Фабий Байл: Живодер

— Войдите, — сказал Фабий. Люк со скрежетом откатился, открыв путь двум его ищейкам. Как там их звали?.. Ах да, Балка и… Палаш. Да. Близнецы. Из-за некой причуды процесса творения его дети появлялись по двое. Они происходили из третьего поколения рожденных в чанах. Клонированных из первого поколения улучшенных людей, усовершенствованных еще в утробе.

— Докладывайте, — приказал Байл.

Гончие переглянулись. Наконец Палаш прокашлялся.

— Мы выследили его, как вы и повелели, Благодетель. Нашли… логово на подуровне три, служебный коридор альфа-терциус.

— И?

Новые люди опять переглянулись.

— Он породил потомство, — вставила Балка.

Фабий помолчал, переваривая известия.

— Ну что же. Это неожиданно. Благодарю. На этом все, возвращайтесь к своим обязанностям. — Он махнул рукой, отсылая их прочь.

Когда гончие ушли, из теней выбрались пробирочники, чтобы отцепить биопроводники и трубки для подачи химических веществ от стыковочных узлов брони. Крошечные создания, прячущиеся под накидками и дыхательными аппаратами, забрались на диагностический трон, что-то бормоча на своем певучем языке. Из последней отсоединенной трубки забил струей сжатый воздух, и Фабий спустился с помоста, ободряюще потрепав ближайшего пробирочника по голове. Трон был создан по его собственноручным чертежам. Помимо придававших новой жизни бренному телу химических насосов и биопроводников, он включал в себя излучатели субзвуковых импульсов, которые вводили Фабия в состояние на полпути между сном и бодрствованием. Благодаря этому постоянная боль от хвори отступала, позволяя ему отдыхать и телом, и разумом. Конечно, то была лишь паллиативная мера, но она значительно увеличила долгосрочную жизнеспособность клонированной плоти. А чем дольше существовало каждое тело, тем ближе он становился к завершению своего труда.

В эти дни по организму Байла постоянно тек коктейль из болеутоляющих, регенераторов кожных покровов, стимуляторов и антивирусных агентов. Тело являлось машиной, а снадобья — маслом, позволяющим внутренним механизмам действовать без поломок. Это позволило ему отсрочить мозговую пересадку почти на век — дольше, чем какая-либо из примененных прежде мер. Конечно, это тело, несмотря на все многочисленные внесенные в него правки, не будет существовать вечно. Но вот следующее может.

К нему засеменили два пробирочника, неся украшенный ларец из меди и костей. Фабий открыл крышку и окинул взглядом артефакт, что покоился внутри. Увенчанный черепом скипетр гудел от дьявольской силы. В определенном смысле он даже обладал сознанием, пусть и не истинным разумом.

— Нет, Пытка, сегодня мы не потерпим от тебя проблем, — строго сказал апотекарий, вынимая скипетр из ларца. Мгновение тот извивался в его хватке, но затем застыл, будто недовольный ребенок.

Артефакт, пусть и проявлял зачастую вздорный характер, вполне соответствовал своему имени. Он усиливал боль таким образом, который Фабий, конечно, еще не вполне понимал, но всегда мог использовать, чтобы усмирять непокорные тестовые образцы. Опершись на Пытку, апотекарий включил гололитическую матрицу. Искры холодного света собрались вокруг него в образы мира, который он ныне называл домом. Картины, что закружились вокруг Фабия, будто стая напуганных птиц.

Беглый взгляд на открывшуюся информацию показал, что все так, как и должно было быть. Но все же Байл чувствовал нечто странное. Что-то едва различимое, остававшееся где-то на задворках сознания. Будто он что-то упускал. Впрочем, за последние десятилетия это ощущение стало вполне знакомым. Фабий чувствовал себя так, будто нечто преследовало его, задавшись целью подорвать все его лучшие усилия. В основном через небольшие задержки. Мелочи — испорченные образцы, оборудование, страдавшее от катастрофических сбоев в самый неподходящий момент, восстания среди каст мутантов и даже его собственных гомо новус, постоянные изматывающие нападения как врагов, так и пользовавшихся случаем налетчиков. Казалось, вся вселенная собирает против него силы.

Фабий знал, как следует поступить. Но не был уверен, хватит ли у него духу это сделать. Знал с тех пор, как почти век тому назад вернулся из Комморры. Темный город во многом его вдохновил. В том числе открыв пользу идеального укрытия, места, где избранный народ может скрываться от врагов, пока не будет готов занять свое место в Галактике. Однако в подобной изоляции были и свои опасности. Друкари стали извращенной расой вырожденцев, призраками, что терзали Галактику, которой повелевали прежде.

Следовало принять меры предосторожности, дабы избежать подобной судьбы. На эти приготовления он уже давно тратил все свое время и ресурсы. Ушли годы, но теперь все было готово. Но пока что прибежище ждало, оставаясь пустым и безмолвным, и лишь самые доверенные из его слуг надзирали за повседневным управлением.

— Код доступа Омега-Нигилус, — пробормотал Фабий. Перед ним замерцали голодисплеи, передававшие в режиме реального времени данные с Велиала IV и всех миров-кладок. Впрочем, там были и темные пятна, показывавшие утраченные или уничтоженные кладки. И их было слишком много, чтобы ему хотелось считать. Достаточно было дать один приказ, одно указание, и вскоре прекратится передача со всех каналов. Сотканная им в Галактике паутина исчезнет, будто ее никогда и не было.

В чем-то это даже манило его — обещанием свободы, возможности двигаться дальше, к новым целям. Оставить бремя будущего плечам покрепче, а самому спрятаться где-нибудь в позабытом местечке. Оставить Галактику тем, кто готов за нее сражаться.

Но еще рано.

Фабий вздрогнул, внезапно услышав лязг. А потом заметил, как по грязному полу к нему ползет знакомое создание, похожее на паука или скорпиона.

И где же ты был? — прошептал он, когда существо подобралось ближе.

Хирургеон издал звук, который мог быть ответом, а мог быть лишь следствием рефлексивных рывков сочленений в конечностях. Древняя медицинская разгрузка кружила вокруг него, будто кошка, щелкая кожными соединениями. Фабий уже не помнил, когда хирургеон впервые проявил возможность двигаться сам по себе. Еще одна загадка.

Апотекарий развел руки, и устройство вскарабкалось к нему на спину. Из чрева создания выдвинулись сочлененные химические шланги и нейронные связки, потянувшись к встроенным в спинную пластину брони стыковочным узлам. Крошечные металлические крючья скользнули в специально разработанные разъемы и погрузились вглубь, вплоть до укрепленного позвоночника, став якорями разгрузки. Волокнистые жгутики обвили хребет, ища соединения с нервными окончаниями. Фабий моргнул, когда перед его глазами мгновенно разошлись каналы передачи данных.

И некоторые из них, что тревожило, оказались незнакомыми. Исходящими не от хирургеона. Миг спустя Байл понял, что получает сенсорную передачу и от отпрысков устройства. Он провел пальцем вдоль одного из зазубренных лезвий.

— Я знал, что ты во многом меняешься, но даже не представлял, что так… резко. И что же мне с тобой делать, хммм?

Поток информации пронесся по экрану когитатора. Фабий улыбнулся.

— Нет, я не разочарован. Удивлен, но не paзочарован. И как давно ты был… — Он махнул рукой, пытаясь придумать подходящее слово. Хирургеон ответил еще одним сгустком данных. Фабий кивнул. — Занимательно. А твои отпрыски… они жизнеспособны? Могут сохранить чистоту породы?

Еще один лязг.

— Ну, посмотрим, посмотрим. Но постарайся впредь держать их под контролем, а? И найди другую добычу, если им требуется питание.

Хирургеон тихо загудел, расслабившись на насесте. Устройство менялось самым непредсказуемым образом. С момента своего создания оно проделало долгий путь, обретя примитивный разум, а может быть, даже самосознание. Оно зачастую надолго исчезало, и хоть всегда откликалось на субзвуковые сигналы, но никогда не делилось информацией о своих исследованиях. По крайней мере, теперь Фабий знал, чем занимался хирургеон, пусть ответ и оказался весьма… тревожным.

Такое не должно было быть возможным. Но все же произошло. Хирургеон менялся и иным образом. Часть его теперь напоминала даже не металл, а скорее сверхъестественно твердый хитин. В полостях корпуса появились мясистые мешочки, наполненные аутогенными выделениями, чье предназначение оставалось неясным.

Часть Фабия понимала, что разумнее всего было бы вскрыть разгрузку. Вырвать все тайны и лоботомировать прорастающий в ней изуверский интеллект, ежели таковой найдется. Но ученый внутри него считал иначе. Ему хотелось увидеть, чем может стать хирургеон. И тот стал гораздо более полезным творением, чем прежде. То, что когда-то являлось обычным механизмом, превратилось в доверенного партнера.

Он выбросил эту мысль из головы, а внимание снова обратил на поступающие данные. Служивший ныне его обителью Велиал IV покоился на лежащем вдоль направления вращения крае старой системы и был одной из экстрасолярных планет, что парили среди адских потоков Эмпирей в этой части пространства Ока. Все они когда-то входили в империю альдари. Они покоились вдали от привычных путей между владениями легионов, в воющих пустошах, куда остерегались забираться даже демоны. Здесь меж звезд охотились голодные создания, не страшащиеся ни богов, ни людей.

И подобное одиночество было по душе Фабию. Благодаря этому незваные гости нечасто появлялись у его порога. Можно было сосредоточиться на важных делах. Впрочем, иногда отвлекающие факторы были полезны. Вспыхнула руна, указывающая на сообщение по внутреннему воксу.

— Да?

— Фабий. Приходи в ясли.

— Что-то не так, Заргад? — Заргад Кет лишь недавно начал осваивать искусства Апотекариона, но быстро учился, легко воспринимая самые замысловатые идеи. Фабий не зря избрал его смотрителем яслей. И тот достойно проявил себя, невозмутимо поддерживая в них покой даже тогда, когда сам старший апотекарий хворал.

— Просто приходи. И желательно как можно скорее.

Без дальнейших объяснений Заргад закрыл частоту. Он был резким, не особенно склонным соблюдать любые приличия протокола. Фабий сам мало заботился об этом, и потому привык закрывать на неуважение глаза. Важны были лишь результаты.

Когда он направился к выходу, пробирочники разбегались с его пути, исчезая один за другим, чтобы выполнить назначенные задачи. На станции обитали тысячи этих созданий, плодившихся внизу, в катакомбах, среди захваченных генераторов и забытых залов. Их изначальные предки являлись всего лишь примитивными гомункулами, однако за прошедшие с тех пор тысячи поколений потомки стали чем-то совершенно другим.

Наблюдая за пробирочниками, Фабий гадал, чем же они могут стать со временем. У них уже появились свой язык, своя культура. Он был уверен, что пробирочники больше не нуждались в дыхательных аппаратах, но носили их как церемониальную одежду. Он точно знал, что крошечные существа состязались друг с другом за право служить ему. Проигравшие же утешали себя, заботясь о нуждах других членов его Консорциума.

По расходящимся от покоев Фабия каменным коридорам разносились знакомые звуки научного исследования. Измученный рев подопытных образцов сливался с гудением эзотерических машин. Когда-то это здание было дворцом, крепостью, от которой расходился, будто спицы колеса, город древних альдари. Теперь же он стал оплотом просвещения для тех, кого Фабию выпала честь звать своими учениками.

И нескольких он заметил, пока шел к ближайшей транспортной шахте. Последователи также присвоили себе залы по всему заброшенному дворцу. Одни из них, предпочитавшие изоляцию, устроили свои лабораториумы как можно дальше от коллег. Другие, более склонные к общим обсуждениям, собирались в тесных коридорах. Самые же храбрые располагались так близко к его личным покоям, как могли.

То были немногочисленные старейшие из его учеников, бывшие вместе с Фабием еще со времен Урума и даже дольше. Не все из них являлись выходцами из Третьего легиона. Несколько учеников собрались в самом широком участке коридора и что-то обсуждали. Когда они заметили Фабия, то разбежались, будто напуганные крысы. Стоять посреди прохода остался только один.

— Ах, Мараг, — поприветствовал его Фабий. — Как проходит твое исследование повторного роста капилляров?

Накинутая на черные доспехи грязная ряса кающегося грешника скрывала все, кроме клубка извивающихся дендритов, дергавшихся, будто встревоженные змеи. Как всегда, Марага сопровождало несколько холопов. Их отмеченные шрамами тела покрывали сотни заметок о бытовой физиологии.

— Достаточно хорошо, — ответил Мараг. — Сложность заключается скорее в остановке их роста. — Фабий услышал, как под капюшоном свистят протезы. Апотекарий ставил опыты на себе так же часто, как и на рабах. — Но я всегда рад советам.

— Пришли мне данные, и я изучу их, — покровительственно улыбнулся Фабий. — Возможно, я смогу уточнить ряд наблюдений.

— Благодарю вас, старший апотекарий. — Мараг отступил в сторону, чуть склонив голову.

Фабий знал, что как только он выйдет за пределы слышимости, коллеги Марага выберутся из своих нор, желая узнать любую полезную для себя информацию. Соперничество среди его учеников поощрялось. Возможность работать вместе с Повелителем Клонов считалась великой честью. Разногласия же приводили к столкновениям, часто даже к насилию.

Впрочем, самого Фабия волновали не обыденные дела, а скорее безмятежность его апотекариума. Едва ли пара лишних пятен крови в коридорах становилась проблемой. Случавшийся же иногда отсев напоминал не в меру ретивым последователям об их месте в существующей системе.

Впрочем, один из них никогда и не нуждался в таком напоминании. Арриан Цорци был с Фабием дольше всех и лучше прочих служил ему. Бывший Пожиратель Миров ждал у входа в транспортную шахту.

— Старший апотекарий, — сказал Арриан, приветствуя его.

Фабий не стал спрашивать, как Арриан узнал, что нужно встретиться с ним здесь. Он давно привык к способности Пожирателя Миров предугадывать его потребности.

— Арриан. Знаешь, что произошло?

— Заргад не сказал.

Арриан являлся одновременно воплощением и противоположностью своего легиона. Его некогда сине-белые доспехи истерлись до почти однотонного серого цвета. Шестерка потрескавшихся и пожелтевших черепов, увенчанных кортикальными имплантатами, свисала с нагрудника на цепях, будто табард дикаря. Другие цепи обвивали обнаженные руки и пояс, а под ними виднелись инструменты призвания Арриана — нартециум и медицинские приборы, подобающие апотекарию легиона. Он не носил шлем, отчего взгляду наблюдателя открывались грубые и отмеченные шрамами черты лица, которое когда-то могло быть красивым. Черепные имплантаты тянулись от затылка, будто заплетенные волосы, а на лбу виднелась россыпь штифтов за выслугу лет. Его ладони покоились на рукоятях фалаксов, что висели в ножнах на боках. Теперь Цорци сражался лишь ими.

— Может быть, опять началось восстание, — заметил Арриан, когда транспортная платформа начала опускаться.

— Не началось.

Пожиратель Миров фыркнул. Его недовольство, пусть и невысказанное, было слишком заметным. Фабий вздохнул.

— Арриан, скажи, что у тебя на уме.

— Ты в последнее время сам не свой.

— В смысле?

— Ты был… отстраненным все время с тех пор, как вернулся из Комморры. — Арриан не смотрел на него. Вместо этого он постукивал по черепам, по каждому в свой черед. — Это заметили и остальные. Ходят слухи.

— И какие же слухи?

— Что ты что-то замышляешь. И скрываешь это от нас.

Фабий пригляделся к Арриану.

— Даже если и так, что с того? У нас всех есть свои личные проекты. — Он постучал Пыткой по одному из черепов. — Не переживай, Арриан, если бы тебе нужно было знать, я бы рассказал.

— Значит, что-то все-таки замышляешь.

Фабий не успел ничего ответить. Стена шума обрушилась на них, как только платформа задрожала, останавливаясь, и разошелся люк.

В яслях было шумно. Новорожденные вопили. Няни-мутанты ходили вокруг них, гнусаво что-то говоря тем, кто казался действительно встревоженным, а не просто пребывавшим в плохом расположении духа. У стен под опиравшимися на колонны сводами огромного зала стояли технорабы, что делали заметки и собирали образцы для дальнейшего изучения.

Когда это было возможно, детей выпускали на свободу. Они росли быстро, а учились еще быстрее. Способность к выживанию была заложена в их гены. Спустя считаные часы после рождения гомо новус становились способны видеть и слышать, а также поглощать твердую пищу. Через несколько дней новые люди уже могли охотиться, и потому Фабий требовал от пробирочников разводить для этой цели грызунов.

В шесть месяцев начиналось обучение. Конечно, с простых предметов, однако уроки становились сложнее, когда дети достигали года. Тех, кто проявлял способности к естественным наукам или социологическим исследованиям, отделяли от остальных и забирали для углубленного обучения.

При всей своей усиленной агрессивности новые люди в той же мере обладали возможностью сохранения и понимания информации. Они были не просто сильнее и быстрее своих предшественников, но и умнее. Однако интеллект всегда проявляется по-разному. Многие оказывались прирожденными инженерами, другие выказывали поразительное понимание человеческой природы. Многие были просто очень способными убийцами. Пока что вид еще не обрел оптимального равновесия.

Сначала Фабий наблюдал за объединением избранных родословных, стремясь улучшить общую популяцию. Впрочем, где-то после двенадцатого поколения он прекратил, осознав, что в целом это скорее контрпродуктивно. Его творения вполне могли взять подобные дела в свои руки и не нуждались в его попытках подбора пар. Семенившие вокруг дети являлись вполне наглядным свидетельством.

Фабий опустился на колени, разведя руки. Они охотно подскочили к нему и что-то взахлеб начали рассказывать. Фабий выслушал их всех, а когда дети закончили, отослал обратно к няням и товарищам по играм. Он поднялся, увидев подходящего смотрителя ясель.

— Славные маленькие щенки, не так ли? — спросил Заргад, с уважением кивнув Арриану. — Никого не напоминают?

Как воин, он напоминал скорее тонкий клинок, будучи слишком высоким и худым, чтобы его приняли за обычного человека. Заргад почти напоминал альдари — впрочем, он разрубил на части последнего, кто рискнул сделать такое сравнение. Лицо его было худощавым и бесполым, рот казался слишком широким, нос — немного мелковатым, а глаза напоминали кошачьи. Волосы же были выбриты налысо, что лишь подчеркивало странную форму черепа.

— Да, — нахмурился Фабий. — В их внешнем виде определенно есть что-то кемосийское.

— Обычно это исчезает за несколько месяцев роста. Но все больше и больше сохраняет подобные черты — блеклые волосы и лавандовые глаза.

— Побочное воздействие геносемени.

— Возможно, — фыркнул Заргад. — Мы оба знаем, что дело не только в этом.

— Неважно. Пока они соответствуют ожиданиям или превосходят их, пара аномалий внешности входит в приемлемые параметры. Как идут дела?

— Они встревожены. Чувствуют, будто что-то не так. — Апотекарий почесал затылок. — Как, впрочем, и я. — Он поглядел на Фабия. — Поэтому я и хотел, чтобы ты спустился.

— О чем ты?

Заргад покосился на Арриана.

— Твоя дочь, Фабий, тихо ответил он. — Детям снилась Мелюзина.

Игори проснулась.

Мгновение она лежала неподвижно, пытаясь понять, что же за шум нарушил ее дрему. Но звук, каким бы он ни был, прозвучал и затих, не оставив даже эха. Игори медленно села, и покров из шкур зверья соскользнул с нее. Ее любовники что-то пробормотали, но так и не проснулись. Что бы она ни услышала, звук избег даже их обостренных чувств. Игори пробралась мимо них так тихо, как могла. Пусть ее возраст и был уже почтенным, она все так же могла красться бесшумно, словно тень, если хотела.

Она остановилась, прислушиваясь, ища любые намеки на потревоживший ее звук. Но не было слышно ничего. Лишь обычный шелест ночи во дворце.

Теперь, когда сон окончательно и насовсем покинул старейшину, она быстро оделась, натянув видавшую виды униформу, и взяла нож со стойки у кровати. Конечно, она могла взять и другое оружие, но всегда предпочитала нож. Когда Игори вышла в холодный коридор, то услышала крики охотившихся в вышине визгунов и далекий стук барабанов зверья. Похоже, что-то встревожило тварей. Но в эти дни они постоянно были встревоженными.

Возможно, Благодетель что-то затеял. Это было очевидно. Но ведь он всегда что-то затевал. Игори прошлась по разбитому коридору. Сквозь широкие пробоины в стенах она видела опустошенный город, который выбрала домом вместе со своей стаей-кланом.

Где-то за пределами этой территории находились владения Благодетеля. Она не посещала их уже почти десять лет. С самого дня раскола. Рефлекторно ее рука потянулась к ножу, и Игори остановилась, окинув взглядом свое королевство, каким бы простым оно ни было. Даже теперь ее снедали отголоски вины. Обратиться против Благодетеля, отринуть его волю… мысль об этом была для ее народа анафемой. Они были созданы подчиняться. Но все-таки что еще они могли сделать? Какой выбор он оставил им — и ей?

Игори взбунтовалась. Раскол был кровавым. Не все стаи отказались от Благодетеля. Те, кто остался, были из числа рожденных в чанах, а не созданных из найденышей, взятых с разоренных войной миров. Сама Игори сотни лет назад была из числа последних. Как и ее братья и сестры. Благодетель нашел их, дал им дом и предназначение.

Дал цель, которую она отвергла, — так утверждали те, кто остался. Но это было ложью. Ее предназначение было таким же, как и всегда. Вложенным в нее самим Благодетелем. Игори должна была стать матерью своего вида. Вывести их из своей тени, научить стоять на ногах.

Конечно, это было легче сказать, чем сделать. И пойдя по своему пути, Игори поняла, что это сложнее, чем она думала. Может быть, она начала действовать слишком поздно. А возможно, будущее у них было лишь в воспаленном воображении создателя. Мысль тяготила ее так же, как и всегда. Взять власть в свои руки оказалось легко, для этого ее и создали. Но теперь, когда она вела людей, то чувствовала себя… потерянной. Игори постарела, и пусть все тело могло болеть, она продолжала вести их, не в силах сдаться. То был еще один дар Благодетеля.

Так она бесцельно блуждала по коридорам дворца, чувствуя себя призраком в собственном доме. Она слышала пронзительные вскрики часовых, предупреждавших друг друга о ее присутствии, и тихое урчание генераторов глубоко под ногами. Пока что дворец еще не стал крепостью, пусть это и могло измениться. А возможно, они просто уйдут и подыщут себе более гостеприимный мир. Вдали от Благодетеля или козней демонов и альдаров. Мысль не принесла ей покоя.

Игори заметила, что вошла в тронный зал. Свой тронный зал. Трон был варварским творением из обломков камня и костей. Она не просила об этом, но последователи все равно его сделали. Отчасти Игори даже стыдилась трона и гадала, не так ли чувствовал себя Благодетель, когда мутанты склонялись перед ним или пели гимны в его славу.