили и сдались китайцам без боя. Спаслось только одно судно с 57 человеками, которое как-то ушло от неприятелей. От погрома уцелел отряд, воевавший в то время на Сунгари и не участвовавший в битве; казаки, сумевшие бежать от китайцев, присоединились к нему. Образовался отряд в 227 человек; в атаманы выбрали племянника Хабарова – Артемия Филиппова Петриловского. Этот отряд продолжал некоторое время разбойничать и собирать ясак в низовьях Амура, еще не завоеванных китайцами. Афанасий Пашков, занятый постройкой острога на Нерче, прислал звать их к себе, но они, отобрав хлебные запасы у его посланных, поплыли «для шарпанья», к морю. На море на них опять напали китайцы и разбили наголову; от погрома уцелели лишь немногие. Поневоле приходилось думать о возвращении восвояси. Небольшая часть осталась в Комарском остроге, рассчитывая как-нибудь просуществовать набегами и грабежом. Остальные пошли искать Пашкова. Толком не знали, где он; думали, что он обоснуется в Албазине, куда они и направились; но в Албазине никого не нашли. Однако, сверху, они видели, водою несло строельный лес, рубленный в плотах и порозно, и это обстоятельство обнадеживало их, что Пашков действительно недалеко и где-то строит город. Они пошли дальше Тугирским волоком, но нигде не нашли признаков его и его полчан. На волоку их изнял голод, не хватало хлеба; пришлось пробиваться грибами, ягодами, кореньями и травою. Наконец, после долгих мытарств, добрались до Илимского острога.
Что касается казаков, оставшихся было в Комаринском остроге, то и их недостаток продовольствия заставил уйти с Амура. Они благополучно перебрались к Пашкову, который принял их к себе на службу. Но привычка к привольной жизни и к разгулу взяла свое: они обворовали служилых людей Пашкова и пошли грабить казенные суда на Шилке.
Так закончилась начатая Хабаровым экспедиция «в Дауры».
V. Албазинский воровской острог
После разгрома Онуфрия Степанова, амурская авантюра была оставлена. Правительство убедилось в невозможности, с теми незначительными силами, которыми оно располагало в восточной Сибири, удержаться на благодатных берегах великой реки, впадающей в Тихий океан. Отказавшись от мысли о быстром захвате Амура, русские стали укрепляться на верховьях Шилки, где ими был основан город Нерчинск и отсюда очень осторожно и медленно подготовляли дальнейшее продвижение на юго-восток. Построенные на Амуре городки и крепости, брошенные на произвол судьбы, пришли в упадок или были срыты китайцами. Однако среди сибирского казачества жива была память о «второй Лене» и героическая и история первых завоеваний на Амуре влекла воображение, а предания о богатой добыче возбуждали алчность. Для всяких искателей приключений и легкой наживы, для «гулящих» людей, еще прочно не осевших на новых территориях и не привыкших к оседлой жизни и к усидчивому труду, для удальцов с темным прошлым и неясным будущим, словом, для того еще очень подвижного люда, которого было так много в только что завоеванной окраине, – Амур оставался обетованной землей удальства, подвигов и легкого обогащения.
Через семь лет после Онуфрия Степанова, на Амуре появилась небольшая шайка беглых преступников, спасавшихся от ответственности и наказания, возглавляемая ссыльным поляком Никифором Романовым Черниговским. Черниговский еще в 1638 году попал в Сибирь в числе других польских военнопленных, которых русское правительство опасалось держать в центральных областях. Как и прочие его соотечественники, заполнявшие собою гарнизоны в Сибири, он был здесь записан в службу; он служил сперва в Енисейске, потом в Илимске. Самые условия службы и жизни в Сибири способствовали развитию буйного своеволия среди служилых людей, чувствовавших себя в полной безопасности вдали от Москвы и мало считались с своими непосредственными начальниками – воеводами, лишь временно пребывавшими в сибирских городах. У Черниговского, в конце концов, произошло столкновение с илимским воеводой Лаврентием Авдеевичем Обуховым, который сильно притеснял и грабил своих подчиненных и вызвал против себя всеобщую ненависть. Говорили, что воевода оскорбил сестру Черниговского и тем навлек на себя его месть. В июле 1665 года Черниговский случайно съехался с Обуховым на реке Киренге, где летом обычно имела место оживленная ярмарка. Здесь к этому времени собиралось по пути из Якутска на Русь большое число торговых и промышленных людей, ехавших на родину с приобретенными в Сибири мехами, а также служилых людей; воевода приехал поэтому из Илимска для сбора пошлин и производства суда; его пребывание на Киренге ознаменовалось всякими насилиями, вызвавшими всеобщее озлобление, которое разрешилось катастрофой. 25 июля, ночью, как раз, когда воевода собирался ехать обратно в Илимск, Черниговский с своими сыновьями и другие недовольные ворвались к нему на судно и убили его. Мятеж завершился, по некоторым известиям, погромом торговых лавок, после чего Черниговский решился бежать с главными своими сообщниками на Амур, где их не могла настигнуть рука правосудия. По пути его шайка пополнялась другими искателями приключений и достигла числа 84 человека; из них он во время бегства потерял 15 человек, убитых тунгусами. К зиме Черниговский добрался до Тугирского волока и зимним путем перешел на Амур, где и обосновался на развалинах Албазина, который он поспешил восстановить. На берегу реки, на месте старого укрепления, был выстроен четырехугольный город в 18 саженей длиной и 13 шириной, окруженный деревянными стенами и двухсаженным рвом. Со стороны суши, в стене была воздвигнута башня, под которой были устроены въездные ворота; в верхнем этаже этой башни помещалась съезжая изба, а над нею караульня, откуда можно было наблюдать за приближением неприятеля; со стороны реки были две башни с жилыми помещениями. Внутри города были впоследствии построены хлебные амбары, церковь с колокольнею и, когда в Албазин стали наезжать торговцы, лавки для торговли. Помещения для служилых людей были расположены вне городских стен и защищались надолбами и шестью рядами чеснока. Несколько позднее, поблизости от Албазина, по желанию самих казаков, был основан Спасский монастырь. Шайка Черниговского постепенно увеличивалась новыми пришельцами, и в 1670 году состояла из 101 человека. Кроме того из Нерчинска появилось несколько семей крестьян, которые под защитой албазинских башен стали распахивать плодородную землю и собирать сказочные урожаи.
Укрепившись в Албазине, казаки Черниговского принялись грабить и покорять окрестных инородцев. Не ограничиваясь ближайшими окрестностями, разбойники производили набеги на дауров и джючеров, живших в пределах Китайской империи. Китайцы и маньчжуры в Нингуте с ужасом увидали в 1669 году людей «из царства Лоче» (Россия; китайцы не произносят буквы «р»), «с впалыми глазами, высоким носом, зелеными зрачками и красными волосами», «храбрых, как тигры и искусных в стрельбе». Русское оружие оказалось «весьма страшно», особенно бомбы, прозванные китайцами «арбузами», по сходству с формой этого плода, которые «пускались соразмерно с расстоянием неприятельского лагеря и верно попадали даже за несколько ли[11], где и растрескивались». Главной целью набега были собольи меха, которые силой отнимались у туземцев. Паника охватила население Нингуты. Цзянь-цзюнь спешно послал донесение богдыхану с просьбой о помощи и вооружил поселенных вокруг города ссыльных. Но грабители благополучно вернулись восвояси. Часть своей добычи, под видом собранной с туземцев на государя дани, они посылали в Нерчинск, на всякий случай, чтоб показать, что они продолжают считать себя подданными московского царя.
Набеги Черниговского должны были вызвать противодействие со стороны китайцев. После неудачной попытки дипломатическим путем прекратить грабежи, летом 1670 года под Албазиным появился китайский флот, к которому затем присоединилась и кавалерия, и приступил к осаде. Черниговский построил кругом города деревянный вал и отсиделся за ним. Тем не менее, было ясно, что без помощи со стороны государства наши разбойники не в состоянии удержаться на Амуре. Поэтому в 1671 году решено было отправить в Москву делегацию с ходатайством об амнистии. Правительство было поставлено в затруднительное положение: с одной стороны, убийство воеводы его подчиненными не могло остаться безнаказанным, с другой – возобновление Албазина и завоевание вновь Амура заслуживало поощрения и награды. В конце концов, оно вышло блестяще из затруднения. 15 марта 1672 года состоялся указ, по которому Черниговский и 16 его ближайших сообщников приговаривались к смертной казни, а прочие примкнувшие к нему бунтовщики к кнуту и отсечению одной руки, но через день, 17 марта, по случаю именин Царя, последовала Всемилостивейшая отмена приговора, и преступники были осыпаны наградами: Черниговский был назначен приказчиком в Албазин; его войску послано 2000 рублей жалованья.
С этого момента Албазин быстро заселяется. В окрестностях города возникает, по желанию албазинских казаков, Спасский монастырь, селятся пашенные крестьяне, распространяются заимки и пашни. Достаточно сказать, что в середине 80-х годов в Албазинском уезде считалось уже более 300 человек крестьян. По слухам о богатом улове соболей, в Албазин съезжаются торговцы и промышленники; внутри города вырастают торговые лавки и амбары. Увеличивается и гарнизон Албазина, который быстро пополняется и русскими «гулящими» людьми, и промышленниками, и крещеными инородцами; попадается в числе албазинских казаков даже крещеный китаец. Из Албазина казаки продолжали энергично объясачивать туземцев по среднему течению Амура и построили несколько новых острожков по реке Зее и ее притоке Селинбе.
Официально Албазин считался подчиненным Нерчинску, но отдаленность, а, главное, особый характер, который носила Государева служба на Амуре, позволяли албазинским казакам жить у себя в Албазине по своему, так как им хотелось и казалось лучше. Они составляли как бы маленькую республику, в которой все дела вершились «по приговору всех албазинских казаков». Закинутые далеко на границу с Китаем, они редко и неаккуратно получали жалованье, зато и неохотно слушались распоряжений нерчинских воевод, которым были подведомственны и действовали за свой собственный риск. Начальников, присылавшихся из Нерчинска, они нередко отказывались принимать; самовольно набирали себе товарищей из свободных людей; даже собираемый ими с дикарей ясак они не хотели отсылать в Нерчинск, а раз отняли у сына боярского, посланного для сбора дани на Зею, собранные им меха, сказав: «Не замай ту казну, до указу оставайся в Албазинском остроге, а в Нерчинск мы тебе той казны везти не дадим», и говорили, что пошлют ее сами непосредственно в Москву. Такова была эта полуразбойничья республика, не признававшая, в сущности, ничьей власти.
В виду непокорности, которую проявляли албазинские казаки, нерчинский воевода Федор Воейков решил в начале 1682 года послать туда своего сына Андрея, чтоб потребовать выдачи соболиной казны. Но, узнав, что он не привез с собой для них жалованья, казаки и ему отказались подчиняться и 5 апреля ворвались к нему «с невежеством» на двор, взяли его насильно в свой казацкий круг и требовали у него 4000 рублей жалованья, предлагая продать Государев соболиную казну и вырученные деньги раздать в жалованье. По адресу воеводского сынка раздавались угрозы и оскорбления. «Как мы поплывем на Амгун вниз по Амуру реке, и ты будешь у нас в кашеварах!» – кричал казак Макисмка Столбов; остальные его не унимали и только говорили насмешливо Воейкову: «Мы за такого дурака не стоим и его не научаем; а чего он довелся, и ты по Государеву указу чини!» Это было легче сказать, чем сделать, потому что все албазинские служилые люди составили между собою «одиначную запись», чтоб им друг друга Федору Воейкову не выдавать. От брани дело грозило перейти и к насильственным действиям, и, находясь в «круге», молодой Воейков подвергался не только оскорбительным выходкам, но и опасности убийства.
Вслед за сыном приехал в Албазин и сам старик воевода, чтобы попробовать выцарапать Государеву соболиную казну. Прибыв в Албазин, он пошел в съезжую избу и принялся бранить казаков, называя их ворами и беглецами и причитая их к Стеньке Разину, память о котором еще была жива; вместе с тем он заявил, что жалованье полагается только 100 человекам, составлявшим основную часть гарнизона, а остальные, прибранные незаконно, могут отправляться хоть к богдыхану. Несмотря на принятый им сразу властный тон, Федор Воейков, попав в притон албазинских разбойников, далеко не чувствовал себя в безопасности. Для предосторожности он поместился вне города, в Спасском монастыре и отсюда вел переговоры с казаками о выдаче ему задержанной ими соболиной казны. Те не отдавали и в ответ били челом о Государевом жалованье. «Послано было к нам в Албазин, – говорили они, – государева жалованья 2000 рублей, и ты из той казны 1000 р. раздал нерчинским служилым людям, а нам в Албазин прислал только 1000 рублей». Толпа казаков человек в 40 пришла к Воейкову в монастырь и потребовала: «Дай нам 500 рублей денег, и мы тебе отдадим Государьскую соболиную казну». Воевода послал нескольких торговых людей в город сказать: «Только соболиную казну отдадите мне, и я займу денег у торговых людей и дам вам жалованья 500р.». Казаки отвечали: «Пусть Федор приедет за соболиной казною сам и деньги привезет с собою, и мы ему казну отдадим и его проводим с честью». Делать было нечего; приходилось выкупать Государеву казну. Воевода занял 300 рублей, своих приложил 200, сам отправился в город и дал деньги казакам, а те выдали соболиную казну. После этого казаки стали требовать, чтобы воевода оставил у них в начальниках своего сына Андрея, рассчитывая иметь в его лице заложника; едва силой не отняли его у отца в монастыре. Открыто говорили, что собираются пограбить торговых людей и, захватив с собою насильно Андрея Воейкова, поплыть вниз по Амуру, к морю. Воейков, конечно, при таких обстоятельствах не согласился оставить в Албазине сына. Тогда казаки заявили ему: «Нерчинских детей боярских и казаков в Албазин на приказ (в начальники) не примем и не хотим быть у них под началом; вели у нас быть начальником кому-нибудь из албазинских же казаков!» Воейков был вынужден и на это согласиться. Он предложил им выбрать приказчика из своей братьи и утвердил выбранного ими десятского казачьего Ив. Войлошникова. Вырвали у него также согласие на поход на реку Амгун. Уезжая из Албазина, воевода не мог скрыть своего негодования: «Тот острог воровской, – говорил он, – ставили его воры! Надо бы церковь Божию разобрать и острог сжечь!» Промышленным людям и крестьянам, которые жаловались на насилия албазинских казаков, он советовал их копьями колоть и саблями рубить. И ясачных тунгусов, которых он встречал на обратном пути, он уговаривал платить ясак непосредственно в Нерчинск, помимо Албазина. «В Албазинский острог не ходите, – говорил он им, – там живут воровские казаки». С своей стороны, казаки жалели, что выпустили воеводу живым. После его отъезда они разграбили хлебные запасы, которые он купил в Албазине и оставил на хранение в монастыре, и говорили воеводскому человеку, посланному за этими запасами: «Полно боярину твоему в Албазине хлеб покупать», потащили его к себе в круг и поручили передать Воейкову: «скажи твоему боярину – только бы с Зеи пришли к нам казаки в ту пору, как боярин твой был в Албазине, и ему бы живым от нас не уйти!».
Когда наступило лето, «воровские «албазинские казаки решили исполнить свой давнишний план похода на Амгун. Тщетно Воейков, боясь осложнений с Китаем, прислал из Нерчинска распоряжение, отменяющее данное им было разрешение. Образовалась партия в 61 человек казаков и промышленников под начальством Гаврилки Фролова и пустилась вниз по Амуру на реку Амгун. Поставив на устье одной из речек, впадающих в Амгун, зимовье, они стали собирать ясак с окрестных тунгусов, раздавая им за то подарки: обрывки сукон, огнива, ножи, олово, котлы, топоры, клещи и т. п. Здесь они встретились с такой же партией якутских казаков, посланных на Амгун для сбора ясака из Тугурского острога[12], в составе 63 человек, под начальством Дмитрия Мокрошубова. Соединившись, оба отряда стали действовать сообща, спустились опять в Амур, погромили гиляков и ачан и многих побили, вернулись затем на Амгун, собрали здесь ясак с тунгусов, с бою взяв у них аманатов, затем двинулись на реку Тугур. Тут возникла совершенно безумная мысль овладеть Тугурским острожком; примкнувшие к албазинцам тугурские казаки были озлоблены против тугурского приказчика Петра Аксентьева; они хотели расправиться с ним и уйти служить в вольный Албазин. Однако, когда выяснилось, что вместо привода к ясаку инородцев, предполагается напасть на русский острожек, в шайке произошел раскол, и некоторые из якутских казаков (13 человек с Петрушкой Карповым во главе) отказались пристать к воровству.
Поделиться книгой: