Помоги проекту - поделись книгой:
«Воровские изменники» схватили их, били, отняли ружья и порох, рыболовные снасти и пленников, доставшихся им по разделу; связав держали в деревянных колодках и стояли над ними с копьями и ружьями из опасения, чтоб они не дали вести в Тугурский острог Петру Аксентьеву. Для захвата Тугурского острога был отправлен передовой отряд из 21 человека. Едва он приблизился к острогу, как гарнизон, который с уходом Дм. Мокрошубова состоял всего из 5 человек, изменил и перешел на сторону воров: казак, стоявший на карауле, отпер им ворота, и все казаки, бывшие в острожке, вышли к ним навстречу. Победители вступили в острог, связали Петра Аксентьева и хотели даже его утопить, забрали аманатов, разломали «казенку»[13] и разграбили Государеву денежную казну и имущество приказчика. После чего Ганька Фролов и Мокрошубов, захватив с собой тугурских аманатов, повернули обратно на свое зимовье на Амгун; к ним присоединилось три казака из Тугурского острожка.
На этом кончились все успехи разбойничьей экспедиции. На Амгуне они находились на территории, принадлежавшей китайцам, и последние не могли, конечно, равнодушно глядеть на хозяйничанье наших удальцов. Они стали перехватывать отдельные небольшие отряды казаков и избивать их. Невозможно даже было дать знать о себе в Албазин. Так перебито было 11 человек; в том числе погиб и Дмитрий Мокрошубов. С другой стороны Петрушка Карпов и его сторонники ушли в Тугурский острог к Петру Аксентьеву. Некогда многочисленный отряд таял с каждым днем. Сидя в своем зимовье, служилые люди продолжали, однако, собирать ясак, а промышленники ходили ловить соболей.
15 октября на зимовье напали гиляки и ачаны, которых они незадолго перед тем сами громили; дикарей собралось больше 300 человек; зимовья они, правда, не взяли. Но побили шесть человек, застигнутых на рыбных ловлях, забрали в плен ясачных тунгусов с женами и детьми и отбили пленников, которых русские раздавали на прокормление жившим кругом зимовья инородцам, и казаки не в состоянии были им помешать. Ко всему прочему присоединился недостаток в продовольствии; четыре человека умерло с голода. Надо было думать об обратном пути, но идти в Албазин не посмели: боялись китайцев, так как тунгусы уверяли, что началась война, и что китайцы напали на Албазин. Приходилось идти на Якутск через Тугурский острожек, иначе говоря, принести повинную.
Недалеко от Тугурского острожка к Гаврилу Фролову и его товарищам явился служилый человек Ивашко Голытин, посланный к ним от нового тугурского приказчика Ивана Щепотнина. Сам Щепоткин не решился выйти к ним на встречу; он, помня опасность, которой подвергся его предшественник Аксентьев, «забоялся смерти» и остался в острожке; и вот Ивашко Голытин вызвался с риском для жизни, пойти и попробовать уговорить «воровских изменникоа» подчиниться, целовать крест Государю, отдать аманатов и выдать беглых якутских казаков. Ему тем легче удалось «ласкою и приветом» убедить мятежников повиноваться, что сами они были в безвыходном положении, отрезанные китайцами от Албазина. Гаврила Фролов явился в острог и беспрекословно выдал как отбитых у Аксентьева аманатов, так и тех, которых сам взял на Амгуне и сам пошел служить в Якутск. После сдачи отряд распался: кто остался служить в Тугурском остроге, кто обосновался в соседнем Удском остроге для прокормления; кто запросился обратно в Албазин; часть промышленников пошла из Тугурского острога в Удский острог в лодках «морем окияном», находя, что это ближе, чем сухим путем. В Якутск Фролов добрался всего с 28 товарищами.
VI. Китайская война
Вторичное появление на Амуре русских служилых людей встревожило китайцев. Такой могущественный Государь, каким был царствовавший с 1662 года в Китае Император Кан-си, сын Шуньчжи, не мог, конечно, примириться с присутствием чужеземцев на территории, которую он считал себе подвластной и еще менее – с разбойничьими набегами на его собственные владения.
В марте 1681 года в Албазин прибыли два китайских офицера и заявили приказчику Якову Евсевьеву, что в пяти днях конного пути от Албазина стоят трое воевод, приехавших от богдыхана, «неведомо для каких переговорных речей», и желают его видеть. Приказчик без Государева указу ехать для переговоров не решился, но отпустил с китайцами пятерых служилых людей, исключительно для информации. Когда об этом осведомился Федор Воейков, он поспешил послать от себя к китайским воеводам нерчинского казака Юшку Алексеева «для подлинного проведывания». Посланец воротился в сентябре и привез ответ, что богдыхан требует свести с устья Зеи Долонский острог; иначе будет война.
Затем, все с большей настойчивостью стали ходить слухи о военных приготовлениях китайцев. В декабре в Нерчинск явился даур и от имени всех своих сородичей, переселенных по распоряжению китайского Императора с Амура на Наун, жаловался на притеснения, которым они подвергаются от китайцев и выражал желание перейти под власть московского Государя; вместе с тем, по поручению всех даурских князцов, он предупреждал о подготовляющемся китайцами нападении на Зейские остроги. О том же узнавали русские и из других источников. В феврале 1682 года приезжал для торговли в Албазин один даур с Науна. Брат его жены в свое время принял христианство, поступил на русскую службу под именем Ивана Выезжего и жил в Албазине. Шурин передал ему, по поручению его отца, жившего на Науне, чтоб он лучше жил в остроге, а далеко от него в деревню не отлучался, чтоб его не захватили китайцы, потому что по вешнему пути «по пластам» будет богдойская сила под Нерчинский и Албазинский остроги.
Слухами о скорой войне было полно и «торговище» на Зее, где тунгусы и дауры торговали с китайскими купцами. Казакку Василию Терентьеву здесь говорил даур Алтиней с клятвою и божился по тунгусскому обычаю, солнцем, месяцем и звездами: «Есть у китайского Царя такая мысль: собрана у него великая сила, и посылает он ту свою силу под Нерчинский и Албазинский остроги; призваны у него черные монголы и, по их обычаю, пожалованы, даны им камки, атласы, бархаты, ланы (слитки) серебра вперед на два года; а к даурам от богдыхана прислан большой боярин, и велено под хлебные запасы большие суда делать и готовятся лошади жирные и продовольствие, и всякие воинские припася изготовлены тоже. А наперед, еще до весны, будет на месте конница – легкие люди, мунгалы в большом собранье, а остальная китайская сила прибудет водяным путем на судах с огнестрельным оружием, с пушками и со всякими припасами». Все это он говорил под величайшей тайной и умолял не выдавать его слов китайцам и другим даурам. Приблизительно то же сообщали приезжавшие на торговище тунгусы.
Все эти известия не могли не всполошить русскую администрацию Нерчинска. В острогах Нерчинского уезда служилых людей было очень мало, и те вооружены были плохо. «И от тех, Государь, китайских воинских людей, от их большой силы, – писал Федор Воейков в Москву, – мне, холопу твоему, оборонить твои, Великого Государя остроги за малолюдством будет нечем… А которые, Государь, промышленные немногие люди проживают в Нерчинском остроге, и у тех промышленных людей ружей нет, а в Твоей, Великого Государя нерчинской казне, какое огнестрельное оружие осталось от прежнего воеводы, и то, Государь, оружие все перержавело или попорчено и к стрельбе не годится; а какие ружья и можно было бы починить, да в Нерчинском остроге бронных и оружейных мастеров нет; был прислан давно тому назад Коземка Федоров, и тот теперь дряхл и стар и слеп, с оружейною починкою не справится. А бердышей и топоров, и рогатин, и сабель в Твоей, Великого Государя казне у нерчинских казаков совсем нет; а у кого из нерчинских казаков и есть собственные пищали, и то не у всех хорошие; а обороняться от неприятеля во время осады ручным боем нечем, кроме ножей». При таких условиях нечего было думать о возможности вести серьезную войну. Воейков решился пойти на уступки и распорядился эвакуировать Долонский острожек на Зее; расположенный поблизости от китайского «торговища», он давал особенно много поводов для столкновений. Китайцы, однако, не удовлетворились этой частичной уступкой: они хотели добиться полного ухода русских с Зеи. Тем не менее, слухи о войне смолкли, и 1682-й год прошел без каких-либо крупных столкновений.
После тревожных слухов, ознаменовавших начало года, наступило затишье; о военной опасности перестали думать. Наступило лето следующего 1683 года. Албазинский приказчик Иван Войлошников отпустил на реку Быструю 20 человек служилых людей, к которым присоединилось 47 промышленных людей для промыслов и для помощи казакам; во главе экспедиции стал казак Гришка Мыльник, сам, как видно из его прозвища, из промышленных людей, торговавших самодельным мылом. Поехали на шести судах и плыли вниз по Амуру целых 11 дней. Неожиданно, на одиннадцатый день, русские на повороте реки, обогнув мыс, налетели на целый китайский флот. Ехать дальше было опасно, и они стали на якорях близ левого берега. Китайские суда окружили их со стороны реки и тоже стали на якорях, не пропуская их ни назад, ни вперед. На следующий день приехали от китайцев два офицера и пригласили Гришку Мыльника от имени своих воевод на обед для переговоров. Он отправился вместе с попом Максимом, сопровождавшим экспедицию и десятью казаками; ни он, ни его спутники не вернулись к своим товарищам. Только приходил от него за караулом китайских людей казак Афонька Байташников и сообщил им тайком, по его поручению, чтоб они сами о себе позаботились, а он, Гришка, задержан китайцами и они его не выпустят. Между тем, китайские толмачи, в которых казаки узнали бывших албазинских казаков, при разных обстоятельствах попавших в плен или поступивших добровольно на службу к китайцам, стали с китайских судов звать своих соотечественников «на богдыханово имя». Общее смятение охватило русских, потерявших своего предводителя и осажденных на своих судах. Человек сорок, которые не хотели изменить и сдаться китайцам, перебрались с судов на берег и побежали врозь в лес; человек с двадцать осталось на судах у своего добра и биться с китайцами не захотели, и на берег не сошли.
Из беглецов только 10 человек благополучно и сразу добрались до Албазина. Самая большая партия из 23 человек с Фирском Яковлевым во главе побежала по направлению к Селенбинскому острогу. По пути «утеклецы» сильно страдали от голода, питались ягодами. Крохотный острожек из двух изб, промежуток между которыми был заделан лежачим тыном, сам находился под угрозой китайской опасности. Продовольствия в нем было мало, его не хватало и для тамошнего гарнизона. Беглецы прожили здесь поэтому только шесть дней, после чего и они, и селенбинские казаки, бросив на произвол судьбы острожек, вместе пошли в Удский острог, забрав с собою аманатов. Они шли на нартах, волоча с собою казенную и свою поклажу и запасы и по пути собирали ясак с инородцев. Но тунгусы, возбужденные слухами о приближении китайцев, врасплох напали на них по дороге, перебили 15 человек и отбили своих аманатов. Остальные бежали, побросав нары. Впоследствии выяснилось, что виновником нападения был толмач, сын упоминавшегося выше Ивашки Выезжего – Любимко, даур по происхождению. После этого несчастные, лишенные припасов, целую неделю шли «голодом», пока на седьмой день не набрели случайно на запасы сушеной рыбы, оставленные промышленными людьми; этой рыбой и питались, пока оставшиеся в живых не добрались до Удского острога.
Из беглецов, покинувших суда, после пленения Гришки Мыльника, промышленные люди Мишка Иванов Яшиных, енисеец Ивашка Захаров, Ефимка Алексеев и Пашка Дмитриев отбились от своих сотоварищей; с неделю они бродили по лесу, пока не попались в руки китайской конницы и не были отведены в китайский лагерь, разбитый на левом берегу Амура. В тот же день китайские войска переправились на другую сторону реки. Пленников посадили в колоды и тоже перевезли через реку. Здесь их разлучили: Ефимку и Пашку повезли неизвестно куда, а Мишку и Ивашку оставили при войске. Через день прибыл флот, действовавший против Гришки Мыльника. Пленники видели издали на судах русских служилых и промышленных людей, сдавшихся китайцам, но близко их к ним не подпускали и говорить с ними не позволили.
Вновь прибывшие воеводы произвели допрос пленников; толмачи, «русские изменники, которые изменили русским Государям в прошлых годах», спрашивали их перед воеводами, зачем они не сдались богдыхану, как прочие их товарищи? Они отвечали, что побежали в Албазинский острог с вестью и больше ничего не говорили. Тогда один из воевод приказал, как им пояснили толмачи, казнить их смертью за побег, но второй воевода сказал, что казнить их не надо. На следующий день, наложив им на руки деревянные смыки, обоих посадили на лошадей и повезли на Наун; путь продолжался девять дней. После остановки на Науне, повели дальше «в Китайское государство» и через десять дней доставили в какой-то город (в какой, они не знали) и посадили, не снимая смыков, в тюрьму. Назавтра из вывели из тюрьмы и поставили перед богдыхановым братом и китайскими сановниками и опять допрашивали об их побеге; они отвечали то же, что и прежде. После допроса их кинули обратно в тюрьму, и в ней они протомились целых семь недель в самых ужасных условиях: их держали впроголодь, кормили через день, и то давали только немного вареного риса. В тюрьму к ним приходил тайком один из русских изменников, служивших богдыхану, Пахомка Степанов Корноух и сообщал им новости; это было единственное для них развлечение. Он рассказал им, что Гришка Мыльник собирается приняться за свое старое ремесло и завести в Китайском государстве мыльницы и мыло варить, и принес им от него грамотку для передачи в Албазин казакам. Он же поведал им, что богдыхан собирает большое войско и часто производит смотры и ученья, но не мог сказать, против кого назначаются эти войска. Наконец, пришли от богдыхана люди, вынули заключенных из тюрьмы и вручили им «лист богдыханов» (т. е. грамоту), с приказаньем передать его в Албазине приказчику. Затем их тою же дорогою повезли обратно на Амур, таким же образом, верхами и в смыках на руках; лошадей сменяли на почтовых станциях, которых по наблюдениям невольных путешественников приходилось по четыре на день.
По пути им пришлось проехать через семь городов; эти города, насколько они могли видеть, были, впрочем, в жалком полуразрушенном состоянии: строение было плохое, стены во многих местах развалились, маленькие пушечки (в аршин[14]) длиною валялись на земле без станков.
На пятнадцатый день их привезли на левый берег Амура в только что построенный китайцами несколько выше устья Зеи, город Айгун[15]. Для постройки этого города и был, в сущности, прислан императором тот флот, с которым так несчастливо встретилась экспедиция Гришки Мыльника. Вновь сооруженный город был окружен земляными насыпями, обложенными дерном, в сажень вышиною и рвом той же глубины; со стороны суши был набит чеснок, вышиною ниже пояса, а шириною аршина в три. В проезжих воротах Мишка и Ивашка видели две большие пушки, длиною в ½ сажени, в станках на колесах; в других воротах – тоже. На берегу на катках лежали суда, очевидно те самые, которые входили в состав флота, встретившегося с Гришкою. В городе было много ратных людей. Словом, под боком у Албазина китайцы построили большую и хорошо снабженную крепость, из которой вполне удобно было начать завоевание северного Приамурья. Подержав наших пленников в Айгуне сутки за караулом, их затем отпустили в Албазин без провожатых.
Прибыв в Албазин, Мишка и его товарищ вручили Ивану Войлошникову «лист» богдыхана. В нем оказалось обращение к албазинским казакам с убежденьем сдаться. Войлошников собрал всех жителей Албазина и прочел им китайскую прокламацию вслух. Собравшиеся, выслушав, закричали: «Нечего тому обманному письму верить! Волен в том Господь Бог и Великие Государи, а из Албазина от казны Великих Государей мы не побежим, а сколько хватит пороха, будем с неприятелем биться и рады за Великих Государей умереть, а острога не покинем!» Но горькое сомнение закрадывалось в души при мысли, что в Албазине в казне «порохом и свинцом, и оружием, и пушками гораздо скудно».
Между тем, китайцы торопились использовать одержанный ими успех. Они сожгли покинутые русскими Долонский и Селенбинский остроги и разорили прочие остроги на Зее. Оставалось завладеть главным стратегическим пунктом русских на Амуре – Албазином. Продвижение китайцев действовало возбуждающе и на окрестные племена тунгусов, лишь из страха плативших тяжелый ясак русским. Дань, которую с них требовали китайцы, была значительно легче, и они мечтали стряхнуть с себя русское иго. Они стали нападать на небольшие партии казаков и избивать их. Мишке и Ивашке показывали в Айгуне русскую пищаль, взятую тунгусами у убитого ими казака и принесенную ими китайцам.
В Албазине ждали появления китайских войск с часу на час. 1684-й год прошел, впрочем, сравнительно спокойно, хотя в июле под городом показались китайские разъезды, убили и захватили в плен несколько человек и разграбили одну деревню.
Несмотря на временное затишье, русские отдавали себе отчет в серьезности положения. В Албазин назначен был из Тобольска опытный военачальник, сын боярский Алексей Ларионович Толбузин. По всей Сибири стали набираться войска для отправки в Дауры. Набран был целый корпус в 600 слишком человек, который под начальством шотландца Афанасия Бейтона, был отправлен в Албазин. К сожалению, плохо дисциплинированные солдаты, несмотря на все усилия Бейтона, шли крайне медленно, по пути разбегались, вступали в вооруженные стычки с туземцами, подолгу задерживались на остановках, не сознавая, насколько гибельно может отразиться на судьбе Албазина каждое их промедление.
Между тем, в Албазине дела приняли угрожающий характер. В марте 1685 года, верстах в двух от острога, был найден труп русского промышленника, убитого стрелами; следы привели на мельницу, где валялось еще два трупа, а два человека из живших на той же мельнице исчезли бесследно, очевидно, были уведены в плен. По некоторым данным узнали, что убийства совершены китайцами, которых приходило 100 человек. Это заставило насторожиться, стали дожидаться нападения. Толбузин распорядился, чтобы все население уезда собралось в острог. Гарнизон числил в то время всего 111 человек; промышленников и крестьян было более 330. В общем, таким образом, защитников могло быть самое большее около 450 человек; пороха, свинца, пушек и ружей было мало. При таких условиях приходилось албазинцам готовиться к началу военных действий, а Бейтон с своим полком все еще не подходил.
10 июня появился на Амуре китайский флот, а с суши подошла конница. Толбузин поспешно послал в Нерчинск, с просьбой поскорее прислать подкреплений и снаряжения, и велел сжечь посады.
На другой день, 11 июня, в Албазин прибыли два русских промышленника, бывшие в плену у китайцев и привезли три листа, один на русском языке, другой на китайском, третий – на польском и сказали, что листы эти прислала воеводы китайского императора и велели отдать Алексею Толбузину. Они же сообщили грозные сведения о китайской армии, стоящей под Албазтном. «Идут, – говорили они, – те богдойские воеводы со многими воинскими людьми на кораблях и сушею на конях, и хвалятся взять Албазинский острог; идут они на 100 кораблях, по 50 человек на каждом, да конницы у них с 1000 человек, и пушек с ними идет 100 полковых да 40 осадных больших и гранаты». Сведения эти были лишь отчасти преувеличены. Действительно, богдыхан собирал уже давно большую армию, чтоб разгромить окончательно русских. В ее составе были представители всех народностей, подвластных всемогущему Кан-си: монголы, маньчжуры, собственно китайцы из южных провинций, дауры, джючеры, тунгусы. Не считая конницы в 1000 человек, вооруженных луками, войско состояло приблизительно из 3000 пехотинцев; кроме них при армии имелось до 1200 рабочих без оружия, которые служили при кораблях, тянули их на бечевах против течения и т.д. В общем, превосходство сил со стороны китайцев было громадное. Зато снаряжение их было далеко не такое блестящее, как думали русские. Большинство воинов сражалось с луками; пищалей имелось всего 100 штук, да и то только те, которые достались китайцам в предыдущем году при разгроме русских острогов на Зее. Артиллерия была прекрасная и состояла из 30 больших и 15 малых пушек.
12 июня начался жестокий обстрел города из тяжелой артиллерии, продолжавшийся десять дней. Ядра осадных пушек, весившие 12, 15 и даже 20 фунтов, производили самое разрушительное действие; здания в городе пылали, подожженный огненными стрелами. Результаты десятидневной бомбардировки были ужасные: 100 человек было убито, башни и острог были разбиты, лавки, хлебные амбары и церковь с колокольнею подожжены огненными стрелами, и в довершение всего, вышел весь запас пороха и свинца. Тогда все жители: настоятель Спасского монастыря Гермоген, священник городской церкви Федор Иванов, служилые люди, торговцы, промышленники, пашенные крестьяне – обратились к Толбузину с требованием приступить к переговорам о сдаче города. В виду безвыходного положения, Толбузин послал в китайский лагерь парламентера с предложением сдать город при условии, чтоб всех албазинских жителей отпустили в русские города, а не задержали в плену и не разлучали с женами и детьми. Китайское командование согласилось на эти условия, но не позволило ничего брать из имущества, скота и запасов; все это являлось законной добычей победителей. Толбузина вызвали к воеводам; он был настолько тронут ласковым и милостивым отношением к нему китайцев, даже прослезился. Воеводы уговаривали его и других служилых людей перейти на службу к богдыхану и соблазняли жалованьем, честью и дарами; с войском был привезен целый груз платьев, атласных и камчатных кафтанов, китайских сапогов, которые предназначались для раздачи русским изменникам. Человек двадцать пять дали себя прельстить, но сам Толбузин и большинство гарнизона отказались наотрез.
Согласно условий капитуляции, все жители поголовно покинули Албазин. Они должны были оставить китайцам артиллерию, аманатов, запасы продовольствия, скот и все прочее имущество и шли «наги, босы и голодны», питаясь по пути травами и кореньями. В виду трудности снискать пропитание такой большой группе людей, пришлось разбиться на две части и идти различными дорогами, «для того, чтобы одною дорогою идучи, голодною смертью не помереть». Китайский флот с артиллерией (с пушками и со всяким приступным боем) шел по пятам за отходящими албазинцами, не покидая их из виду, пока не убедился, что они действительно повернули вверх по Шилке. По уходе русских, Албазин и окружавшие его деревни были выжжены до основания.
В одном дне пути от покинутого Албазина, Толбузину попался навстречу посланный к нему на выручку из Нерчинска отряд в 100 человек с артиллерией и огнестрельным оружием. Помощь опоздала всего на несколько дней.
Толбузин добрался с своими людьми в Нерчинск 10 июля, а уже 15 июля нерчинский воевода Иван Власов распорядился произвести разведку в сторону Албазина. Посланный им в лодках отряд в 70 человек дошел до места назначения, нигде не встретив неприятеля. На месте Албазина они нашли одно пепелище, на котором валялась небольшая китайская пушечка и несколько ядер. Зато хлеб, посеянный русскими, весь оказался цел. В окрестностях Албазина захватили одно китайца, уроженца южного Китая, который назвал себя Уонсыця. Он рассказал, что убежал с китайских кораблей по следующей причине: отец его был кормчим на казенном судне; судно его нанесло на камень так, что проломило у него дно, и оно потонуло; отец его и сам он выплыли к берегу, но большая часть экипажа погибла, потонули и запасы, которые были на судне и медная пушка; китайские воеводы взяли его отца и казнили за то, что он корабль о камень проломил, вменили ему этот несчастный случай в измену, а он, Уонсыця, испугался и убежал от китайских людей, и пришел на Албазинское место, потому что здесь оставалось много русского запаса, и ждал, когда русские люди придут по-прежнему на старое место, потому что китайцам никоим образом невозможно вскоре вернуться; дело в том, что начальники получили приказ с войском, которое было под Албазином, спешно возвращаться в Китай, так как в южных провинциях вспыхнуло восстание против маньчжуров. Последнее известие было особенно важно для русских. Пленник добавил, что китайцы поплыли наспех в Айгун и там, по его сведениям, будет оставлен гарнизон в 500 человек, набранный из туземцев при четырех пушках, под командой двух младших воевод, а большие воеводы и остальные служилые люди должны были ехать и повезти артиллерию в Нингуту. Нерчинский воевода отправил Уонцысю, как диковинку, в Москву, к Царю, присоединив к нему, в качестве переводчика, единственного человека, знавшего собственно китайский язык, на котором говорят в южном Китае, албазинского казака Федьку Михайлова, который сам был оттуда родом, но крестился и поступил на русскую службу.
На основании показаний Уонцыси, были отправлены из Нерчинска «легкие люди» – 198 человек с пушкой, под начальством Афанасия Бейтона для охраны оставшегося на полях хлеба, а под прикрытием этого отряда вернулись на свои пожарища албазинские крестьяне, чтобы собрать жатву и вновь завести поселенье. Вслед был отпущен сам Алексей Толбузин с албазинскими казаками, уцелевшими от осады и с новоприборными служилыми людьми, всего 316 человек, с артиллерией и с достаточным запасом оружия. Будущий гарнизон нового Албазина выступил при звуках барабана под развевающимся знаменем, сделанным из полотна с красной каймою из кумача.
По прибытии, Толбузин устроил временное укрепление и стал за крепкими караулами снимать хлеб с полей, принимая все меры предосторожности, чтоб неприятель не напал внезапно на жнецов. После некоторых колебаний приступили к постройке вновь Албазина на том же месте, где стоял старый острог, хотя осада и показала недостатки прежнего местоположения (например, невозможность вырыть колодец для питьевой воды внутри острога). Постройку начали 25 сентября; ее пришлось прервать, однако, уже в октябре, в виду наступления морозов, и продолжили работу только весной. Большая задержка была в недостатке орудий, так как китайцы увезли с собою все оставленные жителями вещи и инструменты; приходилось доставлять железо из одного соседнего острога, где оно выплавлялось в ручных печах и выделывать самим из него орудия. В конце концов, работы были закончены. На месте прежнего острожка выросла крепость, построенная по всем правилам тогдашнего инженерного искусства, окруженная земляным валом, имевшим в основании 4 сажени и в высоты 3 сажени и сделанным необычайно прочно из дерна, глины, кореньев; с четырех сторон, в виде четырехугольных выступов, были устроены земляные бастионы для пушек; вокруг вала шел ров; со стороны суши город был обведен, кроме того частоколом, упиравшимся в реку. Внутри крепости построили хлебный амбар, пороховой погреб и около 10 дворов для жилья. В новый город стали постепенно приходить с ясаком тунгусы, впрочем, как оказалось впоследствии, по большей части лазутчики, подосланные китайцами.
Первое известие о возобновлении Албазина было получено китайцами от монгольских охотников, ходивших на соболиные промыслы и подвергшихся нападению русских служилых людей. Цзянь-цюнь послал на разведки дауров, которые не только подтвердили это сообщение монголов, но и привели захваченного ими в плен албазинского крестьянина. Эта новость тем более поразила китайцев, что они были вполне убеждены, что в силу капитуляции Толбузина, русские отказались на будущее время от Албазина; они поэтому с негодованием говорили о лукавстве и хитрости московитов и особенно возмущались вероломством «неблагодарного и коварного Алексея (Толбузина)». На Амур был отправлен отряд в 40 человек для наблюдения за действиями русских; китайцы при этом пользовались, как сказано, услугами ясачных тунгусов. Со своей стороны и Толбузин произвел разведку в сторону реки Комары; посланный им Бейтон с войском в 300 человек, наткнулся на китайский отряд, который обратился в бегство и, после упорного боя, одолел их, благодаря численному превосходству; русские потеряли 7 человек, со стороны китайцев пало 30 воинов, и один попался в плен. Пленник на допросе показал, что китайцы имеют в виду произвести нападение на Албазин, но не ранее весны следующего года, а пока предполагается тревожить албазинцев набегами и препятствовать сбору хлеба с полей. От него же русские узнали, что китайцы перенесли город Айгун на правый берег Амура, почти против того места, где он стоял первоначально; новый город – окружностью в 600 сажен и укреплен двумя рядами палисадов в 3 сажени вышины; причем промежутки между ними, в 2 сажени ширины усыпаны на сажень землею. В противоположность сведениям, полученным в свое время от Уонцыси, оказалось, что вся армия, осаждавшая в прошлом году Албазин, в количестве двух или двух с половиной тысяч человек, имеет пребывание в Айгуне; туда же переселено 500 человек земледельцев; в городе имеется 30 пушек, он огнестрельного оружия, в общем, мало. Наконец, пленник сообщил, что приступлено к строительству еще одного города на Науне.
Все эти известия показывали, что китайцы не намерены примириться с фактом вторичного появления русских на Амуре. И действительно, уже 7 июля того же 1686 года внезапно под вновь отстроенным Албазином появилась китайская армия, как обычно, водою и сушей. Флот насчитывал 150 кораблей, каждый из которых вмещал от 20 до 40 человек; сухопутное войско состояло из 3000 человек конницы. Русские, обманутые полученными ими неверными сведениями, были захвачены врасплох. Китайцы побили или заставили бежать в лес застигнутых ими при табунах погонщиков и пожгли хлеб на полях. Но Албазин уже не был так беззащитен, как в предшествующем году. Первоклассная крепость, теперь он был в состоянии не только вынести самую жестокую бомбардировку, но был снабжен хорошей артиллерией, состоявшей из 5 пушек и 2 затинных пищалей[16] и большим запасом как огнестрельного оружия (100 ружей, 850 кремней ружейных), так и бердышей (50 штук), пороха и свинца. Считая пашенных крестьян, гарнизон насчитывал 736 человек, все-таки почти в десять раз меньше, чем было людей в китайской армии. Толбузин велел сжечь посады и сел в осаду. Китайцы жестоко обстреливали город с своих судов, но и албазинские пушки не бездействовали. Осада затянулась. В ожидании холодов, китайцы отвели свои корабли в места, безопасные от льда, расположились в землянках на суше и продолжали обстрел. Для прикрытия своей артиллерии они построили деревянную стену, за которой наложили сырого леса. Русские отстреливались с успехом, подожгли ядрами стену, а посредством подкопа разнесли насыпь из леса. Тогда китайцы воздвигли кругом города целую систему земляных валов, которые со стороны суши сжимали Албазин тремя полукругами, а со стороны реки, на острове устроили, по всем правилам фортификации, укрепленную траншеями крепость. С высот этих валов они теперь обстреливали город самым убийственным огнем. 1 сентября они пробовали взять город приступом, но были отбиты с уроном; осажденные в ответ пять раз производили вылазки и побили и захватили в плен многих неприятелей. Эти частичные успехи не облегчали, однако, тяжести положения. Тщетно защитники Албазина спасались в землянках от истребительного огня китайских пушек; с каждым днем бомбардировка уносила новые жертвы. В конце сентября пушечным ядром был убит сам Толбузин. Начальствование перешло к Бейтону, который энергично продолжал защиту. Однако, бомбардировка и особенно болезни, свирепствовавшие вследствие неблагоприятных условий жизни в землянках, значительно сократили число защитников. Уже в конце ноября их, говорят, насчитывалось всего 150 человек. Китайцы, угадывая тяжелое положение осажденных, пускали в город стрелы с привязанным к ним письмами, приглашая албазинцев сдаться и обещая им милость богдыхана. Впрочем, наступившие зимние холода затрудняли действия самих китайцев, не привыкших к суровому климату Сибири, а жизнь в землянках пагубно отражалась и на них.
С конца ноября китайцы, отказавшись от мысли взять Албазин штурмом, перешли к правильной блокаде, последствия которой были ужасны. Благодаря недостатку продовольствия и хорошей воды, среди осажденных открылась цынга; смертность была очень большая. К весне у Бейтона осталось только 66 человек из 736, с которыми началась осада. О дальнейшем сопротивлении не могло быть и речи, как вдруг, неожиданно для русских, 6 мая 1687 года, после десятимесячной осады, китайская армия внезапно прервала блокаду и отошла на четыре версты от города. Остатки изнемогшего гарнизона получили возможность выходить из города, доставать продовольствие, сноситься с Нерчинском, и даже получать оттуда помощь. Китайское командование не только не препятствовало этому, но проявляло изысканную предупредительность к своим врагам, предложило, например, прислать докторов для лечения больных. Бейтон, подозревая, вероятно, что китайцы этим способом хотят разведать о санитарном состоянии гарнизона, отклонил предложение, под предлогом, будто больных в городе нет, и в ответ прислал главнокомандующему китайской армией в подарок пирог весом в пуд, чтоб доказать, что в Албазине нет недостатка в запасах.
Внезапное прекращение осады объясняется тем, что в Пекин прибыл русский посланник Никита Венюков с предложением вступить в мирные переговоры для установления прочных границ между владениями московского Царя и богдыхана. Когда же китайское правительство было уведомлено о том, что в Сибирь из Москвы выехал полномочный посол, то 30 августа 1687 года, по указу императора, войска были совершенно отведены от Албазина.
Русский полномочный посол окольничий Федор Алексеевич Головин действительно уже в сентябре того же года прибыл в Удинск на Селенге, откуда и уведомил китайское правительство о своем приезде. Наоборот, приезд китайских послов сильно замедлился вследствие войны, вспыхнувшей между монголами и калмыками, и они выехали из Пекина только 3 июня следующего года. Во главе посольства от богдыхана стояли Сонготу, «торги-амбан», т. е. «придворный вельможа» и дядя императора со стороны матери Тун-гуе-Ган, «гузай-эджен», иначе – главнокомандующий одним знаменем»; при посольстве, в качестве переводчиков находились два иезуита, состоявших на китайской службе, испанец Перейра и француз Жербильон.
Местом для конференции послов был, по желанию императора, назначен Нерчинск. Еще послы не успели прибыть в Нерчинск, как жители города были поражены неожиданным зрелищем появившегося на реке под самым городом китайского флота из 76 больших судов, вооруженных пушками, и сотни парусных лодок. Это была армия, стоявшая в городе Айгуне и теперь прибывшая в Нерчинск под начальством императорского генерала, командовавшего всеми военными силами на Амуре для того, чтобы в случае надобности поддержать военным оружием дипломатические выступления послов. Войско высадилось на противоположном берегу реки и расположилось лагерем против города, расставив палатки в обычном у китайцев порядке «по знаменам». Сухим путем для нужд кавалерии было пригнано около 800 лошадей. Появление неприятельской армии под самыми стенами города не могло не перепугать нерчинскую администрацию, тем более, что на пути китайские воины допускали всякие насилия и действовали так, как будто шли по вражеской территории. Страх усилился, когда 19 июля прибыло само посольство, которое сопровождал значительный корпус сухопутных войск, грандиозный обоз (от 3 до 4 тысяч верблюдов) и до 15000 лошадей. Прибывшие раньше войска устроили императорским уполномоченным праздничную встречу, и все суда были пестро расцвечены флагами и материями. Посольство расположилось станом на берегу Шилки. Палатки охватили обширное пространство, образуя три концентрических круга; в центре лагеря возвышался шатер самих послов, перед входом которого развевались два знамени с изображением имперских драконов, и было воздвигнуто шесть изукрашенных пик, как символ их высокого звания. Общая численность всех китайских войск, собранных под Нерчинском, считая челядь и дворы послов и сопровождающих их мандаринов, определялось в 9 или в 10 тысяч человек, и город с его небольшим гарнизоном в несколько сот человек оказался как бы в осаде. Надо заметить, что китайцы до сих пор никогда не вели дипломатических сношений ни с одним иностранным государством и, по-видимому, представляли себе самый акт заключения мирного договора, как один из моментов военных действий; они кроме того преувеличивали русские силы и боялись обмана со стороны «лукавых» московитов.
Вскоре по прибытии посольства жители Нерчинска сделались свидетелями своеобразного праздника. Наступал день полнолуния, который почитается китайцами священным. Ночью все суда китайского флота осветились фонариками, и тишину нарушила музыка кимвалов. В ответ в Нерчинске заиграли военные трубы.
Между тем Ф. А. Головин, предупрежденный о появлении китайской армии под Нерчинском, медлил приездом, недоумевая, идет ли дело о мире или о войне. С своей стороны, китайские послы проявляли нетерпение и нервность и грозились уехать в случае дальнейшего промедления. Наконец 8 августа в Нерчинск прибыл Головин и, после предварительных переговоров, 12 августа произошла официальная встреча уполномоченных обеих сторон. На лугу перед городом были разбиты два шатра. Китайские послы переехали в лодках через реку, сели на коней и верхом подъехали к месту встречи; перед ними несли парадные шелковые зонты; сами они сверкали шелковыми, расшитыми золотом, кафтанами, с вытканными изображениями символических драконов; их сопровождал отряд из 300 воинов, а 500 человек, высадившись из лодок, построились на берегу в боевом порядке. Навстречу китайским уполномоченным выехал Головин, полный не особенно высокого роста человек, в богатом золотом кафтане, поверх которого надета была парчовая шуба на соболях, державшийся не без достоинства; ему предшествовало 260 солдат с барабанами, трубами и зурнами; за ним следовали дворяне и оркестр музыки. Послы одновременно слезли с коней, одновременно приветствовали друг друга и одновременно же вошли в приготовленные для них шатры. Русский шатер, весь затянутый турецкими коврами, отличался большой роскошью. Головин и нерчинский воевода Иван Остафьевич Власов, который указом по Москве был назначен ему в товарищи, сели в кресла за стол, крытый великолепными шитыми золотом коврами, на котором стояли часы и письменный прибор и лежали бумаги; рядом на скамейке поместился дьяк Семен Скорницын; остальная свита расположилась, стоя за креслами послов. Китайская палатка, сделанная из простого полотна, наоборот была чрезвычайно скромная; на скамейке, покрытой подушками, лицом к русским уполномоченным, уселись, поджав под себя ноги, все семь сановников, входивших в состав чрезвычайного китайского посольства; за ними сидели четыре гофмаршала; остальные мандарины и прочая свита стояли кругом. Рядом с послами сидело два человека в китайском платье и с косами, настоящие китайцы по костюму и манерам, но отличавшиеся от них по типу лица; это были переводчики отцы-иезуиты, которым предстояло сыграть крупную роль во время конференции. При переговорах пользовались латинским языком, на который переводились, с одной стороны, китайские, с другой – русские речи.
Конференция началась с запроса с обеих сторон. Сперва русские предложили установить границу по Амуру с тем, что вся страна к северу от этой реки отходит под власть московского Государя. В ответ китайцы потребовали всех земель к востоку от Байкала и уступки Селенгинска и Нерчинска, ссылаясь на то, что эти земли некогда принадлежали Александру Македонскому, наследником которого, очевидно, почитал себя богдыхан. На этом прервалось первое заседание. На следующий день китайские послы выразили готовность отказаться от Нерчинска. Русские рассмеялись и насмешливо поблагодарили их за то, что их не гонят, по крайней мере, из этого города и позволяют спать спокойно и просили выставить более разумные предложения, чтоб можно было «ударить по рукам». Китайцы обиделись.
Переговоры тянулись в последующие дни. В них теперь деятельное участие принимали иезуиты, служившие посредниками между обеими сторонами; русских они запугивали угрозой войны, а китайцев склоняли, вместе с тем, всячески к уступчивости. Благодаря ловкости Головина, китайцы, наконец, раскрыли карты и выставили свои крайние пожелания, потребовав весь бассейн Амура, начиная с устьев Аргуни и Горбицы до моря; таким образом, место, где находился Албазин, должно было отойти к Китаю, и самый город подлежал срытию. На такую уступку московские послы могли пойти только в крайности. Головин внес свое контрпредложение: провести границу несколько восточнее Албазина так, чтобы этот город остался в пределах русской территории. Едва известие о неуступчивости русских достигло китайского стана, как он весь пришел в движение. Был созван военный совет, на котором решено было прервать дальнейшие переговоры; послан был приказ армии, стоявшей на Амуре, возобновить блокаду Албазина; войска, находившиеся при посольстве получили приказ переправляться через реку на нерчинскую сторону; одновременно предполагалось призвать к оружию ясачных бурят, которые уже вступили в тайные сношения с китайцами.
На следующий день, 18 августа, внезапно на холмах, окружающих Нерчинск, появились китайские войска, в блестящих кольчугах и полном вооружении и двинулись отдельными полками по направлению к городу; вместе с тем, стало известно, что собираются значительные массы бурят, с явно враждебными намерениями. Нерчинск был охвачен паникой. Были спешно приняты меры к обороне: выкатили пушки, воздвигли баррикады из бревен, пригнали из окрестностей скот. Сам Головин с войском вышел из города, чтобы дать отпор неприятелям в открытом поле, не рассчитывая на крепость обветшалых и полусгнивших деревянных стен острога. Тем не менее думать о сопротивлении не приходилось, и едва китайские послы верхами показались в виду города, Головин поспешил послать сказать им, что он согласен принять их предложение. Таким образом, военная демонстрация китайцев, не совсем обычная в ходе мирных переговоров, увенчалась полным успехом.
В последнюю минуту, уже 22 августа, китайские послы, однако, предъявили вдруг новое требование, едва не нарушившее предварительное соглашение, заявив, что, в силу этого соглашения, под власть императора должно отойти все пространство к северо-востоку от Горбицы, т. е. все побережье Охотского моря до Чукотского мыса. На это требование с русской стороны не последовало никакого ответа ни в тот, ни в следующий день. Такое молчание смутило китайских послов, тем более, что и иезуиты с русскими картами в руках доказывали им, насколько безумны их претензии на обладание столь отдаленными от Китая областями. Они уже рады были отказаться от своих неосторожных требований, когда прибыл гонец от Головина и привез письменный протест, в котором ответственность за возможность разрыва всецело возлагалась на китайских уполномоченных. Составленная в миролюбивых выражениях, декларация произвела должное впечатление. И переговоры возобновились. Они завершились 27 августа заключением формального договора, согласно которого русские должны были эвакуировать и срыть Албазин; граница устанавливалась по Аргуни и Горбице и не должна была нарушаться подданными договаривающихся держав под страхом наказания.
Подписание договора было обставлено не менее торжественно, чем начало конференции. Под Нерчинском был раскинут один общий шатер. Китайские послы прибыли, окруженные блестящей свитой в шелковых и парчовых платьях; их сопровождал целый корпус конницы в 1500 человек с развевающимися знаменами и значками.
Русские уполномоченные, с своей стороны, приехали с отрядом в 300 пехотинцев и оркестром музыки. Послы поместились в шатре за столом друг против друга на лавках, крытых турецкими коврами; иезуитов посадили за узким концом стола. Свита с обеих сторон присутствовала стоя. После прочтения текста договора, он был подписан, и приложены были печати. Послы присягнули в соблюдении заключенных условий, и произошел обмен договорными грамотами, после чего Головин, под звуки оркестра, облобызался по русскому обычаю с Сонготу. По окончании торжества, русские при свете факелов проводили китайских послов к их судам. Через два дня китайское посольство пустилось в обратный путь.
Московское правительство оценило дипломатическое усердие Головина. Навстречу ему была послана милостивая похвальная грамота, ему и Власову пожалованы были медали. И действительно, Головин, в сущности, вышел чрезвычайно удачно из очень тяжелого дипломатического тупика. Было совершенно ясно, что при недостатке средств и людей на востоке, русские могли удержаться на Амуре только при условии установления добрососедских отношений с Китаем; между тем, война 1683–1686 годов показала определенно, что рассчитывать на добровольные уступки со стороны китайцев не приходится. Дальнейшая борьба привела бы только к бесцельным жертвам. Между тем воинственные планы императора Кан-си развивались с неимоверной быстротой. С постройкой Айгуна на Амуре и Мергена на Сунгари, он становился твердой ногой в Приамурье; по его приказанию произведена была морская рекогносцировка в устье Амура и обследован был Сахалин; через посредство подвластных ему монголов он угрожал Селенгинску; его послы заявляли притязания на Нерчинск и на все русские владения к востоку от Байкала. Необходимо было остановить его мощное продвижение на север, грозившее полным разгромом всему русскому делу в восточной Сибири. Головин поэтому весьма разумно пожертвовал Албазином, которого все равно невозможно было отстоять вооруженной силой, чтобы обеспечить спокойное обладание Шилкою и Селенгою. Наконец, с заключением почетного мира с Китаем, открывалась возможность торговых сношений с этой страной, а в них были сильно заинтересованы как московские купцы, так и само правительство. Принимая во внимание все сказанное, надо признать, что Нерчинским договором русские достигли всего, на что могли рассчитывать при данных обстоятельствах, особенно если вспомнить, что он был заключен под угрозой со стороны десятитысячной армии, готовой в любую минуту овладеть Нерчинском.
Нерчинским договором надолго, почти на 170 лет[17] русские были отрезаны от благодатных берегов Амура, и невольно возникает вопрос: какой смысл и какое значение имеют описанные нами набеги бесшабашной и жестокой вольницы на мирные селения Даурской земли? Поярков, Хабаров, Черниговский и другие искатели приключений, разорившие так жестоко и так бесцельно цветущий край, губившие чуждую им, но высокую и своеобразную культуру, зарождавшуюся на берегах Амура, – чего они достигли своими грабежами и насилиями? Ответ на этот вопрос дает научная литература западной Европы XVIII века. Походы казаков открыли для европейской науки неведомые до сих пор уголки «восточной Тартарии» и способствовали уяснения географии Азии. Как это ни удивительно, уже в конце XVII века сведения о новых землях, открытых русскими казаками, достигли западной Европы; прекрасно составленные, точные и немногословные донесения Пояркова и Хабарова были переведены на голландский язык и легли в основание географического труда ученого амстердамского географа Витсена, который в течение всего XVII века был единственным источником, откуда образованные люди Запада могли почерпнуть сведения о восточной Азии; по малограмотным русским чертежам исправлялись карты. Словом, сами того не подозревая, наши искатели приключений внесли богатый вклад в географическую науку своего времени, и, если они не сумели завоевать новых территорий для русской колонизации, они открыли для Европы и описали новые пространства земли, до них совершенно неведомые и недоступные для исследования. Сами наполовину дикари, они внесли свою долю в общечеловеческую работу по изучению и описанию земного шара.
Пособия и источники
Миллер. История о странах при Амуре лежащих, когда оные состояли под российским владением (Ежемес. Сочинения, 1756).
Фишер. Сибирская история, изд. 1774 г. (сокращенное переложение соответствующих глав из работы Миллера).
Соловьев. История России, т. XIV, гл. I
Н. П. Чулков Ерофей Павлов Хабаров, добытчик и прибыльщик XVII в., в Русском Архиве, 1898, № 2 (на основании неизданных материалов Сибирского приказа).
Golder. Russian Expansion on the Pacific, 1920.
Du Halde. Description de l”Empire de la Chine, 1736. IV.
Witsen. Noord en Oost-Tartarien, 2 т. Изд. 1705 и 1785.
Риттер. Землеведение Азии (перевел и дополнил Семенов), 1856, ч.1.
Титов. Сибирь в XVII веке, 1890.
Документы, которыми пользовался Миллер, напечатаны в Дополнениях к Актам историческим, т. II–XII.
Кроме печатного материала, автор воспользовался столбцами Сибирского приказа, хранящимися в бывшем архиве Министерства Юстиции № № 338, 344, 389, 411 и 460 и делами Якутского правления, вязкою I и III (хранятся там же).
Об авторе
БАХРУ́ШИН Сергей Владимирович [26.9 (8.10). 1882, Москва – 8.3.1950, там же], рос. и сов. историк, обществ. деятель, чл. – корр. АН СССР (1939), акад. АПН РСФСР (1945). Из семьи Бахрушиных. Потомственный поч. гражданин. Окончил историко-филологич. факультет Моск. ун-та (1904), ученик М. К. Любавского; к изучению русской истории обратился под влиянием лекций В. О. Ключевского. Гласный Московской городской думы (1908– 18); занимался школьным образованием, содержанием и обучением сирот. В 1909-50 (с перерывами в 1930–34, 1941–42) – в Московском университете. Член (с 1914), пред. (1917) Союза городов, организовывал благотворительные учреждения для нужд фронта. Октябрьскую революцию 1917 Бахрушин воспринял крайне отрицательно. Дважды подвергался аресту (1918, 1919). В 1920-х гг., наряду с преподаванием в Московском университете, работал в библиотеке Румянцевского музея (с 1925 Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина, ныне РГБ), ГИМе (1921–29), на архивных курсах, в школе. Участвовал в подготовке проекта закона о беспризорных. Действительный член РАНИОН (1924). Один из организаторов краеведческого движения. В 1930 арестован по «Академическому делу», приговорён к 5 годам ссылки (в 1967 реабилитирован). В 1931-33 отбывал наказание в Семипалатинске, в 1933 возвращён в Москву. В 1930–1940-х гг. в учебных и научных работах на историческом материале обосновывал новую идеологию ВКП (б), требовавшую поворота от интернационализма к великодержавности, патриотизму, а также к укреплению государства. Научный сотрудник Института истории АН СССР (1936-50; с 1942 заведующий сектором истории СССР до XIX в.). В годы Великой Отечественной войны рассматривал И. В. Сталина как одного из типичных русских исторических деятелей, соотнося его с личностью царя Ивана IV Васильевича (Грозного). В 1941-43 в эвакуации в Ташкенте; заслуженный деятель науки Узбекской ССР (1943).
Изучал историю социально-экономических отношений и складывание сословий в Русском государстве. Опроверг существовавшее в отечественной историографии мнение о «людях допетровской Руси как лишённых ярких индивидуальных свойств, крайне малоразвитых и совершенно безличных». Один из основоположников отечественного сибиреведения. Реконструировал общий источник всех сибирских летописей (т. н. «Написание» казаков), выявил пути проникновения русских в Сибирь и пути передвижения по региону, показал этапы освоения Сибири (первоначально охотниками-промысловиками, затем служилыми людьми, а после них – крестьянами). Описал процесс распада первобытно-общинного строя у сибирских народов [остяков (хантов), вогулов (манси), якутов] под влиянием внутренних хозяйственных и социальных процессов, а также под давлением русской администрации. Исследовал истоки экономической специализации различных районов Русского государства, указал пути сбыта продукции в рамках российского рынка. Редактор 2-го тома «Истории народов Узбекистана» (опубл. в 1947), автор нескольких очерков этого издания (в нём впервые в общих чертах реконструирована картина эволюции феодализма в Средней Азии в 16–19 вв., заложена основа дальнейшего изучения истории средних веков узбекской истории). Бахрушин участвовал также в подготовке «Истории Москвы» (редактор 1-го, соавтор 2-го тома; опубл. в 1952–53). Редактор и составитель трудов «История дипломатии» (т. 1, 1941; Государственная премия СССР, 1942), «Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв.» (ч. 1, 1951) и др. Автор воспоминаний (архив РАН, опубл. частично).
С 1966 в Новосибирском Государственном Университете проводятся Бахрушинские чтения.
Поделиться книгой: