Помоги проекту - поделись книгой:
Первое знамение появилось в 536 г., когда по неизвестной причине изменилась, казалось, сама атмосфера вокруг. Во всем мире свет солнца потускнел, небо померкло, а температура заметно упала, как это происходит во время солнечного затмения. Но в отличие от затмения эти странные явления не закончились через несколько минут – они продолжались 18 месяцев. Это было, как писал Прокопий, «ужаснейшее предзнаменование» – «весь год солнце испускало свет как луна, без лучей»[196]. По-видимому, гибельный мрак принесло мощное извержение вулкана, случившееся в Северной Америке, в Исландии или в центре Тихого океана и выбросившее в атмосферу гигантские облака пепла и пыли. В 539 или 540 г. последовало еще одно крупное извержение, вероятно, в Илопанго на территории современного Сальвадора[197]. В совокупности оба вулкана извергли несколько десятков кубических миль горной породы и выбросили в небо над землей более миллиона тонн серы и пепла, положив начало одному из самых острых глобальных экологических кризисов в истории человечества. Климат во всем мире изменился на целое десятилетие. Средняя температура упала как минимум на 2 °C. Летний сезон фактически исчез. Повсюду, от Ирландии до Китая, засыхали посевы и не вызревали урожаи. Сельскохозяйственное производство пришло в полный упадок. Замедлился рост деревьев – в некоторых случаях они просто погибли на месте. Прокопий был уверен, что все это предвещает важные перемены в судьбах империи. «С того времени, как это началось, – размышлял он, – не прекращались среди людей ни война, ни моровая язва, ни какое-либо иное бедствие, несущее смерть»[198].
Впрочем, первый круг смертей стал делом человеческих рук. Под свинцовым небом Велизарий провел византийские войска беспощадным маршем через всю Италию на север, взял Реджо и Неаполь, а потом без кровопролития занял Рим, жители которого предпочли не сопротивляться. В мае 540 г. Велизарий с боями пробился к королевской столице Равенне и наконец добился перемирия, по условиям которого Италия делилась на две части: остготам отходили земли к северу от реки По, а византийцам – к югу. Короля остготов Витигеса свергли и отправили в Константинополь, но для его народа условия мира оказались на удивление мягкими. Впрочем, умеренность была необходима, поскольку в июне того же года персидская армия под командованием Хосрова I вторглась в византийскую Сирию и напала на великий город Антиохию, поджигая, грабя и немилосердно уничтожая его жителей. Надвигался очередной цикл войны между Римом и Персией. Хотя это стало ясно лишь впоследствии, Восточной империи вскоре предстояло вступить в изнурительный период войны на два фронта: конфликт в Италии затянулся до 560-х гг., а персидский – еще на два десятилетия после этого.
А потом ко всему этому добавилась чума. Мы вряд ли сможем точно установить ее происхождение, но есть основания предполагать, что изначально болезнь возникла в горах Тянь-Шаня, сегодня отделяющих Китай от Киргизии и Казахстана, а затем двинулась на запад по торговой магистрали Великого шелкового пути. Стоит заметить, что в VI в. чуму уже не считали неизвестным новым недугом: предыдущие вспышки болезни были отмечены в римском мире не далее чем в 520-х гг. Однако при всей своей опустошительности они обычно оставались локальным явлением, пока в 520–540-х гг., вероятно где-то в Юго-Восточной Африке в районе рынков слоновой кости на территории нынешнего Занзибара, болезнь не мутировала в сверхсмертоносный штамм. По стечению обстоятельств этот штамм получил сверхблагоприятные условия для распространения, поскольку климатический кризис 536 г. ослабил популяции людей и крыс, вынудив их к более тесному, чем обычно, сосуществованию[199]. После этого штамм быстро распространился по давно установившимся и процветавшим торговым маршрутам Средиземноморья.
В июле 541 г. население небольшого городка Пелусий (ныне Тель-эль-Фарама) в дельте Нила начало массово гибнуть: в подмышках и паху у людей появлялись черные бубонные нарывы, перед глазами умирающих проносились кошмарные лихорадочные видения. Из этого города-инкубатора болезнь устремилась в двух направлениях: на северо-восток вместе с торговыми судами и караванами, двигавшимися вдоль палестинского побережья в направлении Сирии и Малой Азии, и на запад через оживленные порты Северной Африки. Она распространялась почти два года, приводя в ужас современников и на много лет став неразрешимой загадкой для историков[200].
Чудовищные картины, свидетелями которых стали такие авторы, как Прокопий, Иоанн Эфесский и сирийский ученый Евагрий Схоластик, – безлюдные улицы, горы трупов, источающих телесные жидкости, словно переспелые виноградные гроздья – сок, заколоченные лавки, голодные дети, бессвязный бред больных, обезумевших от вида призраков, подкошенные горем люди, специально пытающиеся заразиться в попытке свести счеты с жизнью, выкидыши у беременных женщин, сотни и тысячи потерянных душ – все это происходило в разное время и в разных местах, но одинаково заставляло мир замереть в ужасе.
В Константинополе, по словам Прокопия, в течение четырехмесячного пикового периода пандемия уносила по 10 000 человек в день. Не избежал болезни и сам Юстиниан – опасный нарыв появился у него на бедре в месте укуса блохи. Однако через некоторое время император выздоровел, и столица смогла вернуться к некоторому подобию нормальной жизни. 23 марта 543 г. император объявил, что «научение Божье» подошло к концу. Это была попытка выдать желаемое за действительное. Бубонная чума продолжала бродить по Средиземноморью до конца десятилетия и снова и снова напоминала о себе в разных частях света вплоть до 749 г. О том, сколько всего человек за это время унесла болезнь, историки ведут бурные и в основном умозрительные споры (при этом мнения колеблются от «почти никого» до «сотни миллионов человек»). Так или иначе, наступивший экономический кризис был вполне реальным. Резкие колебания цен на пшеницу, стремительная инфляция заработков по мере исчезновения рабочих рук, разрушенная система наследования и почти полная остановка строительных работ – все это тяжким бременем легло на государственный бюджет, и без того перегруженный военными авантюрами императора. Налоги резко возросли и оставались высокими в течение многих лет[201]. Одновременно с этим происходили все те ужасы, которые живописали Иоанн Антиохийский и другие очевидцы. Полные оторопи сообщения выживших позволяют понять, какие глубокие и мрачные шрамы пандемия оставила в психике людей.
Все пошло прахом
Базилику Сан-Витале в Равенне официально освятили в 547 г. Приземистая и внушительная, восьмиугольная в плане церковь, сложенная из терракоты и мрамора, строилась более двадцати лет: фундамент заложили в начале правления дочери Теодориха, остготской королевы-регентши Амаласунты. Однако к тому времени, когда архиепископ Равеннский Максимиан прибыл, чтобы освятить Сан-Витале, остготы были изгнаны из Равенны и, как казалось в то время, совсем отступили из Италии.
Поэтому почетное место среди поразительных мозаик, украшавших великолепную новую базилику, заняли портретные изображения византийских правителей – императора Юстиниана и императрицы Феодоры. Юстиниан угрожающе взирает со стены, стоя в окружении наемников-варваров и священников с суровыми лицами и тонзурами или, наоборот, нестрижеными волосами и бородами. Феодору сопровождает собственная свита: двое священников помогают ей поднести золотой сосуд тонкой работы к небольшому фонтану, а по другую сторону собрались скромные женщины, все в изысканных нарядах и с покрытыми волосами. И сегодня посетители базилики (даже самые осведомленные и осмотрительные из них) невольно ощущают на себе силу величия портретов Юстиниана и Феодоры и мощное воздействие политического нарратива.
Само по себе появление этих изображений в Равенне в 547 г. было немалым достижением. Прошло более полувека с тех пор, как римская столица перешла в руки остготов, но император отказывался смириться с тем, что ее уже не вернуть. Великий полководец Велизарий (он тоже изображен на мозаике рядом с Юстинианом) возглавил поход и с боями прошел от Сицилии до Равенны, павшей в 540 г. Это еще не означало, что война в Италии окончена: как раз в то время, когда освящали базилику Сан-Витале, Велизарий на другом конце Италии сражался за Рим с упорным и могущественным остготским королем по имени Тотила. Однако это был подходящий момент, чтобы отпраздновать перемену византийской фортуны в Европе к лучшему и, возможно, даже сделать первый шаг к восстановлению подобия Римской империи на Западе.
Но даже если освящение базилики Сан-Витале было благом – а украшающие ее интерьер византийские мозаики до сих пор остаются одной из самых поразительных достопримечательностей Италии, – за ним вскоре последовала трагедия. В июне следующего года умерла (вероятно, от рака) императрица Феодора. Ей было около пятидесяти лет, и ее смерть глубоко опечалила Юстиниана, которому тогда было больше шестидесяти пяти. Эти двое были настоящими политическими партнерами – и именно Феодора нашла выход из сложившейся ситуации во время восстания «Ника». Она проделала удивительный путь: от бурных дней юности в сомнительных районах около Ипподрома до положения августы, перед которой просители простирались ниц и целовали носки туфель, прежде чем изложить императорскому двору свои просьбы[202]. Юстиниан плакал на ее похоронах – нетрудно представить, что это были слезы искреннего горя, а не игра на публику.
Это была не просто личная трагедия. В ретроспективе смерть Феодоры ознаменовала или по крайней мере совпала с поворотным моментом в судьбе Юстиниана. С трудом добытые победы первой половины его царствования – широкомасштабные правовые реформы, успешное подавление восстания «Ника», строительство собора Святой Софии, отвоевание Африки и Италии – остались в прошлом. Отныне впереди ждало больше трудностей, чем триумфов.
Часть глубоких и неразрешимых сложностей царствования Юстиниана была связана с религией. Несмотря на все усилия, ему так и не удалось найти удовлетворительный способ прекратить богословские споры, раздиравшие империю и церковь в VI в. После смерти Феодоры улаживать разногласия между халкидонитами и миафизитами стало намного труднее: раньше императрица активно поддерживала миафизитскую церковь, чем обеспечивала равновесие в императорском дворце и некоторым образом подстраховывала Юстиниана в его религиозной политике. Без нее его позиции опасно ослабли. Кроме того, политические шаги Юстиниана нередко влекли за собой немедленное обострение религиозных противоречий. Показательным примером служат его попытки вернуть старые римские территории. Почти везде, куда приходили византийские войска, начиналась межконфессиональная вражда. А заявляя права на варварские земли, такие как Карфаген, Юстиниан косвенно втягивался в сложные разногласия между арианами и католиками.
Юстиниан отнюдь не собирался закрывать глаза на эти затруднения. Однако он был совершенно не в состоянии их уладить. Предпринятая им масштабная попытка примирить враждующие течения на Пятом Вселенском соборе, состоявшемся в Константинополе в начале лета 553 г., обернулась дорогостоящим публичным провалом. Из западных епископов почти никто не откликнулся на приглашение. Собор лишь наглядно продемонстрировал глубину царившего в церкви раскола и, по-видимому, полную невозможность выработать общую позицию по вопросу истинной природы Христа. Кроме того, он предвосхитил будущее, в котором церкви Константинополя и Рима, подобно вскормившим их империям, разойдутся в разные стороны. Еще через два десятка лет великий ученый Исидор Севильский решительно объявил Пятый Вселенский собор незаконным сборищем, а самого Юстиниана тираном и еретиком. В богословии VI в. количество приложенных усилий еще ничего не значило.
Не лучше дела обстояли и во внешней политике. В Италии освящение Сан-Витале в Равенне отнюдь не стало первым шагом на пути к полному умиротворению и возвращению полуострова. Вместо этого конфликт обострился, а сопротивление остготов только усилилось. Их король Тотила оказался весьма крепким орешком. Прокопий, видевший его лично, описывал его как невероятно искусного всадника. На битву он обычно выезжал в шлеме с нащечными пластинами, отделанными золотом, и пускал коня скакать по кругу из стороны в сторону, при этом мастерски перебрасывая копье из одной руки в другую, «как будто с детства был обучен для такого рода представлений»[203][204]. В январе 550 г. он одержал блестящую победу: его люди пронеслись по Риму, убивая без разбору каждого встречного. «Была великая битва», – вспоминает Прокопий, а затем описывает, как Тотила установил на всех главных отходных путях из Рима заставы, что позволило готам ловить и убивать византийских солдат, пытавшихся спастись бегством. Остготы снова и снова брали верх над полководцами Юстиниана, и императору пришлось не раз отправлять в Италию десятитысячные подкрепления, чтобы не уступить варварам.
Окончательно победить Тотилу удалось только в 552 г. В 554 г. Юстиниан издал так называемую Прагматическую санкцию, согласно которой Италия объявлялась имперской провинцией со столицей в Равенне. Для островных государств Сардинии, Сицилии и Корсики были созданы отдельные системы правления. Однако даже так положение в Италии оставалось далеко не стабильным. Остготы были уничтожены, но вместе с ними разрушена и большая часть итальянской сельской местности. Тысячи человек погибли во время боев. От осад сильно пострадали города. Поместья аристократов разграбили. Рабы разбежались. Италия оказалась значительно беднее, чем была в начале войны: византийская армия так упорно стремилась к победе любой ценой, что ценность ее трофея в итоге существенно снизилась. Таким образом, хотя Италия теоретически принадлежала Византии, контроль над территорией можно было назвать в лучшем случае частичным. Возникшее в Италии правительство пыталось проводить волю Константинополя, удаленного от него почти на 2000 км. Тем временем по другую сторону Альп планировать собственное вторжение в Италию начала еще одна группа варваров – лангобарды, часть которых служила наемниками в византийской армии. За тридцать лет после вступления в силу Прагматической санкции многие с трудом добытые Юстинианом завоевания в Италии были утрачены: колония оказалась слишком слаба, чтобы защитить себя от угрозы со стороны другой державы. Хотя Византийская империя сохраняла интерес к Италии и островам до X в., после Юстиниана шансов на воссоединение двух частей Римской империи с каждым поколением становилось все меньше.
Одна из причин, почему Юстиниану было так трудно сокрушить остготов в Италии, заключалась в том, что на востоке на протяжении всего правления его беспокоили персы. Главным противником Юстиниана в этих краях был Хосров I Ануширван. Персидский царь был в высшей степени умным и рассудительным правителем, отличался ненасытной любознательностью (причем питал особенный интерес к философии) и педантичным подходом к правовой реформе. Хотя господствующей религией в Персии был зороастризм, Хосров осознавал, какую пользу его империи могут принести беглые языческие ученые из Афинской философской академии и растущее христианское население крупных персидских городов. Как и Юстиниан, Хосров был увлеченным градостроителем и прославился постройкой огромных крепостных стен вокруг своего королевства. Главным шедевром его царствования, великолепием ничуть не уступавшим собору Святой Софии, был дворец Таки-Кисра, отличительной архитектурной особенностью которого был изумительный арочный свод из кирпича. Одинокие руины дворца на территории сегодняшнего Ирака – единственное, что осталось от некогда могущественного города Ктесифона. Градостроительные начинания Хосрова были важны, поскольку в них выражалось его самоощущение: он воображал себя новым Киром Великим[205].
Подробное освещение истории войн Юстиниана с Хосровом не входит в задачи этой главы. Достаточно сказать, что, помимо давней исторической тенденции двух соседних империй бороться за положение и превосходство, Византия и Персия проявляли одинаковый экономический интерес к прибыльным торговым тропам Великого шелкового пути, проходившим через их приграничные земли. Эти экономические и географические реалии служили главной причиной того, что заключенный в 530-х гг. Вечный мир продлился менее десяти лет. В 540 г. Хосров вторгся в Сирию и вывез оттуда десятки тысяч захваченных пленных и рабов. Это положило начало бесконечному циклу войн и перемирий: мир, заключенный в 545 г., был нарушен в 548 г., перемирие 551 г. нарушено в 554 г., заключенный в 562 г. пятидесятилетний мир тоже оказался совсем не таким долгим и т. д. Обе империи опосредованно поддерживали воюющие на границе между собой арабские племена, а также оспаривали непосредственно друг у друга важные пограничные участки, такие как треугольный клочок земли под названием Лазика на восточном побережье Черного моря. В войне крайне редко наступали периоды передышки, а финансовым и военным требованиям, которые она предъявляла Константинополю, казалось, не было конца.
В 540-х гг. Юстиниан торжественно открыл монументальную колонну в свою честь в центре столицы на площади Августеум[206] между собором Святой Софии и Большим дворцом. Вершину шпилеобразной колонны венчала бронзовая конная статуя самого императора. В левой руке он сжимал увенчанный крестом шар, символизирующий весь мир, а поднятую правую руку обращал в приветственном жесте на восток, в сторону Персии. «Вытянув пальцы, он как бы приказывает находящимся там варварам сидеть спокойно дома», – писал Прокопий[207]. Головной убор императора, богато украшенный перьями, недвусмысленно отсылал к герою древности Ахиллу. Но вопреки всей напыщенности подобной наглядной пропаганды персидская проблема в конце концов оказалась Юстиниану так же не по силам, как и внутрицерковные распри. Казалось, Византия и Персия обречены бесконечно воевать друг с другом – по крайней мере до тех пор, пока в регионе не возникнет другая великая держава. Как мы увидим в следующей главе, именно это в конце концов и произошло. Однако к тому времени Юстиниан уже умер.
Неудивительно, что все это в конце концов подкосило Юстиниана. Он разделил несчастную участь многих великих правителей, которым пришлось еще при жизни увидеть, как их достижения обращаются в ничто. В 557–558 гг. череда землетрясений и подземных толчков обрушила купол собора Святой Софии. Еще через год
Император скончался вскоре после Велизария, 14 ноября 565 г. Успев назначить преемником своего племянника Юстина II, он спокойно возлежал в торжественном великолепии своего дворца. Погребальные носилки Юстиниана украшали сцены его славных деяний и побед: на них он попирал пятой Гелимера, а остальные варвары смотрели на него в страхе. Зенит славы императора пришелся на 530-е гг.: одержимый идеей восстановить славу Рима, он был готов ради этого обратить ход истории вспять. Но, как предупреждал Гелимер, земным правителям не стоило поддаваться мирской суете. После смерти Юстиниана многие его достижения оказались под угрозой исчезновения. Среди неизвестности и неопределенности 560-х гг. дни славы Юстиниана казались делом давно минувшим.
После Юстиниана
Превзойти Юстиниана было бы непросто в любую эпоху, и его непосредственные преемники изо всех сил старались не посрамить оставленного им великого наследия. Его племянник Юстин II правил тринадцать лет и смог укрепить расшатанные финансы империи, но приобрел репутацию тирана и скряги. Его донимали лангобарды в Италии, набеги племен из-за Дуная и постоянные столкновения на персидской границе. В конце концов – что, пожалуй, вполне понятно – Юстин повредился рассудком. Это произошло после катастрофического поражения на персидском фронте, где Хосров в 574 г. захватил ключевую византийскую пограничную крепость Дару. С этого времени до своей смерти в 578 г. Юстин оставался в нетвердом уме, а власть в Константинополе, к взаимному недовольству, разделили между собой его жена София и приемный сын Тиберий.
В конце концов Тиберий стал полноправным императором, хотя имел на этом поприще не больше успеха, чем Юстин. Его главный вклад в историю состоял, пожалуй, в том, что его родным языком был греческий, а латынь всю жизнь оставалась для него понятным, но тем не менее чужим языком. После него греческий стал языком дворца и всей империи, а Константинополь отбросил последние культурные связи со «старым» Римом и Западным Средиземноморьем. Кроме этого, Тиберий прославился разве что причудливыми обстоятельствами своей кончины: в августе 582 г. он умер (по крайней мере, так говорили), съев блюдо ядовитой шелковицы.
Преемником Тиберия стал его зять Маврикий, полководец таких же выдающихся достоинств, что и покойный Велизарий. Маврикий был автором важнейшего трактата о военной науке под названием «Стратегикон», который почти на тысячу лет стал настольной книгой для всех честолюбивых полководцев Запада. Маврикий умел планировать сражения и за двадцать лет правления имел немало возможностей применить этот навык на практике. В Персии Маврикий добился значительных успехов: он вмешался во внутренний спор о престолонаследии, сверг Хормизда IV и вместо него посадил на трон своего сына Хосрова II (Маврикий официально усыновил Хосрова и заключил с Персией новый «вечный» мир). В Италии дела шли не так хорошо: там непоколебимо стояли лангобарды, а владения Византии ограничивались лишь Равеннским экзархатом[208]. Маврикий часто ссорился с папой Григорием I Великим, которого возмущали притязания патриарха Константинопольского на роль вселенского лидера всей церкви. На Балканах Маврикию постоянно приходилось сдерживать аваров. В 602 г. ему как будто удалось окончательно отбросить их за Дунай. Однако и это оказалось не так хорошо, как казалось поначалу. Маврикий потребовал, чтобы его войска перезимовали на северном берегу Дуная, что в сочетании с его давней привычкой задерживать жалованье вызвало в армии мятеж. Во главе мятежа встал командир по имени Фока. В ноябре восставшие солдаты двинулись на Константинополь, народ взбунтовался, а Маврикий бежал. Позднее его поймали и убили вместе с сыновьями, а изуродованный труп выставили на всеобщее обозрение. Этот пугающий новый способ демонстрации насилия в имперской политике вскоре стал своеобразной изюминкой Византии: в дальнейшем открытые убийства пресекли не одну ветвь наследственной монархии. Через восемь лет довольно некомпетентного правления Фока, в свою очередь, был свергнут и убит в 610 г.
Убийца Фоки Ираклий был в некотором смысле настоящим наследником Юстиниана (и не только из-за того, что заключил несколько скандальный брак: его второй женой стала его племянница Мартина, хотя законы запрещали подобное кровосмешение). Он правил более тридцати лет и довел до конца многие непростые начинания столетней давности. При нем византийские устремления в Италии незаметно сместились от надежд на завоевание к сохранению имеющегося. Положение на балканском фронте упрочилось. Византийцы уверенно держали в руках Северную Африку, но небольшое византийское присутствие в Вестготской Испании окончательно сошло на нет, положив конец римским интересам в старой Испании. Персидский вопрос удалось блестяще решить в пользу империи, хотя это усилие оказалось для обеих сторон почти фатальным. Иными словами, после Ираклия окончательно завершилось территориальное преобразование Восточной Римской империи в Византию. Отныне это было грекоязычное государство, прежде всего заинтересованное в господстве в Восточном Средиземноморье, центральная власть которого сосредоточилась в Константинополе, а наиболее важные геополитические соперники располагались на юге и востоке. В общих чертах такое положение дел сохранялось восемь с половиной столетий.
Но в этой истории таился еще один неожиданный поворот. Главным конфликтом в правление Ираклия была война с Персией. Вскоре после того, как он узурпировал трон, Византия оказалась на грани уничтожения. В 610-х гг. Хосров II, благополучно забыв, что занимает престол именно благодаря Византии, двинул против нее армии, которым удалось прорваться на римскую территорию. Они овладели Месопотамией, Сирией, Палестиной, Египтом и большей частью Малой Азии. Когда в 614 г. пал Иерусалим, персы захватили самую драгоценную реликвию христианства – фрагмент Креста Господня, на котором умер Иисус. Что еще хуже, посеянный ими на востоке хаос позволил аварам и другим кочевым племенам проникнуть на Балканы. В следующем году персы уже совершали военные маневры в Босфоре, а Ираклий в отчаянии намеревался перенести столицу своей империи в Карфаген и оставить Константинополь на произвол судьбы. Никогда еще Римская империя не была так близко к окончательному краху. Если бы Ираклию не удалось в порыве отчаяния купить весьма дорого обошедшийся мир, 615 г. вполне мог стать последним в этой истории.
Но он им не стал. Ираклий спас свой город и следующие семь лет восстанавливал армию, готовясь нанести Хосрову ответный удар. В 620-х гг. он его нанес, с весьма впечатляющими результатами. Его войско шло под хоругвями с изображением Христа – политика завоевательной войны с нескрываемым религиозным аспектом откликнется громким эхом несколько столетий спустя во время Крестовых походов. И точно так же, как во время Крестовых походов, Христос даровал своим последователям ошеломляющий успех.
За четыре военных сезона византийские солдаты уничтожили своих персидских противников в Армении и Месопотамии. После оглушительной победы в битве при Ниневии в 628 г. Ираклий едва не захватил Ктесифон. Он вернул Крест Господень и с триумфом отправил его обратно в Иерусалим. В том же году Хосров II был свергнут в результате дворцового переворота и убит. Его сын Кавад II, возглавивший заговор, сразу же потребовал мира и вернул все территории, захваченные его отцом. На этом между Восточной Римской и Персидской империей наконец установилось подобие Вечного мира. Шесть столетий то затухавшей, то снова вспыхивавшей войны закончились со смертью Хосрова II. Ираклий принял новый титул: отныне он был не август, а василевс (βασιλεύς) – это греческое именование подразумевало такую же степень величия, как у персидского царя царей. Все византийские императоры после него придерживались этой традиции.
Однако громкая и безоговорочная победа над персами не означала, что Византийская империя вернула себе безраздельное господство в регионе, ибо, несмотря на все свои достижения, Ираклий в конце концов обнаружил, что он так же, как и Юстиниан, беззащитен перед постоянно вращающимся колесом Фортуны. Суета, предупреждал Гелимер. Всё – суета. Стоило отпраздновать победу над Персией, как на горизонте подняла голову новая сила.
На Византию надвигались арабы.
4
Арабы
Людям не под силу было бы описать, в какую груду развалин превратилась Испания.
В разгар лета где-то между 634 и 636 гг.[209] Меч Бога (Сайфуллах) оказался у восточных ворот Дамаска[210]. Человека, носившего это прозвище, звали Халид ибн аль-Валид. Он был опытным полководцем, ветераном многих сражений и жил ради того, чтобы вести войны в пустыне и захватывать добычу. Он занимал один из главных постов в воинстве, недавно покинувшем Аравийский полуостров и вооруженном лишь острыми клинками и силой новой веры. Халид был мусульманином – членом племени курайшитов и одним из первых последователей ислама. Прозвище Меч Бога ему дал сам пророк Мухаммед, которому было ниспослано свыше слово Аллаха.
Но Мухаммед умер 8 июня 632 г., и своим высоким положением Халид был обязан другому человеку – пожилому и худощавому бывшему торговцу с впалыми щеками и тонкой крашеной бородой, который носил имя Абу Бакр, а также титулы халифа (земного преемника Мухаммеда) и эмира (повелителя правоверных)[211]. Халиф вручил Халиду высокое военное звание в награду за десять лет верной службы. В первые годы духовного и политического существования ислама в Западной Аравии Халид выступал против Мухаммеда – и даже нанес Пророку сокрушительное поражение в бою, но в 620-х гг. он обратился к вере и с тех пор преданно служил ей. В Аравии он сражался с враждебными племенами и другими претендентами на титул халифа. В Ираке Халид победил войско персов. Чтобы достигнуть Дамаска, он шесть дней вел своих людей через опаленную зноем сирийскую пустыню. А чтобы запасти достаточно воды для этого тяжелейшего перехода, они взяли 20 тучных старых верблюдиц, сполна напоили их и завязали им пасти, чтобы не дать жевать жвачку, и затем каждый день убивали часть из них и добывали воду из их желудков[212]. И вот Халид стоял под стенами Дамаска, готовый нанести удар своему самому опасному тогда врагу.
Дамаск был одним из главных городов византийской Сирии: прославленная твердыня империи на краю пустыни, древняя, как библейские сказания, с прекрасными каналами и улицами (самая широкая из них называлась Прямая) и множеством церквей, в одной из которых хранилась ценнейшая христианская реликвия – голова Иоанна Крестителя. Прямоугольник прочных каменных стен, строившихся в Дамаске при нескольких римских императорах во II–III вв., тянулся примерно на 1500 м в длину и вдвое меньше в ширину. Семь ворот в крепостных стенах строго охранялись, а в крепости на северо-восточном углу стоял греко-армянский гарнизон, защищавший город именем императора Ираклия. Помимо всего этого, в городе укрывались остатки византийской армии, недавно разгромленной арабами в долине реки Иордан и бежавшие в Дамаск для перегруппировки. Чтобы захватить Дамаск, Халиду требовалась не только сила, но и ум.
Изначально перспектива выглядела не слишком многообещающе. Арабы выставили для сражения самых опытных солдат и лучших военачальников, в числе которых был Амр ибн аль-Ас, такой же закаленный в боях, как Халид. Амр занял позицию к западу от Дамаска, недалеко от ворот Святого Фомы. На дороге к северу от города арабы поставили заставу в маленькой деревушке под названием Барза. Однако у арабских полководцев не было ни мощных осадных машин, ни передового вооружения – чтобы достать лестницы, им пришлось ограбить близлежащие монастыри. При таком положении дел вынудить горожан сдаться можно было, лишь запугав их или заставив голодать. Обычно для этого город брали в осаду: перекрывали все ворота и не впускали и не выпускали никого, кроме послов. При этом очень важно было проникнуть в сознание осажденных, убедив их, что у них будет больше шансов спасти свою жизнь, если они впустят нападающих, вместо того чтобы сопротивляться им.
О том, как долго Халид, Амр и их товарищи простояли под стенами Дамаска, можно только догадываться: в разных источниках срок колеблется от четырех месяцев до года с лишним. В любом случае этого времени оказалось достаточно, чтобы горожане поняли: ждать помощи от императора Ираклия бессмысленно. Ираклий, до этого потерпевший от арабов ряд поражений и вынужденный уступить им великолепный южносирийский город Босру, явно не желал тратить силы на нового врага, который сумел ненадолго возвыситься, но вскоре наверняка должен был исчерпать ресурсы и растерять единство и целеустремленность. Арабы не были персами. В конце концов, вряд ли они собирались захватить мир.
Вот только… они действительно собирались.
Как многое в истории арабских завоеваний VII–VIII вв., современные и близкие к современным отчеты об осаде Дамаска запутаны и с трудом согласуются между собой. Однако мы можем с некоторой уверенностью утверждать, что долгая осада помогла Халиду ибн аль-Валиду и арабской армии полностью сломить волю жителей Дамаска к сопротивлению. Согласно одному источнику, созданная Халидом шпионская сеть донесла, что византийский правитель города собирается устроить большой пир, чтобы отпраздновать рождение сына. В разгар празднования люди Халида забросили веревки с крючьями на зубчатые стены у восточных ворот и взобрались по ним, выкрикивая: «Аллаху Акбар!» («Бог велик!»)[213], перебили немногочисленную стражу и ворвались в город. По другой версии, измученные осадой горожане, не дожидаясь вторжения, сами начали переговоры с Амром у ворот и согласились сдаться. Возможно, в какой-то мере правдивы обе истории[214]. Так или иначе, в 635 г. (или 636) город официально передали мусульманам. Финансовые условия сдачи выработали на мирной конференции, проходившей на крытом рынке в центре города. «Дамаск покорился, и его жители заплатили джизью», – записал в начале X в. летописец ат-Табари, автор монументальной истории ислама[215]. Джизьей назывался подушный налог, который собирали с иудеев, христиан и других приверженцев монотеистических религий: выплачивая его, они получали право спокойно жить и совершать свои обряды. Победа подняла боевой дух арабов на небывалую высоту. И нанесла крайне болезненный удар по византийской гордости. Это было только начало.
Когда Ираклий понял, что больше не может закрывать глаза на арабскую угрозу и надеяться, что она исчезнет сама собой, то послал в Сирию 150-тысячную армию[216] (так гласит поздний источник, хотя более вероятной представляется цифра около 20 000). Армия состояла из греков, армян и арабов-христиан, в большинстве неспособных или не желавших общаться друг с другом в силу языкового барьера и несходства религиозных и политических взглядов. Арабы бросили в этот регион примерно столько же людей. Две большие армии столкнулись в долине реки Ярмук, в том месте, где сегодня пролегает неспокойная граница между Сирией, Иорданией и Голанскими высотами. Долгая битва началась, вероятно, в августе 636 г. и продолжалась несколько недель. В один из ключевых моментов Халид (который снова командовал войском, хотя успел впасть в немилость у нового халифа – Омара) обратился к своим людям с воодушевляющей речью. Он сказал, что их ждет «битва во имя Бога», и просил «сражаться с чистым сердцем, ища Бога в своих трудах», и не роптать, если сегодня придется отдать жизнь во имя Аллаха[217].
Это обращение к исконно мусульманской пылкости вкупе с продуманными кавалерийскими маневрами Халида, а также постоянными раздорами внутри византийской армии, вспышкой чумы и мощной песчаной бурей обеспечили арабам убедительную победу. Один франкский летописец, находившийся примерно в 4000 км от места событий и отделенный от них парой десятилетий, но хорошо осведомленный о делах на Востоке, сетовал в письме, что в битве при Ярмуке «войско Ираклия сокрушил меч Господень»[218]. Бог выбрал сторону – и, по-видимому, в этот раз он благоволил армиям ислама.
Осада Дамаска и битва при Ярмуке положили начало поразительно быстрому арабскому завоеванию византийских Сирии, Палестины и Египта. В 638 г. сдался Иерусалим. Патриарх Софроний мирно передал арабам управление городом, но позже оплакивал его участь в проповедях: явление «мстительных богоненавистных сарацин», по его мнению, доказывало, как сильно Бог разгневан грехами христиан[219]. Но, судя по всему, стаду Христову уже поздно было пытаться умилостивить своего Бога. В 641 г. после череды осад мусульманские армии взяли стратегически важный портовый город Кесарию. Из 7000 защитников города лишь немногим удалось спастись на кораблях в Константинополь; оставшиеся были казнены после падения города[220]. В том же году умер Ираклий. Примерно во время судьбоносной битвы при Ярмуке он произнес слова, оказавшиеся пророческими: «Покойся с миром, Сирия»[221].
Завоевание арабами Сирии в 632–642 гг. было одним из самых поразительных достижений своего времени. Прежде всего, оно окончательно и бесповоротно отрезало от Византийской империи восточное крыло, до этого почти семьсот лет принадлежавшее Риму. Граница Византии теперь отодвинулась к хребту Нур на восточной окраине Малой Азии и редко заходила дальше него до окончания Средних веков. Но, что гораздо важнее, завоевание Сирии стало одним из первых крупных триумфов новой державы – Арабского халифата, которому предстояло в скором времени завладеть немыслимыми территориями (площадью более 12 миллионов кв. км) и распространиться до границ Китая и Атлантического побережья Европы. За сто с лишним лет от смерти Мухаммеда до падения халифата Омейядов в 750 г. арабские армии появлялись везде, от Центральной Азии до Ближнего Востока и Северной Африки. Они бурей пронеслись по занятому вестготами Пиренейскому полуострову и были замечены даже на юге Франции. Повсюду они настойчиво насаждали мусульманские правительства и новые правила жизни, торговли, образования, мышления, строительства и богослужения. Столицей созданного ими обширного халифата стал Дамаск, увенчанный Великой мечетью – одним из мировых шедевров средневековой архитектуры. В Иерусалиме на месте старинного Второго храма иудеев они построили Купол Скалы, до сих пор ярко сверкающий на фоне остальных городских достопримечательностей. Из городков, где стояли арабские военные гарнизоны, выросли крупные новые города, такие как Каир (Египет), Кайруан (Тунис) и Багдад (Ирак). Другие поселения – Мерв в Туркменистане, Самарканд в Узбекистане, Лиссабон в Португалии и Кордова в Испании – переживали расцвет и превратились в крупные торговые города.
Халифат, возникший в результате арабских завоеваний, был не просто новым политическим объединением. Прежде всего, это была империя веры, далеко обогнавшая в этом отношении Римскую империю (даже если взять Римскую империю времен обращения Константина в христианство, реформ Юстиниана или насильственного крещения византийских иудеев в правление Ираклия). Старый язык (арабский) и новая вера (ислам) составляли важнейший аспект самосознания завоевателей и со временем стали играть огромную роль в жизни побежденных.
Возникновение в VII–VIII вв. глобального мира ислама оставило глубокий отпечаток в истории Средних веков, а последствия этого события мир ощущает на себе даже сегодня. За исключением Испании и Португалии (и позднее Сицилии) почти все крупные территории, захваченные раннесредневековыми мусульманскими армиями, сохраняли и до сих пор продолжают сохранять исламскую идентичность и культуру. Дух изобретательности и научного поиска, процветавший в ряде крупных космополитичных мусульманских городов, сыграл ключевую роль в наступлении эпохи Возрождения.
Религиозные расколы, возникшие в годы становления ислама, неотступно преследовали Ближний и Средний Восток в Средние века и влияют на внешнюю политику современного мира. Истоки разногласий между суннитами и шиитами лежат во времени первых халифов. Возникшие в VIII в. арабо-персидские противоречия продолжаются на современном Ближнем Востоке в виде геополитического соперничества между Саудовской Аравией и Ираном. Сложное наследие конфликтов и взаимного сосуществования мусульман, иудеев и христиан также отчасти связано с раннесредневековыми арабскими завоеваниями. Сражения, преломленные через призму веры, продолжают бушевать и сегодня, нередко в тех же самых местах, что и полторы тысячи лет назад: в Палестине, Иерусалиме, Сирии, Египте, Ираке, Иране и Ливии. Приведем всего один пример. Город Дамаск осаждали не только в 630-х гг. – в 1120-х гг. на него напали армии крестоносцев, в 1400 г. его осадили монголы-мусульмане и турки во главе с Тамерланом, в 1840-х и 1860-х гг. там бушевали религиозные погромы, в 1920-х его бомбили французы, и наконец, совсем недавно за него шли ожесточенные бои в ходе гражданской войны в Сирии. В районе Дамаска под названием Ярмук развернулась одна из самых печально известных битв современности.
Это невероятное наследие, но дело не только в нем. Арабские завоевания больше, чем любое другое явление, способствовали возвышению ислама как одной из главных мировых религий. В 2015 г. в мире насчитывалось 1,8 миллиарда мусульман, из них около 80–85 % составляли сунниты и 15–20 % шииты. На Ближнем Востоке ислам с большим отрывом занимает положение господствующей религии. Кроме того, он представляет собой крупнейшую по числу приверженцев религию в Северной и Восточной Африке, вторую в Великобритании и континентальной Европе и третью – в США. Таким образом, около четверти всего населения мира в том или ином виде придерживается той веры, которую исповедовали Халид ибн аль-Валид, Амр аль-Ас и их сподвижники, стоявшие под стенами Дамаска в 630-х гг.
Рождение веры
Город Мекка расположен в жаркой долине на западе Аравийского полуострова в области Хиджаз. Он находится примерно в 80 км от побережья и защищен от бескрайних песков внутренних районов Аравии горной цепью Сарават (Джибал-ас-Сират, или ас-Сирават)[222]. В зимние месяцы в Мекке царит умеренный климат, но затем приходит невыносимо жаркое долгое лето, когда дневная температура нередко поднимается выше 45 °C. В условиях раннего Средневековья знойный климат делал практически невозможным серьезное сельскохозяйственное развитие, но, несмотря на это, город процветал благодаря своему географическому положению и духовному значению. В VII в. экономика Мекки переживала подъем, поскольку город служил одним из перевалочных пунктов на главном торговом пути, по которому караваны верблюдов перевозили товары между оживленными портами Красного моря и шумными рынками, расположенными дальше к северу. Благовония, специи, рабы и шкуры животных – все это проходило через Мекку по пути в более крупные арабские города-оазисы, такие как Ясриб, и далее на богатые рынки Персии и Византии. Самые успешные жители Мекки в VII в. были не просто купцами: скорее это был класс торговцев и инвесторов – протокапиталистов, хорошо понимавших, как использовать те возможности, которые давало выгодное географическое положение и готовый доступ к финансам. Однако кроме них в городе был недовольный низший класс, отрезанный от деловых прибылей и инвестиций и постепенно осознающий глубину растущей пропасти между богатыми и бедными[223].
Впрочем, проходящие торговые караваны были не единственным преимуществом Мекки. Здесь находилось важное место паломничества – Кааба, кубический храм из черного вулканического камня, построенный, согласно преданию, ветхозаветным патриархом Авраамом[224]. Паломники приходили издалека, чтобы поклониться изображениям богов, стоящим вокруг Каабы, и увидеть лежащий в ее восточном углу издавна почитаемый Черный камень. Священный камень – некоторые считали его метеоритом, упавшим с неба на землю, – был старше, чем сама Кааба. Среди богов и богинь, которым поклонялись в Каабе, особое место занимал Аллах, но в начале VII в. там почитали также бога по имени Хубал и трех богинь, которых звали Манат, Аллат и аль-Узза[225]. Внутри Каабы находилось даже живописное изображение Девы Марии и Иисуса. Традиционно принято считать, что в окрестностях храма насчитывалось не менее 360 идолов.
Трудно понять, следует ли воспринимать это число буквально, но в любом случае раннесредневековая Аравия представляла собой бурлящий плавильный котел разнообразных культов и верований. В некоторых городах и областях (особенно в том, который мы сейчас называем Йеменом) процветали общины арабских иудеев и христиан. Во многих других местах нормой был политеизм. Кроме этого, были люди, которых мы могли бы назвать язычниками-монотеистами – верующие в единого Бога, но не того, о котором говорится в священных писаниях иудеев и христиан. Было множество пустынных пророков, мистиков, монахов и отшельников. Некоторые, следуя примеру раннехристианских отцов-пустынников, стремились приблизиться к Богу через аскетическую жизнь в песках под палящим солнцем[226]. Коротко говоря, арабская религия отличалась неоднородностью и многообразием и изобиловала мелкими местными культами, что в целом вполне естественно. Арабское общество было в основном племенным, и, несмотря на близость нескольких региональных сверхдержав – Византии и зороастрийской Персии, а также христианской Эфиопии, – ни одной из них не удавалось удерживать арабов в подчинении достаточно долго, чтобы за это время поощрением или насилием распространить среди них определенную «государственную» религию. Византийцы и персы смогли разве что опосредованно вовлечь две североарабские племенные группы, лахмидов и гассанидов, в свои приграничные войны. Это был клиентелизм, а не колониализм. В Аравии переменам суждено было прийти изнутри.
С середины V в. главенствующее положение в Мекке заняло племя курайшитов. Именно в этом племени примерно в 570 г. появился на свет Мухаммед. Он родился в состоятельной семье из клана Бану Хашим, но уже в детстве пережил несколько тяжелых потерь. Его отец Абдаллах умер вскоре после его рождения, а когда ему исполнилось восемь лет, умерла и его мать Амина. Далее его воспитывал дед, а позднее дядя Абу Талиб, предводитель Бану Хашим. В возрасте около двух лет Мухаммеда временно отдали на усыновление жившим в пустыне бедуинам[227].
Сводный брат Мухаммеда однажды увидел, как ангелы, одетые во все белое, вынули из его груди сердце, омыли снегом и вернули очищенным на прежнее место[228]. В юные годы мистики и монахи не раз предсказывали Мухаммеду, что его ждет великая судьба (по крайней мере, так рассказывали позднее, когда на него действительно снизошло величие).
Однако величие пришло к Мухаммеду относительно поздно. Всю жизнь он занимался торговлей, но примерно в возрасте 40 лет (ок. 609–610) начал видеть пророческие сны и видения, и ему стали являться обитатели небес. Все изменилось после того, как в пещере на горе Хира на окраине Мекки, куда Мухаммед любил время от времени удаляться для размышлений, ему явился ангел Гавриил, который прямо обратился к нему и велел читать во имя Господа. Мухаммед вскоре понял, что он избран быть пророком и посланником Аллаха – последним в длинной череде пророков, протянувшейся от Иисуса, Соломона, Давида, Авраама, Ноя и Моисея до первого человека, Адама. Это была ошеломляющая новость, но он смог преодолеть изначальный ужас и замешательство. В следующий раз ангел явился к нему только через три года. Однако после этого Мухаммед начал регулярно слышать откровения Господа, иногда в виде слов, а иногда в виде божественного звучания, которое требовалось расшифровать. Ангел показал ему, как правильно совершать ритуальные омовения и как молиться Аллаху. Эти обряды легли в основу новой религии – ислама. Откровения Мухаммеда в том виде, в котором он произносил их на арабском языке, позднее собрали в священную книгу Коран. Отдельные изречения Пророка, а также записанные со слов сподвижников воспоминания о его мнениях и поступках (хадисы) вошли в сборник священных преданий – Сунну, на основе которого сформировался исламский правовой кодекс и нравственные представления общества.
Разумеется, новая религия не имела смысла без последователей. Мухаммед был далеко не единственным пророком в раннесредневековой Аравии, и монотеистическая, опирающаяся на ритуалы вера, которой он отныне посвятил свою жизнь, стояла в одном ряду с сотнями других культов и верований, исповедуемых разными племенами. По этой причине его главной целью было убедить людей следовать за ним и правильно поклоняться Аллаху. Проницательный и умный, обладающий репутацией благонадежного, рассудительного и сдержанного человека, Мухаммед без труда склонил на свою сторону родных и друзей. Среди первых последователей были его жена Хадиджа, племянник Али, близкий друг Абу Бакр и его приемный сын Зейд. Других арабов, в том числе курайшитов, пришлось уговаривать несколько дольше. Учение Мухаммеда, призывавшее отвергнуть всех остальных богов и идолов в пользу одного Аллаха, вряд ли выглядело многообещающим коммерческим предложением в городе, экономика которого в значительной степени зависела от прибывающих издалека и поклоняющихся самым разным богам паломников. За несколько лет до этого Мухаммед потратил немало сил и средств, чтобы перенести священный Черный камень на новое место внутри обновленной, превосходно отреставрированной Каабы. Теперь он проповедовал новое учение, угрожавшее разрушить все, что она собой символизировала.
Выступать с публичными проповедями Мухаммед начал в 613 г. Это вызвало неоднозначную реакцию. Его призывы к милосердию, молитве и монотеизму нашли много заинтересованных слушателей и готовых новообращенных среди простых жителей Мекки, в частности (но не исключительно) среди неимущих и бедняков, а также среди арабов, рассеянных по всему Хиджазу. Однако в более могущественных и влиятельных городских кругах Пророка считали назойливой помехой и даже угрозой общественному порядку. Как показал за шестьсот лет до этого пример другого великого пророка и проповедника, Иисуса из Назарета, любой харизматичный и благочестивый человек, решивший положить в основу своего религиозного учения тему бедности и социального неравенства, очень быстро наживает себе богатых и могущественных врагов. Вскоре Мухаммед оказался изгоем в собственном племени. Первый кризис случился в 619 г. Это был год Скорби, когда умерли Хадиджа и Абу Талиб. Двойная утрата существенно ослабила позиции Мухаммеда в клане Бану Хашим и в племени курайшитов в целом. Еще через три года под угрозой оказалась сама его жизнь. Сначала Мухаммеда и мусульман травили и притесняли, затем начали активно преследовать. Одни погибли за веру, другие бежали из Хиджаза и переплыли Красное море в поисках убежища в Эфиопии.
В 622 г. (дата начала истории ислама и мусульманского летосчисления) Мухаммед тоже покинул Мекку. Племенные старейшины Ясриба пригласили в свой город всю общину мусульман, пообещав с почетом разместить их, а в обмен попросили Мухаммеда уладить давнюю вражду между языческими племенами и многочисленным иудейским населением города. В июне Мухаммед и его последователи покинули Мекку – как раз вовремя, потому что вокруг них уже затягивалась петля смертельного заговора. Проведя в дороге восемь дней и преодолев за это время около 320 км (этот путь называется
Поначалу, когда мусульмане только прибыли в Медину, во время молитвы они поворачивались лицом в сторону Иерусалима, но вскоре, прислушавшись к словам Мухаммеда, его последователи начали поворачиваться в сторону Мекки. Кроме того, их крайне привлекала проходившая через Мекку торговля – они жили грабежом караванов, хотя это был весьма ненадежный способ существования. В марте 624 г. крупный набег на караван превратился в полномасштабное сражение – битву при Бадре, в которой мусульмане одержали блестящую победу вопреки значительному численному превосходству противника. Затем последовали новые сражения. Не все они оканчивались для мусульман благоприятно: в битве при Ухуде в 625 г. они потерпели поражение от мекканцев, а в так называемой Битве у рва в 627 г. едва не потеряли Медину. По прошествии десяти лет Мухаммед имел достаточно вооруженных сторонников и политического авторитета, чтобы задуматься о возвращении в Мекку, где мог отомстить за оскорбления, нанесенные ему в начале служения. В 630 г., ведя за собой 10 000 человек, он двинулся на свой родной город, ворвался в него, разбил стоявших в Каабе идолов и захватил власть. Курайшиты и остальные мекканцы, до этого достаточно долго сопротивлявшиеся Мухаммеду, обратились в ислам. Продолжавшие упорствовать немногочисленные неверующие были казнены. Вскоре Мухаммед начал обращать в веру племена по всему Хиджазу и за его пределами. Энергичность и продуманная тактика его военных кампаний, чистота и ясность его религиозного учения, а также тот неоспоримый факт, что мусульмане теперь контролировали торговые пути и основные рынки во всей Западной Аравии, стали главными слагаемыми успеха. Пророк умер в 632 г., но до этого он совершил, казалось бы, невозможное, духовно и политически объединив арабов в умму. Этому союзу суждено было просуществовать дольше, чем кто-либо мог предположить.
Праведные халифы
Рассказывая друг другу истории о своем происхождении, говорившие на арабском языке жители пустыни возводили родословную к Аврааму. Они называли себя агарянами, то есть потомками союза Авраама с Агарью, рабыней его жены Сары. Агарь родила Аврааму сына по имени Измаил. Открытая враждебность Сары довольно долго портила жизнь Измаилу. Однако это не помешало ему стать (как гласят легенды) родоначальником арабского народа, совершенно не похожего на потомков второго сына Авраама, Исаака, которого почитали как патриарха двенадцати колен Израилевых. В каком-то смысле эта древняя история много значила для современности. В Ветхом Завете жизнь Измаила описана в весьма ярких выражениях: «Он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него…»[230] То же самое вполне можно было сказать в VII в. о его потомках, аравийских мусульманах, которые объединились под знаменем ислама, чтобы отправиться покорять соседей[231].
В 632 г. Мухаммед умер и был похоронен в Медине. Его смерть обернулась серьезным испытанием для созданной им общины-уммы. Старый друг Пророка Абу Бакр провозгласил себя его преемником, но многие арабские племена заявили, что их верность принадлежит только Мухаммеду как посланнику Бога на земле и не распространяется на его заместителей. Появились другие пророки, воодушевленные примером Мухаммеда и утверждавшие, что их тоже связывают с Богом особые отношения (что, естественно, ставило в более привилегированное положение их племенные группы). Все это вылилось в короткое, но кровопролитное противостояние – войны с вероотступниками (ридда), когда Абу Бакру волей-неволей пришлось двинуть армии ислама против арабских отступников, чтобы насильно вернуть их к вере и единству.
Войны с вероотступниками продолжались около девяти месяцев, и за это время мусульманские командиры, в том числе Халид ибн аль-Валид и Амр ибн аль-Ас, показали свой истинный характер. Менее чем за год полководцы разгромили восставшие племена и вернули к покорности мятежные арабские города. Победа обеспечила дальнейшее единство уммы даже после смерти Пророка. Вместе с тем она привела в движение исламскую военную машину, мощную и полностью уверенную в своих силах, уже готовую захватывать земли угасающих империй на севере[232].
Маршрут завоевательных походов за пределами Аравии диктовала сама география региона. По мере расширения мусульмане естественным образом обратились к областям, лежащим на окраинах великой сирийской пустыни: Южной Сирии и Ираку. В 633 г. мусульманские армии выступили сразу в обоих направлениях. Сначала византийцы и персы оказали сопротивление. Однако обе великие империи были в материальном и многих других отношениях истощены долгими десятилетиями войны друг с другом. Византийским императорам настолько не хватало собственных сил, что они были вынуждены набирать почти все войско из тюрков – выходцев из новой державы степных кочевников, появившейся в районе Каспийского моря в VI в.[233]. Мусульмане, напротив, успели закалиться в боях, но еще не успели устать от них. Довольно скоро их армии прорвали оборону обеих империй. Дамаск оказался в руках мусульман в 635/636 г. В 648 г. было завоевано почти все побережье Леванта и внутренние районы пустыни. И это был не предел. Завоевав Южную Сирию, в 639 г. Амр ибн аль-Ас повел многочисленную армию через Синайский полуостров в Египет, к дельте Нила. Через три года все крупные города Египта, в том числе прибрежная столица Александрия, оказались в руках мусульман. В 641 г. Амр основал новый гарнизонный город под названием Аль-Фустат (примерный перевод – «Палаточный городок») и построил там первую мечеть в Египте. Аль-Фустат стал мусульманской столицей завоеванной новой провинции; сегодня это один из пригородов Каира. Египет, житница Средиземноморья, больше не кормил Византийскую империю. Теперь его богатства текли к халифам в Медину.
Одновременно и примерно такими же темпами разворачивалось вторжение в Ирак. В 636 г. (или, возможно, позже – хронология недостаточно ясна) мусульманская армия разгромила крупное персидское войско (усиленное к тому же боевыми слонами) в трехдневной битве при Аль-Кадисии. В начале следующего года арабы двинулись на великую персидскую столицу Ктесифон. На подступах к городу их сумел ненадолго задержать персидский отряд, у которого было собственное животное-талисман, дрессированный лев по кличке аль-Мукаррат. Увы, клыки и когти зверя оказались бессильны против мусульманского воина по имени Хашим ибн Утба, который сразил его мечом. После этого клинок получил славное имя «Сильный»[234].
Лев пал, и вслед за ним пал город. После непродолжительного обстрела из катапульт, решительного боя с защитниками города и дерзкого десантного рейда через реку Тигр весной 637 г. мусульмане взяли два центра Ктесифона. В большом Белом дворце сасанидских шахиншахов они обнаружили невообразимые сокровища: огромные корзины золота и серебра, драгоценности, короны и царские облачения и даже доспехи, когда-то принадлежавшие византийскому императору Ираклию, захваченные во время византийско-персидской войны в начале века. Добыча снова стала добычей. Лучшие трофеи отправили халифу Омару в Медину, «чтобы их увидели мусульмане и услышали о них кочевые племена»[235]. Великолепный дворец Таки-Касра в Ктесифоне превратили в мечеть. Арабская военная машина устремилась дальше. Вскоре после падения Ктесифона в битве при Джалуле победитель льва Хашим ибн Утба еще раз обратил в бегство персидскую армию.
Династия Сасанидов оказалась на грани краха, а окончательный роковой удар настиг ее в 642 г. Новый шахиншах Йездигерд III по крупицам восстановил армию после ужасных потерь 630-х гг., но ее ожидала та же участь, что и старую: в битве при Нехавенде десятки тысяч персов пали от мечей мусульман, и государство Йездигерда перестало фактически существовать. О победе при Нехавенде халифу Омару сообщили в письме, которое начиналось словами: «Возрадуйся, о повелитель правоверных, победе, которой Бог вознаградил ислам и его приверженцев и посрамил неверных»[236]. Прочитав письмо и узнав, как много мусульман погибло за веру, Омар не смог сдержать слез.
Омар стал вторым из праведных халифов (рашидин)[237] в 634 г. после смерти Абу Бакра. Ему было около 53 лет, и он славился как человек большой физической силы, образованный и неуступчивый. Хотя он не вел мусульманские армии в битву лично, он был исключительно одаренным стратегом, способным руководить войсками, находящимися за сотни миль от Медины, и доверял своим полководцам, считая, что они вполне способны наиболее эффективным образом достигнуть важных для расширяющегося исламского государства целей. Став халифом, он бдительно следил за своим публичным имиджем: на встречу с патриархом Софронием, который должен был официально передать ему ключи от Иерусалима, он явился в запыленной дорожной одежде – скромный вид подчеркнуто контрастировал с пышным одеянием христианского священника.
Однако Омар добился успеха не только благодаря своим военным талантам и харизме. Он был руководителем и духовным лидером объединения, созданного для завоеваний и подпитываемого завоеваниями, идеально соответствующего требованиям своего времени. Когда мусульмане расширяли и укрепляли свое господство в Аравии при Мухаммеде и Абу Бакре, обращение в ислам было непременной составляющей завоевания. Однако, выйдя за пределы арабоязычного мира, мусульмане не стали бездумно воспроизводить ту же модель. Проносясь по населенным кочевниками областям пустыни или выстраивая всадников и осадные катапульты под стенами великих городов Византии и Персии, они всякий раз ясно давали понять, что пришли не как армия веры, одержимая желанием обратить или уничтожить всех мужчин, женщин и детей на своем пути. Они требовали лишь одного: чтобы их противники как можно быстрее сдались и признали власть мусульманской правящей элиты. Христиан, иудеев и других монотеистов не заставляли переходить в ислам, а в некоторых случаях даже активно отговаривали от этого (из тех соображений, что, оставаясь неверными, они должны будут платить больше налогов, чем правоверные). Их освобождали от воинской повинности и обязывали только платить подушную подать джизью и управлять жизнью своих общин упорядоченным и цивилизованным образом. Мусульманские солдаты, из которых состояли завоевательные армии, обычно держались особняком от населения, стояли гарнизонами в отдельных военных городках и получали жалованье –
Причины терпимости к подчинившимся без сопротивления народам не отличались большой оригинальностью: по сути, такую же политику проводили в свое время полководцы Римской республики и ранней империи[238]. Терпимость по отношению к местным религиозным практикам имела вполне прагматичные основания и как минимум в краткосрочной перспективе позволяла проводить военную экспансию, не провоцируя затяжных восстаний. Впрочем, не исключено, что в VII в. привлекательность веротерпимости заключалась не только в этом. Возможно, на фоне раздоров, отравлявших жизнь христиан в Византии, приход новой власти, мало интересующейся запутанными дебатами о духовной и человеческой природе Христа и облагающей неверных налогами вместо того, чтобы преследовать их, воспринимался как благословенная передышка.
Но конечно, это вовсе не значит, что арабские завоевания проходили в атмосфере мира и дружелюбия. Города и племена, активно сопротивлявшиеся мусульманским армиям, автоматически лишались права на приглашение в организованный круг единоверцев. Во время войн в Аравии сотням мужчин из иудейского племени Бану Курайза с одобрения Мухаммеда отрубили головы, а всех женщин и детей племени обратили в рабство[239]. Мусульмане и солдаты обеих империй много раз сталкивались в жестоких кровопролитных битвах – источники полнятся упоминаниями о тысячах, десятках тысяч и даже (хотя в это трудно поверить) сотнях тысяч погибших. Ат-Табари пишет, что после одной битвы в Персии «юные [мусульманские] воины отправились осматривать мертвых… и подносили воды мусульманам, в которых еще оставалось дыхание жизни, и убивали многобожников, в которых еще оставалось дыхание жизни… [Тем временем другие] бросились в погоню за бежавшими персами… и убивали их в каждой деревне, и в каждой чаще, и на берегах каждой реки, и возвратились вовремя к полуденной молитве»[240]. Это был путь войны и в каком-то смысле путь ислама. У нас есть много примеров, подтверждающих, что Мухаммед проповедовал о мире и терпимости, но вместе с тем в хадисах, собранных в правление Омара, встречаются обескураживающе недвусмысленные призывы к войне и насилию. Один из текстов следующим образом передает слова Мухаммеда: «Аллах ручается, что Он допустит моджахеда [святого воина], борца за Свое Дело, в Рай, если он будет убит. Если же нет, Он благополучно вернет его домой с почестями и военной добычей»[241]. Концепция джихада (буквально «борьба») требовала, чтобы все мусульмане неустанно трудились на благо ислама. В Средние века это очень часто означало взять в руки оружие и убивать других людей в ожидании награды в загробной жизни.
Фитны
Насилие и хаос, составлявшие оборотную сторону арабских завоеваний, в полной мере раскрылись в 644 г. после смерти второго халифа Омара, которого убил обращенный в рабство персидский воин по имени Пируз Нахаванди (или Абу Лулуа). Во время утренней молитвы в мечети Пророка (Аль-Масджид ан-Набави) в Медине Пируз выхватил обоюдоострый кинжал и смертельно ранил семь человек, в том числе самого халифа, ударив того в живот не меньше полудюжины раз. В хадисах говорится, что, когда лезвие вошло в тело Омара, он простонал: «Собака убила и съела меня»[242]. Через четыре дня он скончался от полученных ран.
В эти четыре дня Омар созвал на экстренный предсмертный совет шестерых самых уважаемых мусульман – сподвижников Пророка, членов той избранной и постепенно уменьшающейся группы людей, которые лично встречались с Мухаммедом и следовали за ним при его жизни. Омар поручил им выбрать из своего числа одного, который станет его преемником. Выбор пал на Османа, торговца из прославленного клана Омейя (Умайя) племени курайшитов[243]. Осман был среднего роста и крепкого сложения, с густыми волосами, с кривыми ногами, но красивым лицом, отмеченным небольшими шрамами от оспы[244]. Он одним из первых обратился в ислам и пользовался хорошей репутацией среди верующих. Ему было за шестьдесят, и он был очень богат, хотя не покрыл себя такой военной славой, как Омар. Он был серьезным и заслуживающим доверия кандидатом. Но, решив остановить выбор на Османе, совет отклонил притязания двоюродного брата Мухаммеда, Али, и это решение в конечном итоге имело огромные последствия для истории ислама и для всего мира.
За двенадцать лет правления Османа мусульманские армии продвигались все дальше на восток и особенно на запад. В конце 640-х гг. они сражались в Армении и в восточной части Малой Азии. На востоке они заходили все дальше на территорию распадавшейся Персидской империи. В 651 г. она почти целиком оказалась под контролем мусульман – граница проходила там же, где лежит граница современного Афганистана. Тем временем на западе сорокатысячная мусульманская армия вгрызалась в Северную Африку, отрывая куски от принадлежавшего Византии Африканского экзархата, и оказалась в нескольких днях пути от Карфагена.
Сражения происходили не только на суше, но и в открытом море. Одним из выдающихся военачальников, отличившихся во время войн с Византией и Персией, был Муавия ибн Абу Суфьян, высокий и лысый, осыпанный многими почестями полководец, сыгравший ключевую роль в завоевании Сирии, а затем двадцать лет правивший ею в качестве наместника. Имея в полном распоряжении длинную береговую линию Сирии, Муавия получил доступ к лучшим военным портам Восточного Средиземноморья, от Бейрута (современный Ливан) и Палестины до египетской Александрии. Муавия, как и Осман, происходил из рода Омейя. При поддержке халифа он активно развивал мусульманский флот, стремясь на равных соперничать с мощным византийским флотом. В конце 640-х и 650-х гг. мусульманские корабли завоевали Кипр и совершали набеги на Крит и Родос. Примерно в 654 г. они направились прямо к Константинополю. У берегов Ликии в Малой Азии они выиграли ожесточенное и крайне кровопролитное морское сражение, разгромив византийский флот под командованием императора Константа II – это столкновение вошло в историю как Битва мачт. Только череда разыгравшихся после победы бурь и понесенные в боях тяжелые потери помешали мусульманам сжать в кулаке бьющееся сердце Византийской империи.
Все это способствовало – по крайней мере, на первый взгляд – устойчивому росту. Однако стоило присмотреться чуть внимательнее, и становилось ясно, что под властью Османа далеко не все идет благополучно. Хотя халиф провел ряд важных внутриэкономических и идеологических реформ, в том числе распорядился составить «авторизованное» издание Корана, в молниеносно возникшем халифате со временем начались неизбежные брожения и борьба фракций. Летом 656 г. ситуация резко обострилась.
Противники власти Османа руководствовались в равной степени личными и политическими мотивами. Чем обширнее становилось исламское государство, тем громче в нем раздавались голоса недовольных (сосредоточенных главным образом в Египте и в Ираке), считавших, что в руки курайшитов стекается слишком много власти и наград. Это был достаточно щекотливый вопрос: сам пророк Мухаммед происходил из племени курайшитов, но именно это племя с самого начала наиболее ожесточенно противостояло ему. Из него вышли халифы и полководцы, такие как Халид ибн аль-Валид и наместник Сирии адмирал Муавия. В каком-то смысле курайшиты были своего рода мусульманской аристократией, но другие арабские племена, десятки лет воодушевленно участвовавшие в постоянных военных походах, чувствовали, справедливо или нет, что их затраты не окупаются, и возмущались высокомерием знатных курайшитов, которым при Османе позволялось распоряжаться всеми богатствами завоеванных земель по собственному усмотрению. Самые серьезные жалобы на этот счет высказывало племя Курра. Впрочем, они были не одиноки.
Неосведомленность или несостоятельность были тому виной, но в 650-х гг. Осман не сумел разглядеть признаки зреющего в империи крупного восстания. Когда около 655 г. он наконец начал принимать меры, удовлетворять жалобы и разрешать споры, было уже слишком поздно. Весной 656 г. протестующие начали стекаться из Египта в Медину и устраивать демонстрации возле дворца Османа. В июне большая толпа окружила его резиденцию и фактически взяла ее в осаду. Собравшиеся забрасывали стены камнями и требовали выдать им голову Османа[245].
17 июня они ее получили[246]. Небольшой группе повстанцев удалось проникнуть в резиденцию Османа и, избежав многочисленной охраны, напасть на халифа в его покоях. Завязалась драка, Осману наносили удары до тех пор, пока он не испустил дух. Кроме того, восставшие напали на одну из его жен – в потасовке ей отсекли два пальца, и вдобавок, прежде чем ей удалось бежать, кто-то ухватил ее за ягодицы[247]. После этого мятежники принялись грабить дом Османа и нападать на его слуг и других жен. Через несколько дней, когда тело Османа вынесли для погребения, в Медине еще продолжались беспорядки – толпа угрожала побить камнями участников похоронной процессии. В обществе возник глубокий, не поддающийся исцелению раскол.
Преемником Османа и новым халифом стал исключительно благочестивый и достойный человек – Али, двоюродный брат Мухаммеда, прославленный воин и близкий родственник Пророка, выросший вместе с Мухаммедом и женатый на его дочери Фатиме. Али пользовался всеобщим уважением и был безукоризненно чистым человеком. Помимо прочего, он был известен тем, что родился прямо внутри Каабы, и за свою жизнь заработал репутацию самого правоверного из всех правоверных. Он был живым образцом совершенства старинной добродетели, приверженцы которой – их называли шииты – преклонялись перед его способностью толковать учение, данное им Пророком, и неукоснительно его придерживаться.
Али обошли вниманием, когда халифом был выбран Осман. Теперь наконец его время настало, но, судя по всему, он уже не мог вернуть исламскому миру чистоту первых золотых десятилетий, 630-х и 640-х гг. Али ни имел никакого отношения к смерти Османа, однако вскоре стало ясно, что его личность и действия больше поляризуют общество, чем успокаивают. Единство уммы было забыто, вспыхнула гражданская война – первая
Позже распространились слухи, будто Али предсказал собственную смерть или что такое пророчество произнес его близкий товарищ. Однако трудно представить, чтобы он или кто-нибудь другой смог предсказать, как отразится его убийство на мировой истории в ближайшую тысячу с лишним лет. В месяцы хаоса, последовавшего за убийством Али, Муавия сражался с его войсками до тех пор, пока противостояние не зашло в тупик. Запугав старшего сына Али, Хасана (внука пророка Мухаммеда), он вынудил его принять крупную сумму золота и взамен отказаться от притязаний на титул халифа. Отстранив таким образом Хасана от власти, летом 661 г. Муавия потребовал от главных региональных предводителей исламского мира поклясться ему в верности и принял их клятвы в святых местах Иерусалима. Он стал халифом – первым правителем из династии, которая войдет в историю под именем Омейядов (в честь рода Омейя, из которого вышел он сам и ранее Осман). С возвышением Муавии от правителя исламской Сирии до предводителя всех правоверных мусульман эпоха праведных халифов окончилась, и началась эпоха Омейядов.
Хотя Омейяды удерживали власть меньше столетия, это было захватывающее время перемен. Столица мусульманского мира перешла из Медины в Дамаск, а его границы на варварском Западе отодвинулись вплоть до юга Франции. На постоянно расширяющихся мусульманских территориях произошла культурная революция. Арабский язык и ислам глубоко проникли в жизнь тех сообществ, на которые так или иначе претендовали мусульмане. Одновременно халифат стал более мирским и менее теократическим. Омейядам удалось закрепить результаты арабских завоеваний и превратить разрозненные покоренные земли в настоящую империю. Однако вместе с тем они способствовали возникновению тех противоречий, которые позднее раскололи исламский мир на части.
В основе противоречий лежал тот факт, что приход Омейядов к власти и последующее укрепление их позиций глубоко затронули сами основы уммы. Преданные сторонники Али не могли и не хотели забыть его убийства и в правление Муавии восстали против нелегитимного в их глазах режима. В конце правления Муавии в 680 г. началась вторая фитна. На сей раз власть оспаривали друг у друга сын и избранный наследник Муавии Язид и оставшийся в живых младший сын Али Хусейн. Когда Муавия объявил о намерении передать халифат сыну, Хусейн отказался присягнуть ему на верность. Он отправился в долгий марш протеста из Аравии в Ирак и по пути погиб в стычке посреди пустыни. Его обезглавили, а голову отправили в качестве трофея в Дамаск. Омейяды снова одержали победу.
Но хотя этот кровавый театр позволил Омейядам устоять, он безвозвратно углубил пропасть, которая существует уже более тринадцати столетий. Секты и группировки, сформировавшиеся во время первой и второй фитны, породили явление, сегодня известное нам как суннитско-шиитский раскол[249]. Мусульмане-шииты отказались признать легитимность халифата Омейядов и правления Абу Бакра, Омара и Османа. Они настаивали, что законным преемником Мухаммеда – первым имамом – был Али. Это, в свою очередь, подразумевало другой порядок преемственности: все прочие имамы происходили от Мухаммеда через Хасана и Хусейна. Это был не просто династический спор. Из шиитского понимания истории ислама вытекала совершенно иная модель организации уммы и иной набор лидерских ценностей.
Раскол между суннитами и шиитами приобрел огромное значение в эпоху Средневековья, особенно (как мы увидим далее) во времена Крестовых походов. Однако он просуществовал намного дольше. В ХХ в. возрождение тлетворных разногласий, отчасти пересекающихся со спором суннитов и шиитов, наложило явный отпечаток на мировую геополитику, сыграв заметную роль в развертывании ирано-иракской войны и тесно связанных с ней войн США в Персидском заливе, затянувшейся «исламской холодной войны», в которой Саудовская Аравия и Иран начиная с 1979 г. боролись за гегемонию на Ближнем Востоке, а также ряда других мучительных смертоносных конфликтов в Пакистане, Ираке и Сирии[250]. То, что истоки всех этих событий лежат в махинациях влиятельных политических фигур VII в., может показаться удивительным, но, как мы еще не раз убедимся, Средние века остаются с нами и сегодня.
Омейяды
В 691 г. на огромной каменной платформе в Иерусалиме, где несколько веков назад стоял Второй храм иудеев, возвели необыкновенное здание. Знаменитый священный комплекс превратился в руины после осады 70 г., когда римский полководец (и будущий император) Тит прибыл в Иерусалим, чтобы подавить восстание иудеев. Уличные бои и пожары полностью стерли город с лица земли. Утрата Храма стала для иудеев катастрофой почти апокалиптического масштаба: его разрушение переломило ход восстания, вынудило иудеев рассеяться по всему Ближнему Востоку и оставило неизгладимый черный след в их культурной памяти. Храм так и не отстроили заново, и в начале Средних веков от него оставалась только обширная платформа, по одну сторону от которой раскинулся старый город, а по другую виднелась Елеонская гора. Иудейское пророчество гласило, что Третий храм построят, когда на землю придет новый Мессия, и конец дней станет совсем близок. Однако в VII в. до конца дней было, казалось, еще далеко. Иерусалим перешел под власть Омейядов, и эта династия решила оставить на Храмовой горе собственный впечатляющий след. Построенное там по их приказу сооружение называлось Купол Скалы.
Рядом с элегантным восьмигранником Купола Скалы на Храмовой горе, которую мусульмане называют Благородное святилище, или Харам аш-Шариф, расположены еще две постройки эпохи Омейядов: вытянутая в длину большая мечеть Аль-Акса (Масджид Аль-Акса) и меньший по размеру молитвенный дом под названием Купол Цепи. Купол Скалы, самый блистательный из этих трех архитектурных памятников, в наше время приобрел культовый статус и стал символом наднационального арабского братства. Его изображения встречаются на сувенирах, безделушках, открытках и дешевых настенных плакатах во всех уголках мира, где есть мусульмане. Его очертания настолько же узнаваемые, как статуя Свободы или Эйфелева башня. Венчающий постройку купол – круглая позолоченная полусфера, высота которой в самой высокой точке достигает 25 м, – так ярко сияет под лучами солнца, что путник, едущий по дороге через Иудейские холмы, может увидеть этот блеск за много миль от Иерусалима[251]. Внутри лежит обломок скалы из желтого известняка, для защиты и почитания которого и было выстроено святилище: считается, что именно с этой скалы Мухаммед вознесся в 621 г., чтобы совершить прогулку по раю в сопровождении ангела Гавриила. Изнутри купол покрыт мозаиками: благочестивые изречения и цитаты из Корана, написанные широко распространенным в VII в. куфическим письмом[252], тянутся по кругу на 240 м. Однако в мозаиках и декоративных мотивах, украшающих купол, достаточно явно чувствуется византийское художественное влияние, а среди надписей упоминается «Иисус, сын Марии», о котором говорится уважительно, хотя и с оговоркой, что его не следует считать Сыном Божьим. Купол часто принимают за мечеть. На самом деле это не так, но это необычное и таинственное сооружение, безусловно, наглядно подтверждает богатство и разнообразие культурных течений в Иерусалиме VII в.
Почти вся отделка Купола Скалы, которую мы видим сегодня, относится к Османской эпохе (XVII в.) или ко второй половине XX в., когда в святилище проводили реставрационные работы. Однако сама каменная постройка, возведенная по приказу омейядского халифа Абд аль-Малика, дошла до нас в неизменном виде с 690-х гг.[253]. По некоторым данным, на строительство храма ушла сумма, в семь раз превышавшая годовой доход провинции Египет. Это было не просто безрассудное расточительство. Огромные средства, потраченные на монументальный проект, привлечение множества искусных мастеров к работе над его отделкой и само по себе стремление построить подобное святилище в целом весьма характерны для халифата Омейядов и опосредованно рассказывают историю тех переломных девяноста лет, за которые мир ислама превратился из военной машины в полноценную раннесредневековую империю, пропитанную элементами культур, с которыми сталкивались завоеватели, но при этом обладавшую несомненной индивидуальностью.
Поделиться книгой: