Помоги проекту - поделись книгой:
На самом деле мы могли бы даже пойти дальше, поскольку некоторые данные позволяют предположить, что королевство вандалов в Северной Африке было в действительности отнюдь не логовищем пиратов и демонов, а вполне стабильным государством, и далеко не все считали его правителей тиранами. Хотя вандалы разорвали жизненно важную цепочку поставок зерна, связывавшую Карфаген и Рим, они не стали устраивать полную экономическую блокаду: по средиземноморским торговым путям в тот период продолжали переправлять популярную красноглиняную керамику. Вандалы чеканили собственную монету в имперском стиле и, очевидно, достаточно хорошо ладили с местным населением (значительно превосходившим их численностью), чтобы не доводить дело до народного восстания[122]. Судя по всему, они не стали уничтожать созданный римлянами государственный аппарат. Сохранившиеся мозаики эпохи вандалов позволяют говорить о существовании роскошной и утонченной материальной культуры. Одна такая мозаика, обнаруженная в Борд-Джедиде и сегодня выставленная в Британском музее, изображает всадника, скачущего прочь от обнесенного стеной большого города. Даже Прокопий, подробно писавший о вандалах и их отношениях с Римом, признавал, что эти варвары умели жить. Его слова стоит процитировать целиком:
Из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными… С того времени, как они завладели Ливией, все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого хорошего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым, проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Иначе говоря, все, что у людей в области музыки и зрелищ считается наиболее привлекательным, было у них в ходу. Большинство из них жило в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры[123].
Как мы вскоре увидим[124], вандалам недолго оставалось наслаждаться всевозможными плотскими радостями. Однако до тех пор они как будто походили на римлян едва ли не больше, чем сами римляне, над чьей империей они, выражаясь современным языком, совершили акт вандализма.
От Аттилы до Одоакра
После окончания Пунических войн потеря Карфагена и появление в Северной Африке нового, нарушающего сложившееся равновесие королевства в любом случае создали бы серьезную проблему для римского Запада. В середине V в. трудность усугублялась тем, что именно тогда императорам в Равенне приходилось иметь дело с появлением на уязвимой границе еще одного враждебного государства, а именно недолго просуществовавшего, но натворившего немало бед королевства вождя гуннов Аттилы. По-настоящему выдающийся персонаж, чье имя и сегодня остается нарицательным, Аттила возглавил гуннов в середине 430-х гг., незадолго до того, как Карфаген пал перед вандалами. За двадцать лет правления Аттила сумел подтолкнуть Западную Римскую империю еще ближе к гибели.
Согласно описанию греческого дипломата и историка Приска Панийского, Аттила был невысокого роста, с приплюснутым носом и узкими глазами, широким смуглым лицом и редкой бородкой, тронутой сединой. Среди приближенных он держался гордо, «метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество»[125]. Он был осмотрительным и хладнокровным вождем, но, если его разозлить, мог проявить жестокость. «Этот человек был подлинный бич мира, рожденный, чтобы внушать трепет другим народам», – считал Приск. По словам летописца, одного лишь имени Аттилы нередко было достаточно, чтобы внушить людям ужас[126]. Западный император Валентиниан III пошел еще дальше – для него Аттила был «мировым деспотом, желающим поработить всю землю… [Ему] не требуется повода для битвы, ибо, по его мнению, любые его деяния оправданны… Он заслуживает всеобщей ненависти»[127].
Аттила родился в первом десятилетии V в. в семье гуннского вождя по имени Мундзук, скончавшегося в 435 г. предположительно от удара молнии. К этому времени гунны уже несколько десятилетий проявляли активность от Кавказа до Венгерской равнины, но к тому времени, когда Аттила достиг совершеннолетия, их уже нельзя было назвать в полном смысле кочевниками. Их племена обосновались на территории, простиравшейся от Рейнской области до Черного моря. Они признавали власть одной династии, а королевский двор уже не собирался в любом подходящем месте вокруг седла короля, а стал полуоседлым и располагался в нескольких зданиях. Сердцем гуннского царства была Большая Венгерская равнина – единственное в Европе достаточно обширное пастбище, способное прокормить огромное количество лошадей, составлявших основу военной мощи гуннов[128]. Но, как справедливо заметил Валентиниан, одной равнины гуннам было недостаточно. Их политическая система опиралась не на приобретение фиксированных участков территории, а на подчинение других народов. Гунны стремились расширять свое владычество, господствовать и взимать дань с соседей, и многие германские народы, в том числе готы, аланы, сарматы, свевы и гепиды, а также такие племена, как скиры, герулы и руги, были вынуждены признать власть гуннов. К середине V в. гунны начали доставлять серьезные неприятности римлянам.
Возвышению гуннов на востоке изначально способствовали непревзойденное искусство верховой езды и усовершенствованные военные технологии в виде составного лука. Это давало гуннам огромное тактическое полевое преимущество перед теми кочевыми народами, которых они гнали перед собой, но имело намного меньше пользы в борьбе с империями, чьи подданные укрывались в обнесенных крепостными стенами городах, а войска размещались в деревянных и каменных крепостях. Однако примерно во время воцарения Аттилы гунны добавили в свой арсенал исключительно важный новый технологический навык – осадную инженерию. Хотя с точки зрения ресурсов они не могли соперничать с соседними великими державами – Сасанидской Персией и римлянами, – они тем не менее представляли весьма серьезную опасность. Военные кампании гуннов стали намного более опустошительными по сравнению с простыми конными набегами, потому что теперь, захватывая города, гунны могли угонять с собой сотни и тысячи пленных, которых обращали в рабство или требовали за них огромный выкуп.
В начале V в. гунны, славившиеся своей военной удалью, нередко вступали в римскую армию как наемники. Однако в 440-х гг. Аттила начал посылать своих воинов в набеги на восточные римские города. Его всадники и осадные инженеры превратили Белград (Сингидунум), Ниш (Наисс) и Софию (Сердика) в дымящиеся пепелища: горы мертвых тел лежали на улицах, а оставшихся в живых угоняли в плен целыми колоннами. Огромные территории обезлюдели, особенно на Балканах, где Аттила захватил в общей сложности от 100 000 до 200 000 пленных[129]. В уплату за мир он требовал золото – очень много золота. В особенно прибыльные годы Аттиле и его войску удавалось получить до 9000 фунтов римского золота в виде частных выкупов и официальных выплат по условиям мирных договоров, что значительно превышало сумму налоговых сборов многих римских провинций в мирное время[130]. Одновременно он вынудил восточных императоров платить ему ежегодное жалованье[131].
Став единоличным правителем гуннов, Аттила вскоре переключил внимание с Восточной Римской империи на Запад. В 450 г. он разорвал сердечные отношения с двором Валентиниана III в Равенне, переправился через Рейн и так основательно принялся разорять Галлию, что народная память об этом потрясении не изгладилась и по прошествии полутора тысяч лет[132]. Позднее говорили, что предлогом для этого вторжения послужила просьба сестры Валентиниана – Гонории, молившей Аттилу спасти ее от позорного заточения, к которому ее приговорили за любовную связь со слугой. Возможно, это было правдой, возможно, нет. Так или иначе, в начале 451 г. Аттила ворвался в Северную Францию с крупной многонациональной армией, в состав которой входили готы, аланы и бургунды. Они пересекли Рейн и опустошили земли вплоть до Луары. В более поздней хронике говорится, что гунны «без жалости предавали людей мечу и даже служителей Божьих убивали перед святыми алтарями». Подойдя к Орлеану, «они вознамерились покорить его мощью своих таранов»[133].
Римской чести было нанесено невообразимое оскорбление. Остановить Аттилу смогло только объединенное войско римлян и вестготов во главе с могущественным полководцем Аэцием – ценой немалой крови им удалось одержать редкую победу над гуннами 20 июня 451 г. в битве на Каталаунских полях. «С обеих сторон было перебито неисчислимое множество народу – ни одна сторона не желала уступать», – писал Проспер Аквитанский[134]. И все же войску римлян и готов с огромным трудом удалось одержать победу и положить конец наступлению Аттилы, заставив его повернуть вспять и, переправившись через Рейн, вернуться на восток. Не привыкший к такому унижению, вождь гуннов объявил, что прекращает сезон военных действий, и, по некоторым сведениям, даже подумывал совершить самоубийство, чтобы смыть свой позор. Однако его дела на западе были еще не закончены. В 452 г. он совершил новое нападение, на этот раз на Апеннинский полуостров.
Ослабленная жестоким голодом Италия была не в состоянии противостоять Аттиле. Города Фриули, Падуя, Павия и Милан пали перед осадными орудиями и мечами гуннских воинов. Аквилея, один из самых богатых и прославленных городов Италии, расположенный недалеко от Адриатического побережья, был взят штурмом и стерт с лица земли (это разграбление имело глубокие долгосрочные последствия для всего региона, способствовав в конечном счете появлению и расцвету нового города – Венеции). Казалось, вся Италия была готова склониться перед гуннами, но, как гласит более поздняя легенда, положение спас епископ Рима, папа Лев I Великий. Призвав на помощь всю силу святого величия, он убедил Аттилу уйти прочь. В сообщении об этой чудесной встрече говорится, что, когда Лев встретился с Аттилой, гунн долго молча рассматривал роскошное облачение папы, «словно бы в глубокой задумчивости. И вдруг – узрите! – явились рядом апостолы Петр и Павел, одетые как епископы, встали по правую и по левую руку и простерли мечи над головой папы и угрожали Аттиле смертью, если тот ослушается его приказа»[135]. Бесспорно, захватывающая история, но, скорее всего, Аттилу побудило отступить отсутствие ресурсов в разоренной Италии, одолевавшие войско болезни и вероятность нападения восточноримской армии на центральные гуннские земли.
В 453 г. Аттила умер в ночь своей свадьбы с прекрасной женщиной по имени Ильдико, по некоторым сведениям, захлебнувшись от сильного носового кровотечения на фоне многодневного беспробудного пьянства. Правда это или нет, но после этого гуннская империя Аттилы поразительно быстро распалась. Впрочем, для Рима это все равно была не самая приятная новость. Да, тиран и мучитель, бичевавший Западную империю, умер. Однако после распада единого гуннского государства по Европе снова рассеялись огромные группы неустроенных германских племен, освободившихся от гуннского владычества. История повторялась. Еще двадцать лет после Аттилы тут и там появлялись группы неспокойных мигрантов. Гунны утратили единство и больше не выступали как политическая и военная единица, но их наследие продолжало жить.
Разбираться с запутанными последствиями смерти Аттилы было нелегкой задачей. Дело осложнялось тем, что как раз в это время в Равенне разворачивался новый политический кризис. В сентябре 454 г. был убит Аэций, одержавший победу в битве на Каталаунских полях. Его убийцей стал не кто иной, как император Валентиниан III, под влиянием придворных фракций начавший подозревать, будто его лучший полководец, закаленный в боях воин с тридцатилетним боевым опытом, претендует на трон. Во время встречи, где обсуждали финансовые вопросы, Валентиниан выхватил меч и изрубил Аэция на куски. Позднее, напрашиваясь на лесть придворных, Валентиниан спросил, считают ли они, что он сделал хорошее дело. Один из них ответил: «Хорошее это дело или нет, мне неведомо. Знаю лишь, что ты левой рукой отрубил себе правую руку»[136].
Месть не заставила себя ждать. В марте 455 г. два охваченных скорбью телохранителя Аэция подстерегли и убили Валентиниана во время состязания лучников. Приск писал: рассказывали, будто на тело императора слетел пчелиный рой и высосал кровь из его ран[137]. Так было положено начало циклу переворотов, в ходе которых на западном троне за двадцать лет сменилось девять императоров. Немногим из них удалось умереть в своей постели. Направление придворной политики в Равенне в тот период определялось главным образом стремлением отдельных влиятельных фигур (в первую очередь Флавия Рицимера, германца по происхождению) удержаться у власти и необходимостью защищать рассыпавшуюся империю от варварских вторжений. Вандалы, обосновавшиеся в Африке, вестготы и свевы, поделившие между собой Аквитанию, Иберию и Южную Галлию, и все настойчивее заявлявшие о себе новые державы, в том числе государства франков[138] и бургундов, доставляли Рицимеру и другим военачальникам немало хлопот. Однако эта партия с самого начала была проигрышной для Рима. На западе римлянам теперь принадлежало меньше земель, чем за тысячу с лишним лет до этого: лишь часть Апеннинского полуострова между Альпами и Сицилией и некоторые участки Галлии и Далмации. Системы снабжения и сбора налогов пришли в упадок. Армия сократилась, получала недостаточно средств и постоянно склонялась к мятежу. Самыми прочными теперь были не узы, связывавшие разные народы с императором или абстрактной имперской системой, а узы верности своему племени, полководцу или на мгновение возвысившемуся военному вождю. Землевладельцы во всех провинциях платили Римской империи дань (и занимали должности в римском бюрократическом аппарате), осознавая, что взамен империя дает им военную мощь для защиты их жизни, законы для защиты их собственности и аристократическую культуру, объединяющую их с соседями. Теперь все это утратило силу. Римское согласие, коллективное самосознание Рима разбилось вдребезги. Конец был близок.
Последним императором Западной Римской империи традиционно считается Ромул Август по прозвищу Августул – «маленький император». Марионеточному правителю было около пятнадцати лет, когда в октябре 475 г. его возвели на трон по настоянию его отца, военачальника Ореста, одно время служившего секретарем у самого Аттилы. В это бурное и неспокойное время такого молодого императора, как Ромул, явно не ждало ничего хорошего, тем более что у него был соперник – на его титул с полного одобрения восточного императора Зенона претендовал бывший наместник Далмации Юлий Непот. Несчастный подросток успел продержаться на вершине власти всего 11 месяцев и пал, погубленный очередным варварским кризисом.
На сей раз зачинщиками выступила коалиция готских племен – герулов, ругов и скириев, оказавшихся на свободе после падения гуннской империи и нашедших место в рядах римской армии. В 476 г., решив, что их служба достойна более высокой награды, они подняли мятеж. Их предводителем был вождь по имени Одоакр – хитроумный и находчивый командир, отличавшийся высоким ростом, густыми усами и приобретенной еще в юности после встречи с католическим святым Северином Норикским уверенностью, что судьба предназначила его для великих дел[139].
В 476 г. Одоакр двинул на Равенну внушительное войско. 2 сентября они разбили отца Ромула Августула, Ореста, в битве при Павии и казнили его. Еще через два дня шестнадцатилетнего императора вынудили отречься от престола и, назначив ему некоторое денежное содержание, отправили жить с родственниками. Одоакр стал править Италией вместо него, но не как император, а как король (
Заключительный аккорд
Король Одоакр правил Италией более пятнадцати лет – гораздо дольше, чем удавалось любому из мелких западных императоров до него. Однако удерживать власть было нелегко, а его отношения с Константинополем оставались в лучшем случае ненадежными, а в худшем – напряженными. Ему удавалось выживать и преуспевать во времена неумолимых перемен, массовых миграций и общего разрушения политического строя. В конце концов он пал жертвой тех же сил, что способствовали его возвышению.
Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что роковой удар нанес еще один предводитель готов. К концу V в. разнообразные племена готов распространились по всей Европе. Вестготы – ветвь, которая первой штурмовала Рим в 410 г. под командованием Алариха, – быстро и решительно основали королевство со столицей в Тулузе. На пике территориальной экспансии их владения простирались от реки Луары в Центральной Франции до южной оконечности Иберии. Далеко к востоку от них на Балканах кочевала еще одна значительная группа готов – вольный союз множества германских племен, известных под общим названием
Теодорих получил традиционное классическое воспитание. Он родился в знатной готской семье на территории гуннской империи вскоре после смерти Аттилы, в 454 г. Когда гуннская империя начала рушиться, Теодориха, которому тогда было около семи лет, отправили в Константинополь. Официально он был заложником и гарантировал соблюдение условий мира между восточным императором и остготами. Однако за время своего пребывания в столице Теодорих получил превосходное образование, превратившее его в грамотного и культурного молодого аристократа – варвара по происхождению, но совершенного римлянина во всем остальном.
Когда Теодориху исполнилось шестнадцать, время его пребывания в Константинополе подошло к концу. Он вернулся к своему народу и в начале 470-х гг. возвысился и стал королем остготов. До этого он вступил в конфликт с соперником из другой готской племенной группы – Теодорихом Страбоном, Косоглазым, победил и убил его. Затем в 480-х гг. он втянул свой народ в длительное противостояние с восточным императором Зеноном. Кульминацией стал 487 год, когда Теодорих осадил Константинополь – город, так много ему давший. Зенон к этому времени успел изрядно устать от Теодориха, но вместе с тем видел, какую пользу можно извлечь из сложившейся ситуации. Король Одоакр агрессивно наступал из Италии на восточноримские территории, и Зенон задумал одним махом решить обе свои проблемы. Он заключил мир с Теодорихом и отправил его на запад, предложив в качестве мотивации простую сделку: если Теодориху удастся свергнуть Одоакра, он может забирать себе Италию. Так варвар обратился против варвара.
Летом 489 г. Теодорих и Одоакр начали ожесточенную борьбу. В одном из первых сражений в конце августа того же года на реке Изонцо (где почти полторы тысячи лет спустя во время Первой мировой войны также произошло больше десятка ужасных столкновений) армия Одоакра поджидала людей Теодориха в засаде, но была разбита и в беспорядке отступила в Италию. В 490 г. Одоакр осадил Теодориха в Павии. Войска двух вождей еще не раз сталкивались в битвах, однако удача медленно, но верно поворачивалась лицом к Теодориху. В 493 г. он оттеснил Одоакра обратно в Равенну и основательно осадил город. Через несколько месяцев тяжелой осады наступила зима, и дело зашло в тупик. Не в силах продолжать борьбу, Одоакр потребовал мира. Два вождя решили договориться и разделить королевство между собой.
15 марта 493 г., чтобы отпраздновать окончание изнурительной войны, устроили роскошный пир. Ему суждено было стать последним в жизни Одоакра. Во время застолья люди Теодориха схватили его. Окруженный многочисленными врагами, Одоакр не мог защитить себя и лишь с ужасом смотрел, как Теодорих надвигается на него с обнаженным мечом в руке. «Теодорих прыгнул вперед и ударил [Одоакра] мечом в ключицу, а Одоакр тогда выкрикнул: “Где же Бог?” – писал позднее греческий историк Иоанн Антиохийский. – Смертельный удар пронзил Одоакра насквозь и разрубил до поясницы». Глядя на поверженного противника, Теодорих усмехнулся: «У этого негодяя в теле нет ни одной кости»[140]. Затем он вместе с приспешниками устремился в Равенну, чтобы найти и уничтожить родных и соратников Одоакра. Переворот совершился в считаные часы. Теодорих шел к этому три с половиной года, но отныне он был королем Италии.
После 493 г. остготы расселились вокруг Равенны и нескольких других северных итальянских городов, и в следующие тридцать лет Теодорих, взяв в пример величайших правителей Рима, развернул смелую программу нового государственного строительства. Теодорих беспощадно сражался в Италии и так же безжалостно захватил трон, но не собирался продолжать кровопролитие и уничтожать побежденную итальянскую знать. Он не стал устраивать чистку в рядах аристократов и чиновников своего нового королевства. Он отправил несколько посольств в Константинополь, добиваясь от восточных императоров признания своих прав. К месту вспомнив о своем классическом римском образовании, он называл собственное королевство «лишь копией единственной истинной империи»[141]. Около 497 г. его энергичное подхалимство принесло плоды: преемник Зенона Анастасий I с осторожностью признал его правление и королевский статус.
Хотя впереди ждало еще много мелких ссор с Константинополем, Теодорих вскоре убедился, что римская политическая элита воспринимает его всерьез. И начал активно подражать в своем правлении римским образцам. Он был христианином арианского толка, но усердно привечал никейских епископов и выказывал уважение римской церкви. Он особо подчеркивал, что подчиняется римским законам, а не издает свои собственные, как это делали во многих зарождающихся варварских государствах Запада, прежде всего в королевствах франков и бургундов. С помощью военных походов и брачных союзов он добился мира с вандалами Северной Африки и установил тесные политические связи с разросшимся королевством вестготов, которым в 511 г. навязал в короли своего внука Амальрика, что позволило ему в итоге собрать огромное общеготское королевство, простиравшееся от Атлантического океана до Адриатического моря.
Теодориху было судьбой предназначено получить прозвище Великий, и он прожил свою жизнь так, будто заранее это знал. В своей столице Равенне и других крупных городах он тратил огромные средства на сооружение крепостных стен, величественных дворцов, базилик, мавзолеев и общественных сооружений, отделкой которых занимались самые искусные художники и ремесленники. Приехав сегодня в Равенну, мы можем познакомиться с поразительным художественным видением остготского короля: по заказу Теодориха было создано множество бесподобных мозаик для базилики Сант-Аполлинаре-Нуово. Эти и другие городские памятники, в том числе мавзолей самого Теодориха, наглядно свидетельствуют об удивительном великолепии новой варварской эпохи. В своем правлении Теодорих осознанно подражал примеру поздних римских императоров. Однако его королевство не было Римской империей. Положение дел на Западе изменилось навсегда.
Хотя Теодорих держался с подобающим правителю великолепием и подчеркнуто соблюдал римские традиции, а его правление длилось более тридцати лет, ко времени его смерти в 526 г. мир претерпел радикальные изменения. Изменилась не только этническая принадлежность правителей и землевладельцев, но и их политический кругозор, и сам государственный строй. Империя продолжала жить в Константинополе, постепенно обретая новый облик под действием новых факторов – религий, технологий, связей и болезней. На Западе на смену императорам и империям стремительно приходили короли и королевства, возвещая о наступлении эпохи, которая, когда мы снова вернемся к ней, выглядит для нас намного более средневековой в привычном смысле этого слова, чем предварявший ее мир бродячих варваров и малолетних императоров.
С тех пор как гунны перешли Волгу в 370 г., прошло чуть больше ста лет. Какое это было странное, во всех смыслах неустойчивое время! Все перевернулось с ног на голову, все пришло в движение, повинуясь непреодолимой силе климатических колебаний и человеческих миграций, добавившихся к существовавшим во все времена обычным историческим факторам: счастливым и несчастным случайностям, государственным устремлениям и личным амбициям. Жизнь приводила людей в замешательство, и, пожалуй, неудивительно, что авторы IV–VI вв. так часто обращались к метафорическому образу колеса Фортуны, завоевавшему на средневековом Западе исключительную популярность. Именно так события IV в. виделись Аммиану Марцеллину и еще одному известному автору, жившему и работавшему в Равенне ближе к концу этого периода, при короле Теодорихе. Аниций Манлий Северин Боэций – обычно просто Боэций – родился в благородной римской семье в Италии за год до того, как Одоакр согнал с трона последнего западного императора, юного Ромула Августула. Боэций отличался блестящим умом и безупречным аристократическим происхождением и к 25 годам стал сенатором в псевдоримском королевстве Теодориха. 25 лет спустя, в 522 г., будучи уже средних лет, Боэций занял самую высокую должность в правительственной бюрократии, став магистром оффиций (
В 523 г. жизнь Теодориха близилась к концу, а над его королевством сгущались тучи. Отношения с восточным императором Юстином I стали натянутыми, в сенате постоянно ходили слухи о предателях, поддерживавших сношения с Константинополем. Во время очередных жарких дебатов на эту тему Боэция обвинили в том, что он покрывает врагов государства. Его арестовали, бросили в тюрьму, судили и приговорили к смертной казни.
В течение жизни Боэций писал на самые разные темы: его в равной мере интересовали математика, музыка, философия и теология. Самое знаменитое произведение он создал в темнице, где ожидал казни за свои преступления. Трактат «Утешение философией» рассматривает земные горести в божественном контексте. Он написан в форме диалога между Боэцием и госпожой Философией и призывает читателей согласиться с тем, что за превратностями мимолетной человеческой жизни стоят высшие силы. В ходе размышлений Боэций обращается к понятию колеса Фортуны. «Теперь, когда вы вверили себя власти Фортуны, вам должно смириться с ее путями, – пишет он. – Тот же, кто пытается воспрепятствовать вращению ее колеса, поистине глупейший из людей»[142]. Вскоре после того, как сочинение было дописано, великого философа подвергли ужасным пыткам и до смерти забили палками. Через два года испустил последний вздох и великий король остготов Теодорих.
Впереди открывался странный новый мир.
3
Византийцы
Суета сует, всё – суета![143]
Иоанн Эфесский, посланный императором крестить язычников в Малой Азии, неожиданно попал в царство смерти. В городах, через которые он проезжал, по улицам бродили больные и страждущие: животы раздуты, глаза налиты кровью, изо рта сочится гной. В богатых домах царила тишина – их обитатели, хозяева и слуги, вымирали целыми семьями, в комнатах сидели трупы. Скорченные непогребенные тела лежали на улицах с лопнувшими от дневного зноя гниющими животами, полуобглоданные бродячими псами. Большие и малые дороги опустели, не видно торговцев и путешественников, не слышно обычного гула. В опустевших деревнях некому было собирать урожай с полей и фруктовых деревьев. Стада, оставленные без присмотра, бродили по окрестностям как им заблагорассудится.
Оставшихся в живых охватил ужас. Происходящее напоминало конец света. По дороге Иоанн встречал путников с привязанными к рукам самодельными табличками: «Я такой-то, сын такого-то, из такой-то местности. Если я умру, во имя Господа и ради милосердия Его, оповестите моих родных, пусть придут похоронить меня»[144]. Он слышал, что в больших городах каждый день умирают тысячи, десятки тысяч человек и их тела складывают в кучи, чтобы потом свалить в общую могилу. Описывая ужасы, свидетелем которых стал, Иоанн цитировал Книгу Плач Иеремии. «Смерть вошла в окна наши, вошла в ворота наши и опустошила дворцы наши, – писал он[145]. – Теперь погибли все они, ибо забыли имя Господа»[146].
Полные апокалиптических сцен записки Иоанна, в сущности, представляют собой мемуары о первой глобальной пандемии в истории человечества. Разновидность бубонной чумы, возбудителем которой служила бактерия
Хотя мы никогда не узнаем точную статистику, эта ужасная болезнь – получившая название юстинианова чума в честь восточного императора, в правление которого она случилась[150], – по всей вероятности, унесла жизни миллионов или даже десятков миллионов человек, большую их часть в 541–543 гг. В последнее время некоторые исследователи утверждают, что такие авторы, как Иоанн Эфесский, сильно преувеличили размах, количество жертв и общее значение пандемии. Ученые призывают скептически оценивать общее число погибших[151]. Возможно, они правы. И все же в VI в. очень многие люди осознавали, что живут в эпоху огромных исторических потрясений.
Они не ошибались. Сама по себе юстинианова чума не изменила мир. Однако она была существенной частью более широкой картины преобразований, реформ, реорганизации и борьбы за превосходство в период между 520-ми гг., где закончилась наша предыдущая глава, и 620-ми гг., где начнется следующая. Это было судьбоносное столетие для осколков Римской империи. В тот период определился характер отношений между востоком и западом Средиземноморья, установился культурный баланс между «греческой» и «латинской» сферами, сложились региональные отношения Ромейской (Византийской) и Персидской империй, возникли знаменитые своды законов и крупнейшие религии, появилось множество градостроителей и великих художников. В эпоху, пережившую не только первую пандемию, но и глобальную климатическую катастрофу, возникли те политические реалии и менталитет, под влиянием которых средиземноморский мир развивался следующую тысячу лет.
Чтобы разобраться во всем этом, мы должны сосредоточиться на VI в. и рождении – или возрождении – Восточной Римской империи. В это время историки, как правило, перестают употреблять термины «Рим» и «Римская империя» и говорят о его наследнице Византии – грекоязычном государстве, служившем буфером между Востоком и Западом и существовавшем много веков до тех пор, пока его не разграбили крестоносцы, а затем не поглотила Османская империя (именно это событие ознаменовало окончание Средних веков). И для того чтобы сопровождать нас в этом путешествии, нет более подходящей фигуры, чем сам император Юстиниан.
Юстиниан, которого часто называют последним истинным римлянином, совершенно не заботился о том, по чьим головам идет в стремлении заново отстроить свою империю после варварских завоеваний, и потому имел много недоброжелателей. Прокопий Кесарийский называл его демоном в человеческом обличье с руками, обагренными кровью тысячи миллиардов[152] человек, который, «вычерпав… со всем легкомыслием все богатства Римской империи, явился творцом и создателем всеобщей бедности»[153][154]. Многие согласились бы с этим, но для других, особенно тех, кому не приходилось лично иметь с ним никаких дел, Юстиниан был образцовым императором, заслуживающим упоминания наравне с Октавианом Августом и Константином Великим. Таким людям он казался гигантом, и блеск его грозного великолепия распространялся далеко за пределы его собственного времени. Сияние его славы было так велико, что много веков спустя Данте Алигьери поместил его в рай как идеал истинного римлянина: несравненного законодателя и лучезарного, наделенного множеством талантов и добродетелей цезаря, сияющего в загробной жизни ярко и ослепительно, как само солнце[155].
Юстиниан и Феодора
1 августа 527 г. пожилой римский император Юстин умер от инфицированной язвы на ноге, после девяти лет правления оставив трон в Константинополе своему племяннику и приемному сыну Юстиниану. Передача власти прошла гладко, поскольку Юстин какое-то время назад назначил Юстиниана соправителем, и тот успел приобрести некоторую известность. Он рассылал в восточные провинции судебные приказы (рескрипты) для усмирения беспорядков в охваченных мятежами городах, закладывал церкви в Иерусалиме и спонсировал восстановительные работы и гуманитарную помощь для сирийского города Антиохии, разрушенного крупным землетрясением весной 526 г. До этого Юстиниан занимал высокий пост консула и прославился как устроитель пышных городских игр. Еще до того, как Юстиниан облачился в императорский пурпур, многие считали его настоящим правителем империи. После 527 г. он официально стал им.
Юстиниан вступил на престол в возрасте за сорок лет. На знаменитой золотой мозаике над главным алтарем в базилике Сан-Витале в Равенне мы видим его портрет: круглолицый румяный мужчина, кареглазый, с тяжелыми веками и поджатыми губами, с волосами, остриженными выше ушей и убранными жемчугом. Примерно так же его описывает греческий летописец Иоанн Малала из Антиохии: по его словам, Юстиниан родился в Бедериане (сегодня в Северной Македонии) и был красив, хотя не слишком высокого роста, и имел залысины. Юстиниан говорил на латыни, происходил из того же незнатного балканского рода, что и его дядя, и придерживался халкидонской разновидности христианства (империю в те времена сотрясали религиозные споры между халкидонитами и миафизитами, или монофизитами[156], и от императоров ожидали энергичной поддержки одного из соперничающих лагерей). Малала считал Юстиниана «исполненным христианского великодушия»[157][158], но во времена его правления, длившегося почти сорок лет, многие думали иначе.
Одним из самых сладкоречивых приближенных императора – и позднее одним из самых яростных его хулителей – был летописец Прокопий Кесарийский. Он много лет занимал важные посты в имперской администрации и написал несколько лестных отчетов об успехах Юстиниана в военном деле и управлении государством, щедро приправляя хронологическое изложение событий беззастенчивой пропагандой. Однако со временем Прокопий возненавидел своего господина. В 550-х гг. из-под его пера вышел блестящий памфлет под названием «Тайная история», в котором он наглядно продемонстрировал, что нет злее врага, чем бывший друг. Так, он с насмешкой отмечал, что пухлые щеки Юстиниана не столько наводят на мысль о природном добродушии, сколько напоминают статую Домициана, отлитую из бронзы по образу и подобию этого тирана I в. после того, как его растерзали подданные. Это сравнение, будучи гнусным, дискредитировало Юстиниана в политическом смысле. Далее Прокопий сообщает, что Юстиниан был «полон иронии и притворства, лжив, скрытен и двуличен… Друзьям он был неверен, неумолим к врагам, всегда жаждал крови и денег, очень любил ссоры и всякие перемены; на зло он был очень податлив, к добру его нельзя было склонить никакими советами; он был скор на придумыванье и выполнение преступлений, а о чем-либо хорошем даже просто слушать считал для себя горьким и обидным». Казалось, продолжал Прокопий, «природа собрала от всех людей все низкие качества и сложила их в душе этого человека»[159].
Весьма бодрящая зарисовка, но она меркнет по сравнению с тем, какую клевету Прокопий изливал на жену Юстиниана, императрицу Феодору. Она, как и Юстиниан, прошла долгий путь по ступеням общества, прежде чем достигла императорского дворца. Ее отец дрессировал медведей в цирке, а мать была актрисой. С ранней юности Феодора зарабатывала на жизнь ремеслом цирковой артистки, а если верить ее недоброжелателям, то и гораздо худшим ремеслом. На мозаике из Сан-Витале она изображена напротив мужа, изящная и стройная, с фарфоровым личиком, маленьким ртом и темными глазами, безмятежно глядящими из-под роскошного, усыпанного драгоценными камнями головного убора. Малала отзывается о ней как о добродетельной и благочестивой женщине[160]. Однако Прокопий с упоением повторяет слухи, что Феодора когда-то была малолетней проституткой и «предавалась любострастию на мужской лад с негодяями, одержимыми дьявольскими страстями», а когда подросла и созрела, тотчас стала «гетерой самого низкого пошиба», бесстыдно отпускала самые грязные шутки и продавала свое тело толпам мужчин, искусно танцевала непристойные танцы (во время одного такого представления дрессированные гуси вытаскивали зерна ячменя из-под узкой полоски ткани, прикрывающей ее интимные места) и, наконец, стала куртизанкой, ублажавшей развратных имперских чиновников. Там ее и подобрал Юстиниан[161].
Часть этих сплетен была обусловлена женоненавистничеством, часть – досадой, вызванной тем, что Феодора предпочитала учение миафизитской секты, а все остальное проистекало из личной ненависти. Юстиниану действительно пришлось изменить законы империи, чтобы жениться на Феодоре, поскольку она была низкого социального происхождения. Но, с наслаждением пересказывая грязные сплетни, Прокопий ни разу не упоминает о том, что Феодора всю жизнь играла важную роль в управлении империей и, в частности, помогала Юстиниану сохранять равновесие между богословскими фракциями, которые вели духовную (а иногда и вполне физическую) борьбу на просторах его империи. Как любой талантливый бульварный журналист наших дней, Прокопий знал, что секс, злословие и насмешки всегда найдут заинтересованную аудиторию и многим людям не так важно узнать правду, как потешить собственную похоть. Жизнь и дела такой знаменитой пары, как Юстиниан и Феодора, были слишком соблазнительны, чтобы оставить их без внимания[162].
Законы и еретики
Летом 527 г., когда Юстиниан и Феодора пришли к власти, перед империей стояло множество проблем. Хотя Константинополь благополучно пережил поглотивший Запад варварский кризис, сумев выстоять перед нападениями гуннов и готов, а империя сохраняла относительную финансовую стабильность, в первые десять лет правления Юстиниану пришлось вести масштабную войну на два фронта, подавлять внутреннее восстание, из-за которого он едва не лишился трона, и организовывать в столице масштабные восстановительные работы. Самой неотложной задачей после вступления на престол Юстиниан считал правовую реформу. Он был увлеченным законотворцем. Пожалуй, наиболее полно его отношение к правлению выражает максима, взятая из одного его юридического текста: «Величие империи должно быть не только прославлено силой оружия, но и вооружено законами, чтобы надлежащим образом управлять как в мирные времена, так и во время войны»[163]. В представлении Юстиниана юридическая упорядоченность шла рука об руку с праведностью и божественной санкцией его правления. По этой причине в первые полгода царствования Юстиниан приказал провести реформу и кодификацию всего свода римских законов[164].
Во главе комиссии, назначенной Юстинианом для выполнения этой колоссальной задачи, встал молодой и энергичный греческий юрист по имени Трибониан. Под его началом трудились выдающиеся знатоки законов из Константинополя. Общими усилиями они изучили миллионы записей, составлявших свод основных законов империи, – все законодательные акты, изданные прежними императорами, вплоть до Октавиана Августа. Всего за двадцать месяцев с начала правления Юстиниана комиссия систематизировала, отредактировала и скомпилировала имеющиеся законы в единый окончательный свод римского права, вошедший в историю как Кодекс Юстиниана (
Но Кодекс был далеко не единственной правовой реформой в начале правления Юстиниана. Через год после издания Кодекса Трибониан приступил к новой грандиозной задаче. Расправившись с частностями римских законов, он собрал знатоков, чтобы подвергнуть толкованию общую теорию права, изложенную в сочинениях великих античных юристов. Большинство великих юристов эпохи империи – Гай, Папиниан, Ульпиан, Павел, Модестин и другие – жили и писали в дохристианские времена, поэтому их высказывания не только часто грешили противоречиями, но и балансировали на грани безверия. Они были язычниками, и их мнения и взгляды, разумеется, лишены христианского духа. Юстиниан не любил неверия. По этой причине Трибониану поручили создать обобщающее толкование римской юриспруденции, в котором великие труды древних были бы рационалистически объяснены и улучшены с помощью упоминаний о Боге Всемогущем. Этот проект разворачивался в два этапа: сначала вышли так называемые «Пятьдесят вопросов» (
Последней правовой реформой Юстиниана, последовавшей сразу после публикации «Дигестов», было создание «Институций» (
Разумеется, в VI в. реформы римского права происходили не в вакууме. В варварских королевствах на Западе – во владениях франков, бургундов и вестготов – правители создавали собственные своды законов. Однако их труды не выдерживали никакого сравнения с успешным и долговременным пересмотром всей римской правовой системы. В Константинополе в Восточной империи реформы Юстиниана ознаменовали начало новой эпохи в законотворчестве – так называемой греческой эпохи в истории права. На Западе римское право, сформулированное в эпоху Юстиниана, стало краеугольным камнем всех дальнейших юридических построений. В XII в. в средневековых университетах в Болонье, Париже, Оксфорде и других городах преклонение перед ним доходило почти до фанатизма[167]. Даже составленный в XIX в. Кодекс Наполеона (
Пока Трибониан наблюдал за ходом правовых реформ Юстиниана, новый император уделял не меньше внимания тесно переплетенным вопросам ереси, вероотступничества, неверия и половых извращений.
Здесь многое предстояло сделать. В число самых сложных задач входила необходимость каким-то образом уладить проблему раскола и ереси в имперской церкви. К воцарению Юстиниана к раздорам между христианами арианского и никейского толка, терзавшим Западную империю со времен варварских нашествий в V в., добавился диспут между халкидонитами и миафизитами, которые расходились во мнениях относительно истинной природы Христа и соотношения Его человеческих и божественных качеств[169]. Сегодня причины этих споров вызывают недоумение почти у всех, кроме специалистов по церковной истории. Однако в VI в. их было вполне достаточно, чтобы спровоцировать народные волнения и международные дипломатические кризисы. Бесчинствующие толпы убивали епископов за то, что те проповедовали взгляды, расходившиеся с взглядами общины; официальный раскол по этому вопросу между римской и константинопольской церковью продолжался с 484 до 518 г.[170] И пока столица империи решительно придерживалась халкидонской традиции, окружающие ее обширные территории столь же решительно склонялись к миафизитству. К ним относилась и житница всей империи – Египет. Перспектива потерять провинцию из-за религиозных противоречий вряд ли казалась императору заманчивой, но она была вполне реальной.
В свете этого Юстиниану на протяжении всего правления приходилось как-то балансировать между халкидонитами и миафизитами. Ему несколько помогало то обстоятельство, что его жена Феодора была решительной миафизиткой и всячески покровительствовала членам этой секты, тем самым создавая впечатление, будто империя одинаково беспристрастно относится к обоим течениям. Однако Юстиниану так и не удалось решить этот вопрос с той же твердостью, какую он продемонстрировал при реформе римского права. В лучшем случае можно было сказать, что он смог не допустить превращения этого диспута в очередной официальный раскол в христианском мире.
Однако в других сферах инстинктивное стремление Юстиниана подавлять инакомыслящих и насаждать ортодоксальные взгляды ощущалось гораздо глубже. С особенной яростью он преследовал безнравственность и распущенность. Это крайне волновало упорядоченный ум Юстиниана, и, судя по всему, у него было достаточно поводов для беспокойства. Особенную неприязнь вызывали у императора содомия и педофилия: уличенных в подобном он наказывал без колебаний. Иоанн Малала приводит некоторые подробности суровой кампании за повышение нравственности среди римского духовенства. В 528 г., пишет он, «было донесено на некоторых епископов, что они оскверняют свою плоть и занимаются мужеложством. Среди них оказался Исайя с Родоса, а также [фракийский епископ] по имени Александр». Этих двух священнослужителей, а также некоторых других доставили в Константинополь, где их допрашивал эпарх города. Увы, им не удалось найти подходящих оправданий. По этой причине по приказу эпарха «Исайя после жестоких пыток был изгнан [из города], Александру же отсекли член и носили его [Александра] по городу на носилках». Другим подозреваемым вставляли в пенис острые соломинки и подвергали публичным унижениям на форуме. Это была не просто жестокая римская забава, но официальная политика империи. Впоследствии Юстиниан издал декрет, предписывавший «отсекать член у тех, кого уличат в педерастии». Многие умерли в муках. «И возник тогда страх у страдающих этим злом», – писал Малала[171]. Это была жестокая демонстрация предрассудка, сохранявшегося на протяжении всего Средневековья.
И наконец, существовала проблема духовного упадка, в особенности тот удручающий факт, что в христианской (невзирая на доктринальные разногласия) с виду империи упорно сохранялись островки старых языческих верований. Прошло очень много времени с тех пор, как Миланский эдикт Константина (313) провозгласил религиозную терпимость на территории Римской империи, и совмещать любовь к старым богам с образом жизни римлянина становилось все труднее. Последним язычником среди императоров был Юлиан Отступник, умерший в 363 г. Олимпийские игры запретили в правление Феодосия I в 390-х гг. Нехристианам запрещалось служить в армии империи и занимать государственные должности. Одна из целей Трибониана в ходе пересмотра римских законов состояла в том, чтобы придать собранным в «Дигестах» сочинениям языческих юристов отчетливо христианскую направленность. И это была не просто попытка выдать желаемое за действительное. Быстро приближалось время, когда языческие верования не только потеряли всякое влияние, но и были объявлены вне закона[172].
Среди множества законов, принятых в первые десять лет правления Юстиниана, был указ, впредь запрещавший язычникам учить студентов. Сам по себе он ничем не выделялся на фоне остальных антиязыческих законов в Юстиниановых кодексах. Однако вскоре стало ясно, какие последствия он имел для одного выдающегося научного заведения. Подлинное значение этого закона разъяснил Иоанн Малала. В записи, относящейся к 529 г., он писал: «…василевс послал в Афины указ, приказав, чтобы никто не преподавал философию, не толковал законы»[173].
По сообщению другого летописца, Агафия, последний схоларх (директор) Афинской академии Дама́ский был вынужден оставить не только школу и город, но и саму империю. В 531 г. он вместе с несколькими коллегами-преподавателями бежал в Персию. Он не просто решил сменить место жительства. Диктат Юстиниана, по сути, положил конец существованию знаменитой школы в древнегреческой столице, городе Платона и Аристотеля, где ученики из поколения в поколение впитывали идеи античной философии и естественно-научные знания.
Закрытие Афинской академии имело большое значение. Оно не уничтожило одним ударом все нехристианские знания в Восточной империи[174]. И не сразу воздвигло интеллектуальную стену между эпохой Античности и зарождающейся эрой христианской гегемонии в Европе и на Западе. Однако это было значимое, в том числе и символически, событие, ибо пока наука в Персии и других восточных странах процветала, а в библиотеках Багдада и других столиц Ближнего Востока хранили и переписывали копии сочинений Аристотеля и других великих нехристианских ученых, христианский мир в царствование Юстиниана и вообще в VI в. оказался втянут в замкнутый круг самоограничений. Мелкие детали христианской доктрины приобретали непомерное значение и нередко становились поводом для кровопролития, а все нехристианское вызывало глубокое подозрение. Когда-то Римская империя была главной распространительницей античного знания на своих обширных территориях. После того как ее западная часть распалась, а восточная увязла в доктринальных спорах, она на много веков стала активной помехой на пути передачи знаний, а распространение античных наук внутри самой империи постепенно остановилось.
Одна из причин, почему с шеи Средневековья оказалось так трудно снять ярлык «Темные века», заключается в том, что на протяжении целых столетий – с VI в. и до первых проблесков Возрождения в конце XIII в. – научные и рациональные наработки Древнего мира на Западе были забыты или подвергались гонениям. Это был не просто достойный сожаления признак надвигающейся культурной деградации. Это был результат целенаправленной политики Юстиниана и других восточных императоров, стремившихся изгнать из своего мира не исповедовавших христианство хранителей бесценных знаний.
Беспорядки и обновление
Учитывая масштабы проводимых в империи реформ и то, с какой скоростью Юстиниан стремился к переменам в первые годы своего правления, пожалуй, неудивительно, что серьезная вспышка народного недовольства произошла уже через пять лет после его восшествия на престол. Она разгорелась в первые зимние дни 532 г. на улицах Константинополя, и, хотя причины народного волнения тесно связаны с особенностями тогдашней политики города, его материальные последствия оказались более долговременными (их и сегодня можно увидеть в Стамбуле). По этой причине, прежде чем оставить позади первый период эпохального правления Юстиниана в Византии, мы должны взглянуть на так называемое восстание «Ника» – взрыв беспорядков, поставивший Византию на грань анархии.
В начале VI в. одним из самых популярных видов общественных развлечений в Константинополе и других крупных городах Восточной империи были гонки на колесницах. В столице они проходили на Ипподроме – огромном U-образном гоночном треке, входившем в комплекс спортивных сооружений, примыкавших к императорскому Большому дворцу. Одну из зрительских трибун здесь венчали четыре массивные бронзовые конные статуи, символически обозначающие то зрелище, которое разворачивалось внизу, где по дорожкам с самоубийственной (в буквальном смысле) скоростью неслись конные упряжки[175]. Гонки на колесницах были захватывающим и опасным видом спорта. Они делали из самых быстрых и искусных возничих настоящих звезд и превращали болельщиков в беснующихся фанатов.
Со временем страстные поклонники гонок объединились во фракции. В Константинополе их было четыре: Зеленые, Синие, Красные и Белые. Самыми крупными, могущественными и буйными были, несомненно, Зеленые и Синие. Члены этих фракций сидели блоками на Ипподроме и придерживались «командных» позиций по религиозным и политическим вопросам, рассчитывая, что их коллективный голос сможет повлиять на решения имперской администрации. С современными европейскими футбольными фанатами фракции Ипподрома роднили напыщенное самомнение, склонность к насилию и коллективная зацикленность на одежде и прическах[176]. Они отличались крайней мнительностью и мгновенно впадали в агрессию, если им казалось, будто к ним относятся без должного уважения.
В молодости, поднимаясь по карьерной лестнице во дворце своего дяди, Юстиниан был горячим сторонником Синих. Став императором, он попытался сменить позицию и начал одинаково пренебрежительно относиться ко всем партиям[177]. И тот и другой подход имели свои недостатки: императоры, чрезмерно потакавшие одной партии, разжигали неприязнь между соперничающими группировками, однако те, кто полностью отказывался поддерживать их, нередко толкали партии в объятия друг друга. Именно этого и добился Юстиниан зимой 531/32 г. И это чуть не стоило ему трона.
Неприятности начались в январе, когда эпарх Константинополя приказал повесить группу Зеленых и Синих, устроивших во время гонок беспорядки, из-за которых погибло несколько человек. Одному Зеленому и одному Синему из числа тех, кого признали виновными в убийстве и приговорили к смертной казни, удалось обвести правосудие вокруг пальца: во время казни под ними сломалась виселица. Преступники бежали и ненадолго укрылись в ближайшей церкви, но вскоре их снова взяли под стражу и заперли в претории, где заседал эпарх. При других обстоятельствах все это так и осталось бы очередной драмой в день казни. Однако этот случай обернулся полномасштабным крахом общественного порядка.
Как пишет Иоанн Малала, городские власти три дня держали осужденных под стражей. Все это время Зеленые и Синие агитировали за их освобождение и помилование. Во вторник 13 января Юстиниан появился в императорской ложе на Ипподроме, где снова должны были проходить гонки на колесницах. В течение дня сторонники Синих и Зеленых вместе скандировали обращения к императору, прося его проявить милосердие. Юстиниан, неизменно педантичный поборник закона и порядка, их словно бы не слышал. По этой причине, решив, что хуже прямого отказа может быть только отказ во внимании, после окончания гонок члены фракций обратились против самого Юстиниана. «Когда же дьявол внушил им злую мысль, они стали кричать друг другу: “Человеколюбивым венетам [Синим] и прасинам [Зеленым] многая лета!”» – писал Малала. Затем они высыпали на улицы вокруг Ипподрома, выкрикивая греческое слово «Ника» («Побеждай») – так болельщики обычно кричали во время состязаний, – и принялись поджигать окрестные дома. С наступлением ночи языки пламени охватили преторий. Двоих осужденных освободили, они затерялись в толпе, и больше о них никто не слышал. Участники восстания «Ника» достигли своей цели. К тому времени к изначальному поводу для недовольства добавилось множество других жалоб более общего вида. В основном это были характерные для любой эпохи жалобы городского населения на высокие налоги, коррупцию и межконфессиональные разногласия[178]. По словам Прокопия, особенную неприязнь горожане питали к префекту Иоанну Каппадокийскому, постоянно уличаемому в мошенничестве и имевшему привычку в обеденные часы объедаться до рвоты[179]. Однако при всей своей неоригинальности бунтовщики, безусловно, были опасны. И кровь кипела у них в жилах.
Восстание «Ника» случилось в самое неподходящее, по мнению Юстиниана, время. Помимо масштабных правовых реформ и кампаний по борьбе с язычниками и еретиками, император находился в разгаре весьма щекотливых переговоров с новым персидским шахиншахом Хосровом I, пытаясь добиться прекращения кровопролитной войны двух империй на ближневосточной границе. Во внешней политике наступал переломный момент, и император вполне обошелся бы без пожаров в столице. Однако у простых людей, возмущенных его деспотичным правлением, имелось на сей счет свое мнение. Утром в среду 14 января Юстиниан объявил еще один день гонок на колесницах, надеясь отвлечь бунтовщиков и вернуть им доброе расположение духа. Беспорядки, напротив, вспыхнули с новой силой. Вместо того чтобы успокоиться и наслаждаться состязаниями, бунтовщики подожгли Ипподром и начали требовать отстранения от должностей разных имперских чиновников, в том числе магистра права Трибониана. Юстиниан неохотно уступил, но и это не помогло. К этому времени бунт зажил своей жизнью, и покончить с ним можно было только одним крайне грязным и жестоким способом.
На следующие пять дней Юстиниан потерял контроль над столицей. В среду, решив, что время уступок кончилось и пришло время мстить, он отправил остудить горячие головы восходящую звезду своей армии – трезвомыслящего полководца по имени Велизарий, отличившегося в недавних войнах с персами. Велизария сопровождал отряд готских наемников. «Когда же вышел Велизарий со множеством готов и произошло столкновение, многие из димотов были убиты, – пишет Иоанн Малала. – Раздраженная толпа бросала огонь и в другие места и кого-то в беспорядке убивала»[180]. В следующие три дня пожары охватили почти всю центральную часть Константинополя. Двух племянников бывшего императора, Ипатия и Помпея, по отдельности провозгласили новыми императорами вместо Юстиниана. На помощь Велизарию в столицу прибыло крупное подкрепление из Фракии, но, несмотря на это, к вечеру субботы 17 января в городе по-прежнему царил хаос.
На следующий день ситуация достигла апогея. Вскоре после рассвета Юстиниан появился на обугленном Ипподроме с Евангелием в руках. Толпа осыпала его насмешками, и он снова скрылся во дворце, где уже подумывал о бегстве из города по морю. Однако здесь, по словам Прокопия, на помощь пришла Феодора. Она упрекнула его в малодушии, сказав: «Тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо», и добавила, что не хотела бы «дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой»[181]. Юстиниан прислушался к ее словам. Он понял, что у него, по сути, остается только один выход. Заставить народ подчиниться теперь можно было лишь крайними мерами. Тысячи бунтовщиков собрались на Ипподроме и радостно выкрикивали имя Ипатия. Это было готовое поле боя. Велизарий приготовился возглавить атаку.
Ворвавшись на Ипподром в то же воскресенье, войска обнаружили внутри десятки тысяч протестующих. Солдаты получили приказ уничтожить бунтовщиков. Это оказалось легко. «Когда же с обоих входов на Ипподром вошли стратилаты, они начали избивать народ: одни бросали стрелы, а другие действовали мечами»[182]. Согласно Прокопию, было взято 2000 пленных и убито 30 000 мирных жителей. Если эти цифры верны, то за один день было уничтожено около 7 % населения Константинополя. Однако даже если они преувеличены, нельзя не согласиться, что это был поистине вопиющий случай, пугающая демонстрация пределов власти Юстиниана и его способности к жестокости. Ипатий, которого бунтовщики провозгласили новым императором, был схвачен и на следующий день убит, а его тело бросили в море. Почти на неделю после этого жизнь в Константинополе замерла, а торговля продолжалась только в продуктовых лавках. Тем временем спасенный от позора Юстиниан разослал в близлежащие города империи известия о своей победе и пообещал заново отстроить Константинополь, сделав его великолепнее прежнего. Он не снискал ничьей приязни, но он выжил.
Чтобы отвлечь подданных от ужасов восстания «Ника», Юстиниан поступил так же, как многие другие диктаторы в истории – решил вернуть славу с помощью строительства.
Одним из самых горьких последствий восстания «Ника» стала утрата Великой церкви, посвященной Святой Софии (Святой Премудрости) – важной достопримечательности империи и центральных районов Константинополя, сосредоточенных вокруг широкой улицы под названием Месе (Средняя улица). Этот район, к которому также относился Ипподром, больше всего пострадал от пожаров, и Юстиниан решил, что его в первую очередь следует отстроить заново. Базилика – прекрасное просторное сооружение с деревянной крышей – имела продолговатую форму и площадь около 5000 кв. м. Во время восстания деревянная крыша оказалась полностью разрушена – церковь, по словам Прокопия, «лежала обращенная в прах и пепел». Однако в пепле скрывались немалые возможности. «Император, – писал Прокопий, – со всем рвением приступил к строительству, не жалея никаких средств; со всей земли он собрал каких только мог мастеров»[183]. Он задумал построить величайшую церковь на свете.
Люди, которых Юстиниан нанял руководить этим проектом, принадлежали к числу лучших умов планеты. Одним из них был Исидор Милетский, знаток геометрии и механики, издатель трудов Архимеда и изобретатель специального устройства для вычерчивания парабол, превозносимый наравне с Евклидом и другими признанными гениями древности. Другим был Анфимий из Тралл, специалист по линзам, призмам и механическим инструментам, родом из удивительно одаренной семьи (его братьями были знаменитый грамматист Метродор, прославленный юрист Олимпий и великие врачи Александр и Диоскор). Современные историки сравнивают совместную работу Исидора и Анфимия с трудами Кристофера Рена и Леонардо да Винчи[184]. Не возьмемся судить, насколько справедливо это сравнение, но результатом сотрудничества византийских зодчих стал несомненный шедевр. Прокопий писал: «Всякий должен был бы прийти в восхищение перед умом императора, потому что для выполнения самых ответственных дел из всех людей он сумел выбрать наиболее подходящих»[185]. Новый собор Святой Софии, который Исидор и Анфимий возвели за пять лет в 532–537 гг., по праву занимает место в одном ряду с самыми великолепными архитектурными сооружениями всех времен и народов.
Новая базилика словно парила над крышами Константинополя. Она занимала примерно ту же площадь, но если прежняя церковь была длинной и узкой, то новая оказалась почти квадратной в плане и была увенчана потрясающим, непостижимо огромным куполом, затмевающим размерами даже римский Пантеон. По словам Прокопия, большой купол собора Святой Софии настолько изящен, что «как бы витает над всей землей». Его красоту дополняют и оттеняют другие, меньшие по размеру купола, которые смыкаются с ним и образуют чудесное множество внутренних форм, залитых естественным светом, проникающим сквозь расположенные в наилучших местах отверстия. «Все это, сверх всякого вероятия искусно соединенное в высоте, сочетаясь друг с другом, витает в воздухе, опираясь только на ближайшее к себе, а в общем оно представляет замечательную единую гармонию всего творения. Все это не позволяет любующимся этим произведением долго задерживать свой взор на чем-либо одном, но каждая деталь влечет к себе взор и очень легко заставляет переходить от одного к другому», – писал Прокопий.
Хотя сочинение Прокопия «О постройках» щедро приправлено лестью в адрес Юстиниана (поскольку, в отличие от шокирующих откровений «Тайной истории», это была официальная пропаганда), в данном случае гипербола вполне оправданна. Внутри базилики вниманием зрителя завладевают естественные узоры белого проконнесского мрамора, вырубленного в каменоломнях острова Мармара, и обширные мозаичные панно. Изнутри купол покрывает золотая мозаика – стеклянные квадратики с подложенными листками сусального золота, – создающая впечатление, будто вся внутренняя поверхность одета сияющим драгоценным металлом[186]. «Кто исчислил бы великолепие колонн и мраморов, которыми украшен храм? Можно было подумать, что находишься на роскошном лугу, покрытом цветами, – писал Прокопий. – И всякий раз, как кто-нибудь входит в этот храм, чтобы молиться… его разум, устремляясь к Богу, витает в небесах, полагая, что он находится недалеко».
Разумеется, это возвышенное великолепие обошлось недешево. На одно только алтарное убранство собора Святой Софии ушло 40 000 фунтов серебра. Однако оно производило сенсационный эффект. Собор Святой Софии был центральным элементом уникальной кампании городского обновления, которую проводили при Юстиниане с такой же энергией и скоростью, что и реформы римского права. А обновление Константинополя, в свою очередь, было лишь частью общеимперской программы монументального строительства, подарившей миру такие чудеса, как четыре гигантские колонны в Эфесе, увенчанные статуями евангелистов, и прекрасный город Юстиниана-Прима (Царичин-Град) на территории современной Сербии, заложенный недалеко от места рождения императора[187] и ставший центром новой епархии.
Красоту этих построек воспевали веками. Примерно через четыреста лет после завершения строительства (за это время купол Святой Софии успел пострадать от землетрясения и был восстановлен в еще более величественном виде) Константинополь посетили послы из Киева. Им любезно позволили осмотреть храм, в стенах которого тогда хранилась великолепная коллекция уникальных христианских реликвий[188]. Послы едва могли поверить своим глазам. Преисполненные изумления, они написали об увиденном домой, осыпая похвалами греков и их религиозную службу, намного превосходящую обычаи болгар или германцев. В соборе Святой Софии, сказали они, «не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой»[189].
Уничтожение вандалов
В восстановлении собора Святой Софий Юстиниан нашел самый простой и очевидный способ смыть с себя позор восстания «Ника». Однако этим он не ограничился. В начале 530-х гг. совсем в другом регионе император добился другого знаменательного успеха, ставшего важной вехой его долгого правления. Мы говорим о завоевании (или, скорее, отвоевании) Северной Африки, до этого находившейся в руках вандалов. В бурную эпоху варварских миграций римляне лишились этой провинции и ее прославленной столицы Карфагена. Ее возвращение обещало стать для римлян, с одной стороны, вполне прибыльным предприятием (поскольку под властью вандалов регион продолжал процветать), а с другой – немалым поводом для гордости.
В стратегическом и практическом смысле осуществить карфагенский проект Юстиниану позволило то, что в сентябре 532 г. император заключил соглашение с персидским царем царей Хосровом I. Царь пришел к власти осенью 531 г. в возрасте около 18 лет. Поскольку ему требовалось время, чтобы укрепить свое шаткое положение внутри страны, он согласился положить конец продолжавшейся уже четыре года ожесточенной войне Восточной Римской империи и Персии за Армению. Послы Юстиниана заключили с Хосровом соглашение под названием Вечный мир. Напыщенное название, как выяснилось позднее, совсем не отражало истинное положение дел, к тому же по условиям соглашения Юстиниан обязался выплатить Хосрову 11 000 фунтов золота за прекращение боевых действий. Однако это позволило императору сосредоточиться на западных кампаниях. И здесь он не терял времени даром. Всего через девять месяцев после прекращения войны в Персии летом 533 г. в водах около Константинополя собрался огромный военный флот: сотни транспортных кораблей, на борту которых разместились 15 000 пеших солдат и всадников, и более 90 боевых весельных судов-дромонов. Во главе флота стоял Велизарий, полководец, который приобрел первый военный опыт в Персии, а затем применил его против участников восстания «Ника» на Ипподроме. Собралась грозная армада.
Летом 533 г. Велизарий вывел флот из Константинопольской бухты и направился к землям вандалов, лежавшим примерно в 1500 км от него. Проведя пару недель в море, он бросил якорь на Сицилии, где ознакомился с последними донесениями из Карфагена. Его ждали многообещающие новости. Короля, правившего в то время вандалами, звали Гелимер. Три года назад он захватил трон, свергнув своего кузена Хильдерика. После узурпации Юстиниан написал Гелимеру письмо, укоряя того в дерзости. Ответ Гелимера был полон иронии: он сообщал, что имеет законное право на престол, и советовал Юстиниану не вмешиваться в чужие дела. «Хорошо бы, чтобы каждый занимался управлением своей собственной страной и не брал на себя чужих забот, – писал Гелимер. – Если же ты хочешь… идти против нас, мы встретим вас всеми силами, какие только у нас есть»[190]. В 533 г. у Гелимера оказалось исчезающе мало сил для сопротивления.
Прибытие Велизария застигло короля вандалов врасплох: его самого не было в Карфагене, а его лучшие войска отбыли в военный поход на Сардинию. Узнав об этом во время остановки на Сицилии, Велизарий быстро пересек Средиземное море, высадился в Тунисе и в начале сентября двинулся на Карфаген. Он разгромил армию вандалов в битве при Дециме и убил командовавшего ими брата Гелимера Аммату. 14 сентября он въехал в столицу вандалов. Полководец вошел во дворец Гелимера на вершине холма Бирса, сел на его трон и отобедал яствами, приготовленными за день до этого собственными поварами Гелимера[191]. «В этот день Велизарию пришлось услышать столько прославлений, сколько не досталось на долю никому ни из его современников, ни из тех, кто жил в древности», – пишет присутствовавший при этом Прокопий[192].
Даже если сделать скидку на известную склонность Прокопия к преувеличению, Велизарий действительно добился внушительного успеха. Когда вести о падении Карфегена достигли Константинополя, Юстиниан пришел в восторг и в честь этого взял себе титулы Вандаликус и Африканус. Дальнейшие победы оказались еще более блистательными. Некоторое (не слишком продолжительное) время Гелимер возглавлял повстанческое сопротивление против оккупационной армии империи. За каждую голову римлянина, которую принесут ему пастухи и крестьяне Северной Африки, он обещал платить золотом. Вскоре партизанская война закончилась. В декабре вандалы потерпели поражение во втором сражении при Трикамаруме. Гелимер бежал в горное убежище недалеко от древнего города Медеус. Здесь войска Велизария окружили его, и через несколько месяцев зимней осады голод вынудил его покориться. К тому времени, когда король вандалов согласился сдаться в плен, он впал в своеобразное состояние дзена. Во время последних переговоров с осаждающими он сказал, что желает получить лишь каравай хлеба, губку, чтобы промыть глаза, и лиру, чтобы сочинить жалобную песнь. Позднее, когда стало ясно, что плена не избежать, он писал: «Я не собираюсь больше противиться судьбе и спорить с тем, что предназначено, но тотчас последую туда, куда ей будет угодно меня повести»[193]. Фортуна, действуя руками Велизария, сочла нужным привести его в Константинополь, где его продемонстрировали Юстиниану как военнопленного.
Летом 534 г. на Ипподроме состоялся официальный триумф в честь завершения африканской кампании, которую Прокопий назвал величайшей со времен Тита и Траяна. Кульминацией торжества стал момент, когда Гелимера провели по арене на виду у горожан вместе с двумя тысячами пленников-вандалов, из которых выбрали самых высоких и красивых. С приведенного к подножию императорской трибуны Гелимера сняли королевскую мантию и вынудили его пасть ниц. Однако даже в тот унизительный момент правитель вандалов сохранял хладнокровие. «Когда Гелимер оказался на ипподроме и увидел василевса, восседавшего высоко на престоле, народ, стоявший по обе стороны, он, осмотревшись вокруг, осознал, в каком несчастном положении пребывает, не заплакал, не издал стона», – писал Прокопий[194]. Он лишь снова и снова повторял строчку из Книги Екклесиаста: «Суета сует, всё – суета!»[195]
Этой загадочной выходки оказалось достаточно, чтобы убедить Юстиниана проявить милосердие. Гелимер выполнил свою задачу и развлек публику, поэтому его вместе с семьей отправили на пенсию, доживать свой долгий век в Малой Азии. Его воинов присоединили к византийской армии и отправили на восток, к персидской границе – как выяснилось, Вечный мир с Персией оказался далеко не таким вечным. А образ посрамленного варвара стал центральной темой юстиниановской пропаганды – он занял свое место среди сверкающих мозаик на потолке парадного входа в императорский дворец, а много лет спустя даже украсил погребальные носилки императора.
На то имелись вполне веские причины. Отвоевание римской Северной Африки действительно было существенным достижением. Разумеется, оккупационное византийское правительство столкнулось с множеством политических сложностей – в числе прочего ему требовалось искоренить в провинции арианство, при этом продолжая сохранять равновесие между халкидонитами и миафизитами. Набеги мавританских племен на юге тоже требовали постоянной боеготовности. Вместе с тем благодаря победе над вандалами снова оживилась торговля между Северной Африкой и Восточным Средиземноморьем, и в долгосрочной перспективе это означало, что византийское присутствие в Карфагене сохранится до конца VIII в. Что касается ближайших перспектив, поход против вандалов позволил наметить схему дальнейших завоеваний в Центральном Средиземноморье. Следующей целью Юстиниана была остготская Италия, где «вторая» столица Римской империи также находилась в руках варваров.
Однако восстановить Римскую империю в ее прежнем виде было намного сложнее, чем сменить власть в одной из бывших провинций. И не только потому, что это требовало огромных затрат. Мечтам Юстиниана об отвоевании римских владений помешало появление нового врага, гораздо более упорного и смертоносного, чем самые многочисленные варварские армии. Это была бубонная палочка.
«Научение Божье»
В первые десять лет правления Юстиниан осуществлял в Восточной Римской империи реформы и преобразования, последствия которых пережили его на много веков и вписали безошибочно узнаваемую «византийскую» страницу в историю империи. И он не собирался останавливаться на достигнутом. После победы над Гелимером и возвращения принадлежавшей вандалам Северной Африки император снова отправил Велизария на запад. На этот раз ему предстояло сразиться с остготами Равенны, королями Италии, которые тогда правили землями Ромула, Юлия Цезаря и Октавиана Августа. Велизарий проявил себя, по обыкновению, блестяще: он бурей пронесся по Сицилии, а затем нацелился на материковую Италию. Однако его поход разворачивался на фоне зловещих предзнаменований, словно бы намекавших, что не только Римская империя, но и вся вселенная начинает обретать причудливую новую форму.
Поделиться книгой: