Помоги проекту - поделись книгой:
Когда первая фитна закончилась триумфом Муавии, центр халифата переместился из священных городов Медины и Мекки в Дамаск, столицу оказавшейся под властью мусульман Сирии. Перемещение в пространстве означало важный сдвиг в мировоззрении. При праведных халифах правитель уммы по определению был не только главой государства и верховным главнокомандующим, но и духовным лидером нации, пребывающим в историческом сердце ислама. После того как омейядские халифы покинули Аравию, совмещать эти две роли стало труднее. Халиф не лишился в одночасье своего религиозного звания, но теперь он был гораздо больше, чем прежде, похож на императора.
В какой-то мере заимствование имперских обычаев было лишь делом времени. Явившись в Сирию, Омейяды оказались в непосредственной близости от Византии. Как только халифы обосновались по соседству со старым Римским государством, их правление стало приобретать характерные черты римской религиозной империи. Однако это был не совсем мирный процесс. Омейяды так основательно взялись подражать Византии, что между 660-ми и 710-ми гг. неоднократно пытались захватить старое Римское государство целиком. Эта широкомасштабная война продолжалась на Ближнем Востоке и в Южном Средиземноморье более ста лет. Две великие державы постоянно сталкивались в Северной Африке, где армии под командованием арабов продвигались к Магрибу (современные Алжир и Марокко). У берегов Малой Азии они сходились в морских сражениях, кульминацией которых стали две поражающие воображение осады Константинополя. В сущности, все это было не что иное, как война за мировое господство, поскольку Омейяды стремились захватить во имя ислама самый величественный город Западного полушария, бьющееся сердце Византии – Константинополь. Результаты этих столкновений определили направление восточноевропейской и балканской геополитики на много веков вперед.
Муавия впервые открыто напал на Константинополь в начале 670-х гг. Через двадцать лет после Битвы мачт полководец, ставший халифом, был как никогда полон решимости доказать, что арабские корабли вполне способны помериться силами с прославленными греческими кораблями, быстроходными и опасными. Год за годом он отправлял свои суда нападать на острова и порты Эгейского моря и грозил морским путям вокруг византийской столицы (кораблями командовали арабы, но в матросы нередко набирали христиан). Муавия создал командный центр в Кизике на другом берегу Мраморного моря, прямо напротив Константинополя. Согласно греческому летописцу Феофану, арабы использовали этот опорный пункт, чтобы «нападать каждодневно с утра до вечера», понемногу постоянно разрушая византийскую оборону[254].
Осенью 677 г. мелкие набеги сменились полномасштабным нападением. Это было поистине эпическое столкновение. Византийская империя давно стала лишь тенью некогда неприступного Римского государства, но в 670-х гг. у нее появилось секретное оружие. При императоре Константине IV (пр. 668–685) военные механики под началом ученого по имени Каллиник из Южной Сирии довели до совершенства смертоносную маслянистую смесь, вошедшую в историю под множеством названий – римский огонь, морской огонь, жидкий огонь или (самый известный вариант) греческий огонь[255]. Когда эту зажигательную смесь распыляли под давлением, словно из огнемета, из сифонов на носу специально оборудованных византийских брандеров, все, к чему она прикасалась, превращалось в огненный шар. Греческий огонь горел в воздухе и на воде, и потушить его можно было, только засыпав песком или залив уксусом. Он позволял уничтожить за одно сражение целый флот. Греческий огонь в корне изменил военное дело, и Византийское государство почти пятьсот лет строго охраняло тайну его изготовления и применения – настолько строго, что эти знания были в конце концов утрачены. Однако до этого греческий огонь успел обрести славу одного из самых гибельных ужасов средневековых сражений. Его ставят в один ряд с отравляющими газами времен Первой мировой войны, напалмом, использованным во Вьетнаме, и белым фосфором, который применяли против мирных жителей во время недавней гражданской войны в Сирии. Война против Омейядов стала для него удобным испытательным полигоном. В 678 г. император обрушил греческий огонь на мусульманские корабли, вынудив их бежать прочь от морских укреплений Константинополя с дымящимися мачтами и пылающими парусами. У берегов Малой Азии рассеявшийся мусульманский флот настиг сильный шторм. Утонуло до тридцати тысяч человек. Флот был «разбит вдребезги и полностью погиб», писал Феофан[256]. Это был триумф Византии, поворотный момент в военной истории и полное унижение для мусульман.
Вторая фитна 680–692 гг. прервала, но не остановила борьбу Омейядов с Византией. Поколение спустя, в 717 г., халиф Сулейман еще раз попытался захватить Константинополь, по-прежнему остававшийся для мусульман желанной добычей. Воодушевленный бурлившими в Византийской империи политическими волнениями и заговорами, Сулейман отправил армию к легендарным крепостным стенам города, обращенным в сторону суши. Одновременно заново отстроенный мусульманский флот должен был испытать свою удачу со стороны моря. Рассказы о второй осаде Константинополя рисуют еще более драматические картины по сравнению с первой. Передвигавшееся по суше арабское войско поразили голод и болезни. Феофан пишет, что арабы «ели без разбору всю свою павшую скотину – лошадей, ослов и верблюдов. Рассказывали еще, что они жарили в печах и поедали мертвецов и употребляли в пищу собственные экскременты»[257]. Это больше похоже на художественное преувеличение, чем на достоверный репортаж. Однако очевидно, арабская армия оказалась в ужасном положении. Пока на суше свирепствовал голод, моря снова осветил греческий огонь. «Огненный град обрушился на [корабли арабов], вода в море закипела, и, когда растаяла смола, скреплявшая кили, корабли пошли ко дну вместе со всеми людьми и припасами», – сообщает Феофан[258]. Византийская столица была опять спасена.
Омейяды снова опасно приблизились к тому, чтобы стереть Византию с лица земли, – и снова не смогли продвинуться дальше ворот Константинополя. Осада 717–718 гг. не отдала город в руки халифа – она лишь помогла коварному византийскому полководцу Льву Исавру свергнуть императора Феодосия III и самому занять трон. Эта неудача положила конец амбициям Омейядов в Малой Азии. В ретроспективе многие историки оценивают провал второй осады Константинополя как поворотный момент в западной истории и событие, решительно затормозившее наступление первых мусульманских армий на Балканы. После этого Константинополь оставался в руках христиан до конца Средних веков. Ислам смог прорваться через старинные римские территории в Восточную Европу только в эпоху османских завоеваний в XV–XVI вв.[259].
Игра с сослагательным наклонением и вопрос, а если бы Омейяды тогда захватили Византию, приводит нас в альтернативную реальность, в которой на горизонтах средневековой Европы вместо церковных шпилей высятся минареты. Принято считать, что именно события 717–718 гг. избавили мир от такой участи. Так это или нет, неизвестно, но несомненно одно: две неудачные осады Константинополя в 677–678 и 717–718 гг. определили направление дальнейшего развития халифата Омейядов и мусульманского Ближнего Востока.
Вместо того чтобы расширяться через Малую Азию и Балканы, при омейядских халифах в конце VII и начале VIII в. ислам начал распространяться на восток и запад. Захватив Персию, мусульманские армии в конце концов дошли до территории современного Пакистана, Афганистана и так называемого Мавераннахра (современные Узбекистан, Таджикистан, Туркменистан и Киргизия). Они проникли в Северную Африку и в 698 г. захватили Карфаген, положив конец византийскому господству в регионе. Затем они двинулись через Алжир к территории сегодняшнего Марокко на западном побережье континента. В 711 г. они пересекли Гибралтарский пролив и начали продвигаться по Пиренейскому полуострову. Приход ислама на территорию современных Испании и Португалии положил начало многовековому существованию исторической области Аль-Андалус.
Согласно ат-Табари, обреченный халиф Осман как-то сказал, что единственный способ захватить Константинополь – сначала взять под контроль Испанию[260]. Однако маловероятно, что именно эта грандиозная стратегия лежала в основе омейядского вторжения в 711 г. Гораздо вероятнее другое: после того как арабы открыли для себя путь через Северную Африку, умеренный климат и плодородные земли Южной Европы показались им более привлекательными для дальнейшего расширения, чем безжалостные просторы Сахары. Задача наверняка представлялась им не слишком трудной. Старая римская провинция Испания находилась в руках вестготов. Несмотря на свои успехи в эпоху варварских миграций, вестготы так и не смогли создать крупную региональную державу. Десятилетиями люди из Марокко переплывали проливы, чтобы грабить земли вестготов, и сейчас были все основания полагать, что военная машина Омейядов, усиленная марокканскими войсками, пойдет тем же путем.
Как оказалось, они не просто пошли тем же путем – они промчались по этому пути, сметая все перед собой. Под энергичным руководством генерала Мусы ибн Нусайра силы Омейядов за три года полностью вытеснили вестготов из Испании. Автор так называемой «Мосарабской хроники»[261] сохранил отчет очевидца, по словам которого Муса «предавал огню прекрасные города, приказывал распинать на крестах знатных и сильных людей, а подростков и младенцев резать кинжалами»[262]. В битве при Гвадалете в 711 г. вестготский король Родерик был убит, и его королевство оказалось беззащитным перед захватчиками. «Даже если бы каждый член тела превратился в язык, людям не под силу было бы описать, в какую груду развалин превратилась Испания и сколько зла она претерпела»[263][264], – сокрушался мосарабский летописец.
В 714 г. последний вестготский король Ардо принял власть в жалком королевстве, сократившемся до полоски земли между Безье (сегодня во Франции) и Барселоной. Он правил около семи лет, и после его смерти в 720 или 721 г. с вестготами было покончено. Можно спорить, что именно оказалось главной причиной стремительного падения державы, продержавшейся триста лет, – хрупкость верховной власти или непреодолимая мощь напавших на нее мусульман. При общей разрозненности летописных источников VIII в. ответить на этот вопрос нелегко. Ясно одно: королевство вестготов было далеко не единственным, обратившимся в прах под мечами арабов, а отступление вестготов ознаменовало коренной перелом в истории Пиренейского полуострова.
Таким образом, к 720-м гг. Омейяды контролировали крупнейший конгломерат территорий со времен распада великой Римской империи в V в. Примерно тогда же они занялись их внутренним обустройством. Главными инструментами перемен были язык и архитектура, а самыми влиятельными фигурами того времени – пятый и шестой омейядские халифы, Абд аль-Малик (685–705) и его сын аль-Валид (705–715).
Абд аль-Малик стал халифом в разгар второй фитны, когда все мусульманские провинции охватило открытое восстание. Ему предстояло в первую очередь восстановить единство и укрепить власть Омейядов в продолжающем расширяться исламском мире. Он добился этого путем централизации власти, назначив в провинциях могущественных наместников, отвечавших непосредственно перед его двором в Дамаске. В числе этих людей были исключительно одаренный аль-Хаджадж ибн Юсуф, благодаря которому Омейяды сохранили власть в Ираке, и брат аль-Малика, Абд аль-Азиз, твердой рукой управлявший Египтом из резиденции в Фустате. Помимо удачных личных назначений, аль-Малик предпринял ряд революционных мер, позволивших внедрить власть Омейядов в повседневную жизнь простых людей, как правоверных мусульман, так и немусульман.
Одной из наиболее важных реформ аль-Малика стал выпуск монет. Выйдя за пределы Аравии, мусульмане поначалу старались сохранять сложившиеся на завоеванных землях системы коммерческого и денежного оборота[265]. Однако в 690-е гг. все изменилось: по приказу аль-Малика монетные дворы в бывших византийских и персидских провинциях начали чеканить новые деньги. Их вид недвусмысленно заявлял о характере новой империи Омейядов. Вместо золотого византийского солида, главной средиземноморской валюты, хорошо знакомой всем со времен Константина Великого, контролируемые Омейядами монетные дворы начали выпускать другую монету – динар. На первых динарах был изображен в полный рост халиф во всем блеске псевдоимперского великолепия – очевидно, этим аль-Малик хотел показать, что он ничем не уступает императору в Константинополе. Правда, уже в 697 г. от подобных изображений отказались, поскольку они плохо сочетались с высказываниями Мухаммеда об идолопоклонстве. На динарах начали чеканить цитаты из Корана и другие благочестивые изречения, написанные куфическим письмом, восхвалявшие имя Аллаха и прославлявшие его милосердие и сострадание[266].
Монетное производство всегда было инструментом не только торговли, но и политической пропаганды, и денежная реформа Омейядов в этом смысле не открыла ничего нового. Все имевшееся на мусульманских землях старое золото под страхом наказания собрали и переправили в Дамаск, чтобы там перечеканить его на динары. Качество новых монет было безукоризненным, в полном соответствии со строками Корана: «Наполняйте меру сполна, когда вы отпускаете мерой, и взвешивайте на точных весах»[267]. В то же время, хотя уже не в такой спешке, были перечеканены и введены в обращение новые серебряные и медные монеты – дирхемы. Серебряные монеты чеканили во всех мусульманских землях, но выпуск золотых монет жестко контролировался Дамаском. По этой причине дирхемы нередко повторяли своей формой и весом те монеты, которые раньше имели хождение в том или ином регионе. Однако все они имели общее внешнее отличие: с монет исчезли изображения прежних неверных королей, и вместо них появились глубокомысленные и благочестивые арабские изречения, отсылавшие к откровениям Мухаммеда. Они ежедневно проходили через руки купцов и рыночных торговцев повсюду, от берегов реки Тахо в Испании до берегов реки Инд далеко в Азии.
Все эти перемены составляли часть более широкой картины. Когда халиф аль-Малик ввел в оборот мусульманскую монету, язык украшавших ее надписей был почти незнаком даже самым образованным людям, пользовавшимся этими деньгами. Как мы упоминали, сначала первые халифы не вмешивались в систему денежного оборота на завоеванных землях, а также не стремились навязывать массам ислам. Мусульмане предпочитали облагать неверных повышенным налогом и изолировать своих колонистов в недавно основанных гарнизонных городах. В результате умма распространилась по миру широко, но не слишком глубоко. Аль-Малик задумал изменить это и для этого решил обратиться к проверенному временем способу – задействовать средний класс.
Примерно в 700 г. аль-Малик распорядился, чтобы государственные служащие в его державе пользовались только одним языком – арабским. Подавляющее большинство населения халифата составляли неарабы, и самыми распространенными языками среди них были греческий и персидский. Аль-Малик не собирался притеснять людей, говоривших на этих языках в повседневной жизни, но он издал указ, запрещавший пользоваться ими на государственной службе. Христиане, иудеи и зороастрийцы, неплохо зарабатывавшие в качестве писцов, руководителей среднего звена и правительственных чиновников, в одночасье оказались перед сложным выбором. Если они не знали арабский язык или не могли быстро его выучить, то оставались без работы.
Простая административная реформа на самом деле имела огромное культурное значение для истории исламского мира – в сущности, благодаря ей стало возможным продолжительное существование именно исламского мира, а не кратковременного объединения бывших римских и персидских территорий под властью немногочисленной монотеистической знати. В главе 1 мы говорили о том, что Римская империя во времена наивысшего расцвета сохраняла целостность отчасти благодаря латыни – общему языку культуры и повседневного общения на ее огромных территориях. Аль-Малик сделал то же самое с арабским языком – он превратил его в универсальный язык халифата, единый язык записи и делопроизводства. Арабский язык стал таким же lingua franca, как латынь и греческий. В итоге он оказался полезным не только для чиновников, но и для ученых. В Средние века арабские ученые скомпилировали, перевели и сохранили сотни тысяч разнообразных античных текстов. Арабоязычный мусульманский мир стал преемником греческого и латинского мира и самым продвинутым в интеллектуальном и научном отношении обществом Запада. Однако этого не случилось бы, если бы аль-Малик в 690-х гг. не заставил чиновников Омейядского халифата заговорить на арабском.
Но это еще не все. Арабский язык был не просто инструментом бюрократии и науки. В отличие, например, от латыни арабский был языком, на котором говорил сам Бог. Коран был ниспослан Мухаммеду на арабском языке и записан на нем же. Первыми мусульманами были арабы, говорившие (само собой) на арабском языке. Призыв к молитве (азан), который раздавался в мечетях с тех пор, как его впервые пропели в Каабе, когда Мухаммед захватил Мекку в 630 г., также звучал на мелодичном арабском языке. Ислам невозможно представить без языка его первых последователей, и когда этот язык стал обязательным в жизни всех, кто хотел взаимодействовать с государством, вслед за ним пришла вера. С начала VIII в. на землях, принадлежавших мусульманам, вслед за внедрением арабского языка происходило постепенное обращение в ислам. Этот сдвиг даже в XXI в. можно увидеть, почувствовать и услышать почти во всех уголках бывшего средневекового халифата[268].
В 705 г. аль-Малик умер, оставив своему сыну и наследнику аль-Валиду казну, доверху наполненную новыми золотыми динарами. Централизующие усилия аль-Малика создали высокоэффективную финансовую систему, благодаря которой все налоги и добыча, захваченная во время новых завоеваний, стекались в Дамаск. Конечно, большая часть этих доходов уходила на содержание обширной регулярной армии и флота, которые продолжали раздвигать границы мира ислама на востоке и на западе, и на сражения с византийскими боевыми кораблями в бурных водах Средиземного моря. Однако даже с учетом этих огромных расходов аль-Валид обладал значительным профицитом бюджета. Он использовал эти средства, чтобы продолжать политику своего отца и прочно вплести ислам в ткань раннесредневекового мира. Приказав в 690-х гг. возвести в Иерусалиме Купол Скалы, аль-Малик положил начало псевдоимперскому монументальному строительству с характерным исламским колоритом. Аль-Валид развил эту практику. При нем были построены одни из самых необычных зданий за последние две тысячи лет. Многие из них сохранились до наших дней не только как исторические реликвии, но и как вполне функциональные религиозные постройки, где мусульмане могут общаться с Богом, друг с другом и со своим средневековым прошлым.
Сердцем этого эпического строительного проекта стали три мечети в трех важнейших (помимо Мекки) городах державы Омейядов: Великая мечеть Дамаска, мечеть Аль-Акса в Иерусалиме и мечеть Пророка (Масджид ан-Набави) в Медине (последнюю основательно обновили и расширили, чтобы разместить в ней гробницы Мухаммеда и халифов Абу Бакра и Омара). Эти молитвенные дома напоминали о важных этапах истории мусульман, одновременно наглядно демонстрируя богатство и имперскую самонадеянность омейядских халифов. Великая мечеть Дамаска, построенная в 706 г., на сегодняшний день изменилась меньше двух других: в ней посетители могут увидеть планировку и уникальные декоративные стили начала VIII в. На месте мечети изначально стоял языческий храм, посвященный Хададу и Юпитеру, затем христианская церковь Иоанна Крестителя, которую Омейяды выкупили и разрушили. В мечети, возведенной на этом священном месте, впервые появился михраб – ниша в стене, обозначающая направление на Мекку. Сегодня эта уникальная и важная архитектурная деталь есть во всех мечетях мира. Однако в Великой мечети Дамаска она окружена мозаиками, которые делают интерьер гораздо более похожим на прославленные храмы Византии, чем на более поздние монументальные мечети. На мозаиках нет людей, но много замысловатых изображений домов, дворцов, мест молитвы, деревьев, рек и всевозможной растительности. Все это напоминает одновременно и землю, и рай, позволяя предположить, что мусульманское искусство того времени в немалой степени заимствовало из христианских художественных традиций[269].
Хотя Великая мечеть Дамаска в каком-то смысле может казаться экзотической и странной, она была лишь первой из множества возникших на протяжении веков великих мечетей, в облике которых элементы местных стилей соединились с уникальными исламскими элементами. Это изысканные позднесредневековые мечети Османской империи, увенчанные многочисленными куполами, напоминающими о церквях восточной православной церкви, и великолепная мечеть Бадшахи эпохи Великих Моголов в Лахоре (Пакистан), построенная из красного песчаника и гармонично сочетающая индийский и персидский стили, и ультрасовременная мечеть Истикляль в Джакарте (Индонезия), построенная в 1987 г. в разгар движения нового формализма, подарившего миру такие знаменитые американские муниципальные здания, как Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, Центр исполнительских искусств Джона Ф. Кеннеди в Вашингтоне, округ Колумбия, и здание Форума в Лос-Анджелесе. Архитектурная смелость построек, отражающих уникальный и подчеркнуто исключительный характер ислама и при этом свободно черпающих вдохновение из окружающего мира, восходит непосредственно к эпохе Омейядов, и в частности к халифату аль-Валида.
Ко времени смерти аль-Валида в 715 г. Омейяды находились на пике могущества. Полным ходом шло завоевание вестготской Испании. Строились огромные молитвенные дома. По всему мусульманскому государству развернулась масштабная программа общественных работ: халиф активно вкладывал средства в новые дороги и каналы, городское уличное освещение и оросительные канавы в сельской местности. Арабский язык стал не только языком молитвы, но и языком торговли и администрации. Благодаря этому ислам постепенно проникал в жизнь миллионов средневековых людей. Досадное поражение при первой осаде Константинополя осталось в стремительно уходящем прошлом, вторая осада 717–718 гг. пока лежала в неясном будущем. Это были поистине внушительные достижения, и их плодам предстояло сохраниться в веках. Однако самим Омейядам оставалось властвовать совсем недолго. Через 35 лет династия была низвергнута, а халифат достиг предела в своем расширении. И теперь, завершая рассказ об истории арабских завоеваний, мы должны обратиться к закату Омейядов.
Под черным флагом
В 732 г., ровно через сто лет после смерти Мухаммеда, омейядские воины перешли Пиренеи и совершили набег на земли франков. В герцогстве Аквитания они разрушили дома и разграбили церкви. Мусульмане разбили войско франков в битве на берегу реки Гаронны. Они захватили огромную добычу – «рабов и рабынь, и семь сотен прекрасных дев, и кроме того евнухов, лошадей, лекарственные снадобья, золото, серебро и посуду»[270].
Преодолевшие горный хребет мусульмане хорошо подготовились к долгому походу. Их предводителя Абд аль-Рахмана (Абду-р-Рахмана) больше всего интересовала базилика близ города Тура, стоящая на землях франкской династии Меровингов примерно в 750 км от границы. Базилика носила имя давно умершего христианского героя, святого Мартина, чья усыпальница находилась внутри. Святой Мартин жил в IV в. Он покинул римскую армию, чтобы стать воином Христовым, и при жизни совершил много разных чудес, в том числе изгнал бесов из одержимого стада коров и поджег трон под императором Валентинианом[271]. Теперь его плащ почитали как святую реликвию, к его усыпальнице приходили поклониться верующие, а внутри посвященной ему базилики хранилось огромное количество ценной добычи[272]. Однако на пути к ней Абд аль-Рахмана ожидало серьезное препятствие в лице Карла Мартелла.
Мартелл был не королем, а одним из самых влиятельных аристократов Франкского королевства. Как мы вскоре увидим, позднее его будут считать родоначальником династии Каролингов, давшей миру таких славных правителей, как Пипин Короткий и Карл Великий. Однако в 732 г., когда Омейяды пришли на земли франков, Карл Мартелл носил только титул майордома Австразии[273]. Его прозвище Мартелл означало «молот». Он был, по словам одного почти современника, «могучим воином» и всегда «брал отвагу себе в советчики»[274]. В тот раз он решил не мешкать и в одно октябрьское воскресенье собрал армию, чтобы защитить Тур и южные земли франков от завоевателей.
Узнав от герцога Аквитанского о бесчинствах арабов, Мартелл встретил Абд аль-Рахмана на дороге между Туром и Пуатье. Семь дней армии совершали предварительные маневры, затем наконец началась настоящая битва. Мартелл выстроил своих людей, приказал им поднять стену из щитов, несокрушимую, словно ледник, и двинул их вперед: «Мощными ударами мечей австразийцы косили арабов и, собравшись плотно вокруг своего предводителя, теснили всех перед собой»[275]. Хронисты, которые писали позднее о победе Карла Мартелла (как обычно, во многом выдавая желаемое за действительное и не чураясь поэтических преувеличений, в целом характерных для многих средневековых источников в оценке численности армий и количества погибших), утверждают, будто майордом уничтожил от 300 000 до 375 000 мусульманских воинов, в числе которых был и сам Абд аль-Рахман. Франки при этом потеряли всего 1500 человек.
Битва при Туре, которую также называют битвой при Пуатье, была хорошо известна современникам, и в следующие тысячу лет к ней не раз с воодушевлением обращались многие западные авторы, привлеченные как красочными подробностями сражения, так и его образцовой моралью. Не далее чем через три года Беда Достопочтенный написал о нем в «Церковной истории народа англов» (которую окончил незадолго до своей смерти в Ярроу в мае 735 г.): «В это время ужасная сарацинская напасть принесла жестокое опустошение в Галлию, но немного спустя они в той же провинции были сполна наказаны за свою нечестивость»[276][277]. Многие авторы как в Средние века, так и позднее следовали примеру Беды. Согласно хронисту из Сен-Дени, писавшему более шестисот лет спустя, в период наивысшего расцвета священного Французского королевства в XIII в., Карл Мартелл избавил «церковь Святого Мартина, город и всю страну» от «врагов христианской веры». По мнению Эдварда Гиббона, написавшего в 1776–1789 гг. «Историю упадка и разрушения Римской империи», поражение Абд аль-Рахмана спасло Европу от исламизации и не позволило истории пойти другим путем – тем, где арабские завоеватели могли достигнуть Польши с одной стороны и Шотландского нагорья – с другой, «в школах Оксфорда учили бы толковать Коран, а с церковной кафедры проповедовали бы обрезанным прихожанам святые и истинные откровения Магомета [sic]»[278]. Двести лет спустя, в 1970-е гг., во Франции возникла ультраправая террористическая организация «Группа Карла Мартелла», выступавшая против эмиграции алжирцев во Францию. В XXI в. в Америке «Общество Карла Мартелла» объединяет белых националистов и издает откровенно расистский журнал, в котором публикуются псевдонаучные статьи на темы евгеники и расовой сегрегации[279]. Даже сегодня победу Мартелла рассматривают как переломный момент, битву, изменившую облик мира и остановившую неудержимую волну арабских завоеваний, продолжавшихся целых сто лет после смерти Мухаммеда.
Но заметим снова, подобная интерпретация истории грешит излишней простотой. Прежде всего, не вполне ясно, действительно ли Абд аль-Рахман хотел завоевать королевство франков: в 730-х гг. самые важные средиземноморские порты между Пиренеями и Рейном уже находились в руках мусульман (завоеванные территории умиротворяли как путем расчетливого демонстративного применения силы – епископов иногда сжигали заживо в церквях, а из вестготской Испании приходили слухи, что берберские войска варят и поедают самых упрямых христиан, так и с помощью обычной джизьи). Тур и его окрестности представляли интерес для разграбления, но мы не можем с уверенностью утверждать, что в 730-х гг. мусульмане всерьез планировали покорить эти земли.
Более того, сама по себе битва при Туре имела не такое большое значение по сравнению с двумя одержанными несколько ранее победами, гораздо больше подходящими на роль судьбоносных событий, положивших конец расширению халифата. На первом месте стояла неудавшаяся осада Константинополя в 717–718 гг., о которой мы говорили ранее. На втором – случившаяся также в 717 г. битва при Аксу, в которой арабскую армию, усиленную отрядами тюрков и тибетцев, полностью уничтожила в районе современного Синьцзяна армия китайской империи Тан. Это поражение привело к постепенному свертыванию натиска мусульман на восток. В 750-х гг. между исламским миром и империей Тан установилась граница в Центральной Азии, где обе державы контролировали маршруты Великого шелкового пути. В середине VIII в. мусульманские завоевания достигли геополитических пределов не только в Европе, но и во всем мире. Победа Карла Мартелла в 732 г. была лишь небольшой частью гораздо более масштабного процесса.
На самом деле наиболее важное событие, определившее будущее Западной Европы в Средние века и место ислама в этом будущем, произошло между июнем 747 г. и августом 750 г., когда в Дамаске свергли династию Омейядов. Причины и ход этих революционных событий достаточно сложны, но, если говорить вкратце, различные группы несогласных внутри халифата, в том числе шииты и новообращенные мусульмане-неарабы (
Аббасиды радикально изменили мусульманскую империю, отвоеванную у Омейядов. Они перенесли столицу на 800 км к востоку от Дамаска в Ирак, в новый город под названием Багдад, и наделили широкими политическими и юридическими полномочиями управлявших разными частями халифата наместников – эмиров. Кроме того, Аббасиды прикладывали много усилий, чтобы интегрировать в умму мусульман-неарабов и предоставить им примерно равные условия. Это было время политического раскола – время, когда эмиры становились все более независимыми от халифов, масса верующих разделилась на суннитов и шиитов, а в исламском мире появилось несколько соперничающих династий – Фатимиды в Египте, Альморавиды и Альмохады на территории современного Марокко. Никогда больше халифы не обладали такой обширной политической и духовной властью на столь огромной территории, как во времена праведных халифов и Омейядов. И все же эпоха Аббасидов, продолжавшаяся до 1258 г., когда халифат был разрушен монголами[281], вошла в историю как золотой век ислама, когда процветали искусство, архитектура, поэзия, философия, медицина и разнообразные науки. Аббасиды похитили секрет производства бумаги у империи Тан, а в XIII в. выведали секрет изготовления пороха у империи Сун. При них были собраны огромные библиотеки, такие как Дом Мудрости в Багдаде, где хранили, переводили, переписывали и изучали на благо общества десятки тысяч книг и свитков. Многие достижения европейского Возрождения были бы совершенно невозможны, если бы мусульманский мир не сохранил у себя античные знания и собранные со всего мира технологии.
Вместе с тем в эпоху Аббасидов центр и столица мусульманского мира переместились на восток. Халифы в географическом и культурном смысле отдалились от старых римских территорий, составлявших вместе с Аравией ядро первых двух халифатов. Теперь события, происходившие в мире ислама, влияли на Запад уже не прямо, а опосредованно. История растущего взаимного пренебрежения и враждебности между исламским Востоком и христианским Западом – один из главных сюжетов Средневековья. Однако на текущем этапе нашего повествования, когда Омейяды воевали и в целом активно вмешивались в дела Западного Средиземноморья, а также Ближнего и Среднего Востока, это разделение не имело большого значения. Хотя представления о якобы существующем цивилизационном барьере, о котором сегодня любят рассуждать крайне правые и экстремисты всех мастей, по крайней мере отчасти обязаны своим возникновением событиям, уходящим корнями в VIII в.
Принимая все это во внимание, мы не должны забывать, что, хотя Омейядский халифат рухнул в 750 г., сама династия не прекратила существование. Ее наследие сегодня особенно заметно в южных регионах Испании и Португалии, стремительно завоеванных в правление аль-Валида в 711–714 гг. В суматохе Аббасидского переворота один из внуков старого халифа аль-Малика бежал из Дамаска, спасаясь от преследовавших его по пятам убийц. Ускользнув от них, он шесть лет скитался в изгнании, долго путешествовал инкогнито по Северной Африке и наконец прибыл в Южную Испанию, где провозгласил себя халифом и основал независимую столицу в городе Кордове, в самой жаркой части Испании, где температура почти не уступает знойной Аравии. Следующие двадцать лет он неустанно трудился над превращением мусульманских иберийских владений в полноценное государство, вошедшее в историю под названием Кордовского эмирата.
Подобно Багдаду и Кайруану в провинции Ифрикия (современный Тунис), которые оставались в составе Аббасидского халифата до начала X в., Кордова славилась в Средние века как процветающий центр науки и культуры. В городе проживало около 400 000 человек, что ставило Кордову в один ряд с Константинополем или даже Древним Римом. Центром городской религиозной жизни была Великая мечеть[282], способная соперничать масштабами с жемчужиной империи Омейядов в Дамаске. Каменные блоки, из которых были сложены стены мечети, вытесали еще в римские времена, а в ее отделке прослеживается влияние мавританского декоративного искусства. Средства на постройку обеспечивала богатая добыча, захваченная у вестготов и в набегах на соседние франкские земли.
В течение ста лет (примерно с 900 до 1000 г.) Кордова и находившийся под ее контролем осколок Омейядского эмирата могли смело претендовать на звание самого передового и развитого государства в Западной Европе. Легендарное наследие того времени до сих пор глубоко укоренено в культуре Южной Испании и Португалии. Даже в географических названиях чувствуется явное арабское влияние: Лиссабон (Аль-Усбуна), Гибралтар (Джебель-Тарик), Малага (Малака), Ибица (Ябиса), Аликанте (Аль-Лакант) – все эти и многие другие известные города и популярные туристические направления Пиренейского полуострова несут на себе явный арабский отпечаток. Самая известная достопримечательность региона – великолепный дворец Альгамбра в Гранаде, но стоит упомянуть Алькасар в Севилье (ныне действующая резиденция короля Испании), построенный на фундаменте крепости позднесредневекового мусульманского правителя. Арабские бани в Хаэне намекают на существование в мусульманской Испании высокоразвитой утонченной городской культуры, вполне способной выдержать сравнение со старой римской Испанией.
Мусульманское присутствие в Испании сохранялось до конца Средних веков, и, хотя власть ислама начиная с XI в. неуклонно отступала под натиском Реконкисты, последнего эмира вынудили бежать с материка только в январе 1492 г. (после чего он провел остаток дней изгнанником в Марокко)[283]. Таким образом, более семи столетий Пиренейский полуостров как минимум формально сохранял связи с миром ислама, и они оставались живой (иногда смертоносной) частью национальной и культурной истории Испании в Новое время. Не все воспринимают это как повод для радости: в сегодняшней глубоко католической Испании исламское наследие страны вызывает у многих неприязнь.
Разумеется, далеко не все мусульманские правители средневековой Испании были просвещенными интеллектуалами, занятыми исключительно строительством библиотек и общественных купален. Берберские династии Альморавидов и Альмохадов, контролировавшие Аль-Андалус в XI–XIII вв., вошли в историю как суровые фанатики, на чьей совести лежат жестокие преследования и притеснения немусульман. Общественное предубеждение и подозрительное отношение к маврам (испанским мусульманам, предположительно действующим в интересах Северной Африки) постоянно напоминает о себе в политическом дискурсе Испании. При этом полуразмытые воспоминания о средневековом прошлом нередко смешиваются с гораздо более близкой памятью о Гражданской войне в Испании в ХХ в., которая началась в Марокко и в которой участвовали десятки тысяч мусульманских солдат из Северной Африки, сражавшихся на стороне националистов под началом генерала Франсиско Франко. Все это вносит свой вклад в сложившуюся в настоящее время непростую щекотливую ситуацию. Воронка истории продолжает раскручиваться вокруг нас, формируя отношения, убеждения, предрассудки и мировоззрения. И слова Бога, явленные в пещере в Хиджазе в VII в., продолжают влиять на повседневную жизнь мужчин и женщин в эпоху смартфонов и беспилотных автомобилей.
II
Владения
Около 750 г. – 1215 г.
5
Франки
О, железо, ах, железо![284]
Во второй половине 751 г.[285] Хильдерик III сделал дорогую стрижку[286]. Одиннадцать лет он был королем франков – этот народ занял старую римскую провинцию Галлию после того, как переселение варваров разрушило Западную Римскую империю. Хотя на самом деле Хильдерик не имел почти никакой реальной власти (как пренебрежительно заметил один летописец, его единственным занятием было «довольствуясь царским именем, сидеть на троне… приняв вид правящего»), он тем не менее обладал королевским достоинством[287]. Символом его величия служили ниспадающие длинные волосы и борода, которые король отращивал, повинуясь освященной веками традиции, следуя остальным правителям из рода Меровингов[288]. За этот обычай их прозвали
Согласно хронисту, Пипин был «избран королем всеми франками, рукоположен епископами и получил почести от великих людей»[289]. Такую оценку автор дает в «Анналах королевства франков», написанных по заказу самого Пипина и его потомков, – неудивительно, что в этом произведении они изображены в самом мягком и лестном свете. Так или иначе, 751 г. стал переломным в европейской истории, поскольку именно тогда во Франции началась эпоха Каролингов. Название династии происходит от ее родоначальника, отца Пипина, Карла Мартелла (Carolus Martellus) – того самого, который разбил Омейядов в битве при Туре (Пуатье). Из этой династии произошло множество знаменитых Карлов, в том числе Карл Лысый, Карл Толстый и Карл Простоватый. Самым знаменитым из них всех был Карл Великий (Carolus Magnus). За сорок лет правления Карл Великий объединил земли, которые сейчас составляют Францию, Германию, Северную Италию, Бельгию, Люксембург и Нидерланды, в одну европейскую сверхдержаву. В 800 г. папа римский даровал ей статус империи. Олицетворением этого воинственного франкизированного священного государства стал сам Карл Великий, которого запомнили как несравненного великого героя, не уступающего легендарному британскому королю Артуру[290]. Карл Великий был одним из самых могущественных и влиятельных средневековых правителей. Наследие, оставленное им в Европе, до сих пор[291] можно ощутить – и даже услышать: его латинское имя Carolus во многих современных европейских языках буквально означает «король» (ср. польское
Но каким бы могущественным ни был Карл Великий и как бы далеко ни простиралась его империя, Каролингская держава была не единственной возвысившейся в этот период. В VIII в. на историческую сцену стремительно вышли исследователи, торговцы и разбойники из языческой Скандинавии. Сегодня мы называем этих людей викингами. Франки и викинги то конфликтовали, то сотрудничали в борьбе за ресурсы и власть в одних и тех же районах Северной и Западной Европы. В конце концов в подобии ядерного синтеза, в белом калении их противостояния родился третий народ, которому предстояло сыграть важную роль в средневековой истории. Это были норманны, о которых еще не раз пойдет речь во второй части этой книги.
Меровинги и каролинги
Когда мы впервые встретились с франками в главе 2, они представляли собой коалицию по меньшей мере полудюжины воинственных германских племен, переправившихся через Рейн в эпоху Великого переселения народов. Рассыпавшись по всей Римской Галлии, они позднее снова объединились в единое целое, осели на новом месте и постепенно отвоевали в свою пользу то немногое, что еще оставалось от Римского государства. В глазах римских авторов III в. франки были вполне заурядными странствующими варварами. Однако за минувшие столетия они заняли в мире более заметное место, а их барды и писцы тем временем сочинили грандиозный миф об их происхождении. Франки утверждали, что поселились в Европе еще в бронзовом веке и ведут свою родословную от тех воинов, которые отправились на запад во время Троянской войны[294]. Как бы то ни было, после 460 г. франки стали силой, с которой приходилось считаться. Поселившись к западу от Рейна, они последовательно теснили соседей (в первую очередь вестготов и бургундов), пока к VII в. не заняли всю территорию современной Франции, за исключением полуострова Бретань и прибрежного района между Арлем и Перпиньяном (сегодня известная мягким климатом приморская полоса Лангедок-Руссильон). Франки собирали дань с германских племен к востоку от Рейна вплоть до Баварии, Тюрингии и некоторых областей Саксонии. Основная часть этой экспансии пришлась на два с половиной столетия, когда франками правила длинноволосая династия Меровингов[295].
Первым королем Меровингов был Хильдерик I, о котором нам почти ничего не известно. Благодаря своим военным талантам он в середине V в. привлек к себе множество сторонников на землях севернее Луары. Хильдерик сражался против вестготов и саксов, умер в 481 г. и был похоронен в Турне вместе с невероятной коллекцией драгоценностей. Когда гробницу Хильдерика открыли в XVII в.[296], в ней обнаружили тайник с золотыми и серебряными монетами, великолепно украшенный меч с золотой рукоятью, множество золотых безделушек, королевский плащ, расшитый сотнями очаровательных золотых пчел, церемониальный перстень с печатью и надписью «Chilirici Regis», копье, метательный топор, остатки щита и как минимум два человеческих скелета. Захоронение находилось в центре огромного франкского кладбища, заполненного воинами, женщинами и дорогими боевыми конями (возможно, принесенными в жертву при погребении знатных людей)[297]. Все эти места упокоения когда-то образовывали колоссальный могильник, раскинувшийся на много миль вокруг королевского кургана. Гробница Хильдерика I говорит нам, что правители франков были не просто странствующими военными вождями. Уже в конце V в. они обладали всеми атрибутами королевской власти и считали себя повелителями земель, простирающихся на много дней пути во всех направлениях.
В V–VI вв. Меровинги находились на вершине могущества. На смену Хильдерику I пришел король по имени Хлодвиг. Он объединил племена франков в единое политическое и культурное целое. Его жена, бургундская принцесса Клотильда[298], обратила его из язычества в христианство. В 486 г. он выиграл битву при Суассоне и окончательно вывел старую провинцию из области римских интересов. В 507 г. Хлодвиг разгромил вестготов Иберии в битве при Вуйе, положив конец их влиянию в юго-западном регионе Галлии – Аквитании. В наследство от Хлодвига следующим франкским правителям досталась непоколебимая уверенность в своем праве повелевать всеми землями от Нидерландов до Пиренеев. При нем между 507 и 511 гг. был записан свод законов под названием Салическая правда (или Законы салических франков). Салическая правда оставалась краеугольным камнем франкского права на протяжении всего раннего Средневековья, и ее цитировали в спорах о престолонаследии даже восемьсот лет спустя, в XIV в.[299]. Правление Хлодвига ознаменовалось зарождением франкского коллективного самосознания, впоследствии легшего в основу французской национальной культуры. Хлодвига часто называют первым настоящим французом.
Но после Хлодвига величие меровингских франков росло обратно пропорционально их политической власти. Перед смертью в 511 г. Хлодвиг разделил власть во Франкском королевстве между своими четырьмя сыновьями. Это должно было обеспечить главные земли государства сильными правителями, но в действительности привело к их разобщению. Династия Меровингов еще два с половиной века носила корону – или, точнее, короны – франкских королей, но мало кто из потомков Хлодвига мог похвастаться его выдающимися достижениями. С конца VII в. их главной отличительной особенностью стало политическое бессилие. Слабых поздних Меровингов презрительно называли
Карл Мартелл получил звание майордома в первой половине VIII в. и через некоторое время стал носителем полноценной и публично признанной королевской власти. За свою долгую жизнь Мартелл взял под контроль сначала Нейстрию и Австразию, а затем все остальные регионы Франкского королевства, став «герцогом и принцем франков». Летописец Эйнхард с восхищением писал о достижениях Мартелла: он «блестяще исполнял обязанности майордома… Изгнал тиранов, присвоивших себе господство над всей Франкской землей, [и] подавил атаковавших Галлию сарацин [т. е. Омейядов]»[301]. Что касается Теодориха IV Меровинга, из рук которого Мартелл теоретически получил власть, то он был эталонным
Подняться на следующую ступень и превратиться из дворцового управляющего в короля оказалось не так просто. Перед Пипином Коротким встала двоякая проблема. Отец велел ему разделить власть над франкскими землями с младшим братом Карломаном. Этот вопрос более или менее решился в 747 г., когда Карломан оставил политику и поселился в бенедиктинском монастыре в Монте-Кассино на полпути между Римом и Неаполем. Оставалась еще одна сложность. Устранив Хильдерика, Пипин вмешался в само устройство мироздания. Какими бы бесполезными ни были Меровинги, их правление длилось веками и несло на себе печать подразумеваемого божественного одобрения. Нельзя было просто бесцеремонно отодвинуть их в сторону. Пипину предстояло найти способ оправдать свое правление в глазах людей – и Бога.
В поисках решения он обратил взор к римским папам. Прежде чем выступить против Хильдерика, Пипин написал папе Захарию (пр. 741–752) с просьбой поддержать задуманный им переворот. Пипин спрашивал: «Хорошо ли это, что ныне во Франкском государстве есть короли, не имеющие королевской власти?» Вполне наводящий вопрос, и Пипин хорошо представлял себе, какой ответ даст папа. Захария беспокоило усиление лангобардов, чьи территориальные притязания в Италии представляли угрозу для папства и его давних светских защитников, византийских экзархов Равенны. Захарию нужны были друзья, к которым он мог бы обратиться, если лангобарды выступят против него. Пипин вполне подходил на эту роль. По этой причине Захарий дал на якобы невинный вопрос о франкской короне тот ответ, который от него ожидали услышать. Он написал Пипину, что гораздо лучше иметь деятельного правителя, чем бездействующего. И «силой своей апостольской власти, дабы не нарушать сложившийся порядок, он постановил, чтобы Пипин стал королем»[302].
После этого события пришли в движение. Получив теоретическую поддержку папы, Пипин решил, что его коронация должна стать не просто политическим событием – ей необходимо придать недвусмысленно религиозный оттенок. Ребенком Пипин воспитывался у монахов в аббатстве Сен-Дени в Париже, где самым внимательным образом изучил библейскую историю. По этой причине в 751 г., когда папский легат Бонифаций, архиепископ Меца, короновал Пипина как нового короля франков, он опирался на пример ветхозаветных королей. Перед вступлением Пипина на трон Бонифаций помазал его святым миром, щедро окропив его голову, плечи и руки.
Необычная церемония напоминала одновременно обряд крещения и рукоположение священника. Это продуманное, рассчитанное на публику действо сообщало, что возвышение Пипина поддерживает не только франкская аристократия, но и сама церковь. Представление имело далекоидущие последствия. С этого времени франкские короли могли считаться законными правителями только после того, как были помазаны рукой епископа или архиепископа. Подобно римским императорам христианской эпохи и первым мусульманским халифам, франкские короли заявляли, что их власть имеет священный характер. Отныне они могли претендовать на особую связь с Богом, пользоваться одобрением и защитой Всевышнего и называть себя его наместниками на земле. В то же время церковь получила право давать оценку деятельности французских королей. Последствия этого нового пакта ощущались до конца Средних веков – и долгое время после[303].
Многим правителям вполне хватило бы и одного священного помазания. Однако Пипин тяготел к театральности и был неравнодушен к аромату освященного масла. По этой причине через три года после церемонии в Суассоне он пошел дальше. Папа Захарий к тому времени скончался, но сменивший его Стефан II оказался столь же сговорчивым. Зимой 753/54 г. новый папа пересек Альпы и в день Крещения (6 января) явился во всем великолепии во дворец короля франков в Понтионе, чтобы просить военной помощи – как выразился один летописец, «чтобы при их, франков, содействии освободиться от притеснений и вероломства лангобардов»[304][305]. Сообразно с папским достоинством Стефан прибыл в сопровождении десятков священнослужителей, распевавших славословия и гимны. Пипин встретил их с большой торжественностью. «Милостивый владыка [т. е. папа] со своими сподвижниками громким голосом возносил непрестанно славу и хвалу Богу Всемогущему, – писал папский летописец. – И так, распевая гимны и духовные песнопения, они вместе с королем направились к дворцу»[306].
За нарочито эмоциональной встречей последовало еще несколько столь же тщательно подготовленных действий. Папа и король по очереди падали друг перед другом на колени и простирались в пыли. Тем временем на заднем плане их представители ожесточенно торговались между собой. Каким-то образом им удалось заключить еще один широкомасштабный договор между римскими папами и франкскими королями, подразумевавший, что папа сможет обращаться к франкам как к своим светским защитникам и распространит свою узаконивающую власть на новую каролингскую монархию, если взамен Пипин согласится, взяв на себя огромные расходы и значительный военный риск, отправиться через Альпы на юг, чтобы избавить папу от неприятелей. Ставки были одинаково высоки для обеих сторон. Однако в ретроспективе сделка ознаменовала переломный момент в западной истории, поскольку с этого времени римские папы искали поддержку и защиту не на востоке, в Константинополе, а на западе, у потомков варваров[307].
Кроме того, эта встреча была примечательна тем, что в тот раз сын Пипина Карл – будущий Карл Великий – впервые встретил папу римского. В 754 г. юному Карлу было около шести лет, но он оказался в самом центре пышных церемоний. Морозным днем в начале января его отправили во главе дипломатического эскорта сопровождать папу Стефана последние десять миль на пути к королевскому дворцу. Через полгода с небольшим, 28 июля 754 г., он стоял рядом с отцом, когда папа в завершение визита совершил еще одно помазание и коронацию в Сен-Дени. Возможно, вы сейчас подумали, что третья коронация – это уже перебор, но в тот раз папа помазал и благословил не только Пипина, но и маленького Карла, его брата Карломана[308] и их мать Бертраду. Это была не просто коронация одного короля – церемония освятила и подтвердила права всей Каролингской династии, первым двум поколениям которой предстояло полностью перекроить карту Западной Европы.
«Отец Европы»
После второй коронации Пипин правил еще семнадцать лет. Все это время он неуклонно расширял каролингские территории и добросовестно исполнял заключенный с папой договор. В следующие два года после визита папы Стефана франкский король дважды вторгся в Италию и сурово покарал лангобардов и их короля Айстульфа. «Он расположился лагерем со всех сторон, опустошил все, что находилось вокруг, выжег пламенем итальянские земли, разграбил всю эту страну, разорил все крепости лангобардов и захватил большие сокровища, как серебро, так и золото, а также многие другие украшения и шатры», – писал хронист Фредегар[309].
Под натиском франков лангобарды отступили. Айстульфа вынудили отказаться от завоеванных им земель и ежегодно выплачивать франкскому королю крупную сумму. Пипин упивался триумфом. Захваченные у лангобардов земли он передал папе и его будущим преемникам, чтобы те правили ими, как светские владыки. Так называемое Пожертвование Пипина положило начало существованию Папской области – региона Италии, просуществовавшего до XIX в. Сегодня папа правит только крошечным суверенным государством Ватикан в Риме. Униженный Айстульф прожил недолго. В 756 г. он отправился на охоту, врезался на лошади в дерево и погиб. Тем временем Пипин решил снова заняться делами Франкского государства.
Помимо Ломбардии Пипина больше всего интересовали две области – Аквитания и Саксония. В первой из них противником Пипина был воинственный герцог Вайфер (Вайфар), борьба с которым продолжалась почти пятнадцать лет. Аквитания не подчинялась франкским королям, и Пипин считал необходимым исправить это недоразумение. Он регулярно отправлял против Вайфера войска, которые поджигали, осаждали, показательно грабили и устраивали генеральные сражения. Это была война на истощение. Пипин одержал победу только в 766 г., после того как у Вайфера практически не осталось подданных – ни один крестьянин больше не хотел рисковать жизнью в систематически разоряемой Аквитании. Вдобавок к этому была схвачена и убита почти вся семья герцога. В 768 г. и сам Вайфер погиб от рук наемных убийц, вполне вероятно, подосланных Пипином[310]. Вайфер был последним герцогом Аквитании, который мог, не покривив душой, сказать, что не подчиняется ни одному королю.
В Саксонии дела обстояли иначе. Эта область создавала перед чужеземными армиями ряд специфических трудностей: болотистая местность и бездорожье затрудняли систематическое завоевание, а разрозненное племенное общество не имело верховного правителя, такого как герцог Вайфер, которого можно было просто убить и заменить кем-нибудь другим. По этой причине Пипин решил действовать иначе. Он не пытался завоевать Саксонию – вместо этого он рассматривал ее как источник добычи и наград для своих людей. На заре эпохи Каролингов войны по-прежнему вели так же, как во времена варварских военных вождей прошлого. В приграничные зоны каждый год отправлялись вооруженные отряды, жаждущие добыть золото, серебро, разнообразные ценности и рабов. Следуя этому обычаю, Пипин из года в год посылал франкские войска грабить Саксонию. Ему не удалось существенно отодвинуть ее границу и прирастить территорию Франкского королевства, но он, несомненно, сумел немало обогатиться за счет жителей Саксонии. Когда в 768 г. Пипин умер после непродолжительной болезни в возрасте между 50 и 60 гг., он оставил после себя армию, способную воевать на любой местности, а также политические границы и союзы, распространившиеся на сотни и даже тысячи миль во всех направлениях. Его сын Карл Великий принял это наследство и приумножил его.
Летописец Эйнхард описывает Карла Великого как человека высокого и сильного. Когда в XIX в. раскопали его могилу, оказалось, что его рост чуть больше 190 см – невероятный для своего времени. «Он имел круглый затылок, глаза большие и живые, нос чуть крупнее среднего, красивые белые волосы, веселое привлекательное лицо», – писал Эйнхард. Он отлично плавал, любил чистоту и нередко занимался делами, сидя в ванне. Из одежды он обычно носил «полотняные рубаху и штаны, а сверху [надевал] отороченную шелком тунику и оборачивал голени тканью… Зимой он защищал плечи и грудь шкурами выдр или куниц. Поверх он набрасывал сине-зеленый плащ и всегда подпоясывался мечом, рукоять и перевязь которого были из золота и серебра». Только в праздничные дни или во время визитов к папе в Рим он надевал вышитые золотом одежды и драгоценности, «в остальные дни его одежда мало чем отличалась от той, что носят простые люди». Он был демонстративно набожен, очень любил чтение и даже немного умел писать, чутко спал, ел здоровую пищу, никогда не напивался допьяна. Все это делало его – по крайней мере, на взгляд благосклонно настроенного Эйнхарда – образцовым великим королем[311]. И после восшествия на престол в 768 г. он не мог получить более многообещающего наследства – за одним исключением.
Этим исключением был его брат Карломан. Следуя старому обычаю Меровингов, Пипин отказался назначить королем только одного из своих сыновей. Вместо этого он настоял, чтобы Карл Великий и Карломан наследовали ему в ранге соправителей. Как и следовало ожидать, этот договор просуществовал недолго. Как и сам Карломан. В 771 г. он подозрительно кстати скончался от носового кровотечения. Отныне Карл Великий мог править один и как ему заблагорассудится. Его беспокоило, что у его брата остались сыновья, но уже через несколько лет это беспокойство разрешилось. Вероятно, опасаясь, как бы их тоже не постигло носовое кровотечение, молодые люди укрылись от своего дяди в Ломбардии, у нового короля лангобардов Дезидерия, который планировал, заручившись поддержкой папы, возвести их на франкский трон (таких правителей он мог бы контролировать, а если нет, с ними было бы явно легче сражаться). План оказался очень наивным. Карл Великий хладнокровно закончил дело, которое начал его отец. В 773 и 774 гг. он вошел в Италию и полностью сокрушил лангобардов. Летописец с запоминающимся именем Ноткер Заика оставил следующее описание Карла Великого и его армии:
Тогда-то стал виден и сам Карл в железном с гребнем шлеме, с железными запястьями на руках и в железном панцире, покрывавшем железную грудь и его платоновские плечи; в левой руке он держал высоко поднятое копье, потому что правая всегда была протянута к победоносному мечу… Такие доспехи были у всех, кто шел впереди него, с обеих сторон, и у всех, кто шел следом; да вообще все его воины имели подобное снаряжение, насколько было возможно. Железо заполняло поля и площади; на железных остриях отражались лучи солнца… Перед ослепительно сверкающим железом побледнел ужас подземелий. «О, железо, ах, железо!»[312] – раздавался беспорядочный вопль горожан.
В 776 г. Дезидерия схватили и бросили в тюрьму, а сыновья Карломана бесследно исчезли (ах, железо, как и было сказано). Чтобы окончательно закрепить победу, Карл Великий объявил себя новым правителем Ломбардии. Лангобардских герцогов, которым было передано повседневное управление страной, он заменил франкскими графами[313]. Это был неслыханно дерзкий захват власти. За прошедшие два века ни один западный король еще ни разу не присваивал силой трон другого короля[314]. Однако Карл Великий никогда не скрывал, что хочет собрать под своей рукой как можно больше земель Запада, и он любил пышные коронации не меньше, чем его отец Пипин. После войны с лангобардами он был коронован знаменитой Железной короной Ломбардии. Этой великолепной регалии, отделанной золотом и усыпанной гранатами, сапфирами и аметистами, уже тогда было не менее 250 лет. Название короны связано с вставленным в нее тонким железным обручем, выкованным, согласно легенде, из гвоздя с Креста Господня[315]. Изготовить корону якобы повелела Елена, мать Константина Великого. Это был во всех отношениях замечательный приз – корона одновременно делала Карла Великого богаче, укрепляла его благочестивую репутацию и расширяла его власть, но на этом его притязания не закончились.
В следующие двадцать лет Карл Великий избрал своей целью языческие племена Саксонии, намереваясь не просто ограбить их, как это делал его отец, но покорить и обратить в христианство. Кровопролитные и дорого обходившиеся войны с саксами тянулись с 772 до 804 г. Однако они закончились почти полным подчинением языческих саксонских племен. Их земли захватили и колонизировали, и там, где слово Христа до сих пор оставалось неуслышанным, были основаны епископства и аббатства.
Помимо этого масштабного военного мероприятия, в указанный период Карл Великий боролся с независимыми правителями Баварии, с мусульманскими правителями народа басков на северо-востоке Испании и с аварами, славянами и хорватами в Восточной Европе. Год за годом он собирал франкские армии и отправлял их к постоянно расширяющимся границам. Год за годом они возвращались домой, захватив в боях богатую добычу. У Карла Великого почти никогда не возникало проблем с вербовкой сторонников. Он был успешным вождем и превосходным стратегом. И он вдумчиво выбирал свои цели. На саксов напали, потому что они были язычниками. Похожие на гуннов степные кочевники авары подверглись нападению, потому что были богаты. А выступая в 795 г. против исламских правителей Испании, Карл Великий утверждал, что хочет воспрепятствовать поползновениям мусульман к северу от Аль-Андалуса и для этого создать по другую сторону Пиренеев «Испанскую марку»[316].
Это вовсе не означает, что Карл Великий выигрывал все свои битвы, но даже его поражения каким-то странным и неожиданным образом оборачивались победами. В 778 г. Карл Великий вел свою армию обратно в земли франков после похода на Иберию, где они ураганом пронеслись через Барселону и Жирону и долгое время осаждали Сарагосу. Во время перехода через Ронсевальское ущелье в Пиренеях войско Карла Великого атаковали из засады враги, перед этим долго и скрытно их преследовавшие. Франков застигли врасплох и атаковали с фланга. Их обоз захватили, арьергард окружили, отрезали от остального войска и после долгого боя уничтожили. Эйнхард писал, что «за мертвых невозможно было мстить», поскольку нападавшие быстро отступили под покровом ночной темноты[317]. Этот случай должен был запомниться как унижение. Получилось иначе. Потому что среди павших соратников Карла Великого оказался воин по имени Роланд.
Хотя в хрониках битвы Роланд заслужил лишь беглое упоминание, в Средние века он приобрел статус мема. Его имя стало нарицательным, а сам он превратился в идеал отважного христианского рыцаря, который героически погиб, сражаясь за своего господина и веру в неравном бою, но после обрел вечную славу. В XI в. была записана стихотворная «Песнь о Роланде» (
Излишне говорить, что все это не более чем фантазии. Ни Карл Великий, ни несчастный реальный Роланд не могли представить, что их бедственное поражение в Ронсевальском ущелье вдохновит кого-то на создание подобных драматических сцен и тем более ляжет в основу произведения, ставшего краеугольным камнем всей будущей европейской литературы. Однако почему-то в жизни Карла Великого даже откровенные неудачи нередко таили в себе зерно триумфа.
В конце VIII в. безжалостные ежегодные нападения Карла Великого на соседей привели к расширению границ Франкского королевства и власти франкской короны до беспрецедентных масштабов. Несомненно, он был самым могущественным правителем в Западной Европе. Он не только переписывался и обменивался подарками с аббасидским халифом в Багдаде[321], но и поддерживал близкие (хотя не всегда дружеские) отношения с императорским двором в Константинополе. Он даже обручил свою дочь Ротруду с византийским императором Константином VI, хотя брак, к общему сожалению, так и не состоялся. Константинопольская политика оставалась по-прежнему чужда сентиментальности: в 797 г. мать императора Ирина низложила и ослепила своего сына, сделав его бесполезным для брака с кем бы то ни было.
Но какие бы трудности ни омрачали отношения с Византией, в своем государстве Карл Великий пользовался безоговорочным авторитетом. Он сокрушил излишне самостоятельных правителей независимых областей, таких как Аквитания, и заставил весь франкский мир принять новую реальность, в которой старую децентрализованную систему правления Меровингов заменила новая структура власти и политики, единственной центральной фигурой в которой был сам король. Тех, кто отвергал этот новый централизованный общеевропейский союз или замышлял дурное против короля, ждала жестокая кара (особенной популярностью в этом смысле пользовались увечья и казнь без суда). Карл Великий подчинил Нидерланды, большую часть современной Германии, горные перевалы, ведущие в мусульманскую Испанию, и большую часть Италии. Да, его государство не могло сравниться размерами с первыми арабскими халифатами или с Римом эпохи расцвета. Тем не менее все жители территории площадью около 1 млн квадратных миль подчинялись (хотя бы в теории) указам Карла Великого. Масштабы его власти и личная приверженность подчеркнуто христианскому правлению привели к тому, что Карл почувствовал себя новым Константином Великим. Находясь в зените могущества, он решил отметить это монументальным строительством. Самым долговечным памятником его времени стал великолепный новый королевский дворец, построенный по приказу Карла Великого в Ахене. Его остатки сохранились до наших дней и наглядно демонстрируют размах королевских притязаний Карла Великого.
Капелла Карла Великого (Палатинская капелла) в Ахене, работа над которой началась в 790-х гг., была построена восьмиугольной в плане. Купол крыши спроектировал архитектор Одо из Меца. Это был центральный элемент дворцового комплекса, затмевающего собой десятки других великолепных каролингских резиденций, соборов и монастырей, построенных на франкских землях в VIII–IX вв. Из них до наших дней дошли руины императорского дворца в Ингельхайме и остатки аббатства Лорш, оба на территории современной Германии. В ахенских проектах Одо сознательно воспроизводил черты известных позднеримских зданий. Восьмистенная часовня перекликалась с базиликой Сан-Витале в Равенне, а зал для аудиенций длиной 125 м напоминал зал для аудиенций Константина Великого в Трире. Длинная крытая галерея напоминала о византийском королевском дворце в Константинополе. То внутреннее убранство, которое мы можем увидеть в Ахене сегодня, – результат реконструкции ХХ в., но летописец Эйнхард записал, как оно выглядело на рубеже IX в.: «Исключительной красоты базилика, украшенная золотом, серебром, светильниками, а также вратами и решетками из цельной бронзы». Большую часть этого великолепия привезли издалека. «Поскольку колонны и мрамор для этой постройки нельзя было достать где-либо еще, [Карл Великий] позаботился о том, чтобы его привезли из Рима и Равенны»[322]. Одной из достопримечательностей Ахена были знаменитые природные горячие источники, воды которых издавна ассоциировались с языческим божеством по имени Гранус. От него получил свое название Ахен – на латыни Аквис-Гранум. Когда Карл Великий не отдыхал в горячих источниках, его часто можно было видеть в построенной по его приказу прекрасной базилике, высоко в королевской ложе, откуда он мог смотреть вниз на алтарь или вверх на прекрасное мозаичное изображение Христа на своде огромного купола[323].
Однако Ахен был не просто местом для омовений, молитв и подражания Константину Великому. Под просвещенным покровительством Карла Великого он стал центром заседаний королевского суда, где время от времени должны были показываться все аристократы. В 786–787 гг. Карл Великий лично проехал более 3500 км, чтобы убедиться, что его империя защищена и управляется так, как он считает нужным. Это было беспрецедентное путешествие, и, пожалуй, ни один другой правитель в Средние века не совершал ничего подобного. Однако такие поездки вряд ли удалось бы повторять слишком часто. По этой причине вскоре Карл Великий решил, что гора должна прийти к Магомету[324]. У него было множество детей (по крайней мере девять из них – от второй жены Хильдегарды), и в 790-х гг. его старшие сыновья уже были взрослыми мужчинами. Карл Великий возложил на них руководство текущими военными кампаниями, а сам остался принимать просителей в своих главных дворцах, в том числе в Ахене. Это позволило ему уделять больше внимания своим многочисленным внутренним обязанностям – издавать законы, выделять средства на строительство церквей и увещевать подданных жить по заповедям Христовым. В письмах к верным франкам он часто призывал их «возлюбить Бога Всемогущего в мыслях своих и в молитвах и все, что будет Ему угодно, исполнять»[325].
Содержание этих писем нельзя назвать особенно оригинальным, но здесь важен именно тот факт, что их писал Карл Великий. Тем самым король брал на себя ответственность не только за светскую политику, но и за реформу церкви во франкских землях. Это заметно расширяло круг королевских обязанностей, но было логическим следствием отношений, установившихся между Каролингами и римской церковью во времена правления его отца. Через прикосновение римских пап франкские короли ощущали на себе руку Господа. По мнению Карла Великого, это давало ему особое право руководить духовной жизнью подданных.
Поскольку Карл Великий с большим энтузиазмом издавал разнообразные хартии, письма и директивы и рассылал их во все уголки своих владений и даже за их пределы (историкам эти документы известны как капитулярии, поскольку они состояли из капитулов – глав), его резиденция в Ахене естественным образом превратилась в центр интеллектуальных исследований и производства рукописей. Одним из самых известных сподвижников короля был английский богослов, поэт и ученый по имени Алкуин Йоркский – человек, способный рассуждать обо всем на свете, и автор самых разнообразных произведений, от философских бесед до стихов о зловонии отхожих мест[326]. По словам летописца, он был одним из умнейших людей во всем мире[327]. Под руководством Алкуина в Ахене возникла высшая школа риторики, богословия и свободных искусств, ученики которой, подражая своему учителю, называли Карла Великого царем Давидом.
Созданию рукописей в Ахене уделяли не меньше внимания, чем их изучению. В начале IX в. писцы ахенской школы запустили масштабную программу сохранения античных знаний и постепенно создали огромный архив, включавший около 100 000 переписанных сочинений древних писателей и мыслителей от Цицерона и Юлия Цезаря до Боэция (на сегодня это самые ранние известные экземпляры этих произведений). Грандиозный подвиг сохранения и упорядочения огромного массива средневековых «больших данных» был бы невозможен, если бы переписчики из Ахена не разработали специально для этой цели новый стиль письма – каролингский минускул. Это был исключительно простой, легко читаемый шрифт со свободно стоящими буквами и необычайно частым для того времени использованием заглавных и строчных букв, а также знаков препинания. Благодаря ему рукопись мог без труда прочесть любой грамотный человек в обширных каролингских владениях – почти так же, как сегодня определенные шрифты и языки программирования одинаково подходят для всех массово выпускаемых компьютеров и смартфонов.
Но писцы в Ахене не только переписывали ценные старинные произведения простым шрифтом. Из-под их рук выходили подлинные книжные шедевры, такие как Имперское Евангелие – книга на пергамене со страницами, украшенными полноразмерными портретами евангелистов в римских тогах и кожаных сандалиях. В иллюстрациях Имперского Евангелия чувствуется сильное влияние византийского искусства. Вполне возможно, над ними работал греческий мастер Деметрий, приехавший на Запад по приглашению Карла Великого. Книга была настоящим произведением искусства и одним из самых ценных предметов имущества Карла Великого – когда он умер, его усадили в гробницу и положили ее ему на колени[328]. Очевидно, Карл Великий ценил красивые вещи и Слово Божье. Однако дело было не только в искусной работе – у Карла Великого была еще одна причина считать эту книгу своим самым ценным сокровищем. Именно на ней он принес священный обет в Рождество 800 г., в день, ознаменовавший зенит правления Каролингов и определивший ход европейской истории на ближайшие тысячу лет. Это была третья большая коронация в его жизни, и она изменила статус Карла Великого, возвысив его от короля до полноправного императора.
От королей к императорам
Весной 799 г. с папой Львом III случилось несчастье. Лев стал понтификом четыре года назад после кончины излишне независимого в суждениях папы Адриана I. По случаю возвышения Карл Великий прислал Льву щедрый подарок – огромное количество золота и серебра, отнятого у аваров. Однако богатство принесло с собой беду. Драгоценный металл позволил Льву заниматься благотворительностью и строить в Риме роскошные церкви, что вызывало зависть у приближенных его предшественника Адриана. Этой фракции не нравилась мысль об усилении франкского влияния в Риме, и они решили что-то с этим сделать.
25 апреля 799 г., когда Лев вел торжественную процессию по улицам города, на него напали бандиты. Они повалили его на землю, сорвали с него одежду и пытались выколоть глаза и отрезать язык. Затем они потащили несчастного Льва в ближайший монастырь, где, по словам одного автора, «второй раз жестоко выкололи ему глаза и дальше отрезали язык. Избили его палками, нанесли множество ужасных ран и оставили полумертвого истекать кровью»[329]. Объявив Льва низложенным, они более суток держали его в заточении на грани жизни и смерти, пока его не нашли и не вызволили верные люди во главе с присутствовавшими в Риме франкскими посланниками.
Этот случай глубоко потряс Льва, но по счастливой случайности (или, как считали некоторые, благодаря чудесному вмешательству Бога) он не погиб и даже не ослеп навсегда. Как только он достаточно поправился, чтобы выдержать дорогу, он бежал на север через Альпы к Карлу Великому, который в это время находился в Падерборне, примерно в неделе пути на восток от Ахена в отвоеванной у саксов области[330]. Выбирая такого защитника, Лев поступал вполне разумно. Карл Великий был не только хорошо известен своим благочестием и интересом к церковной реформе, но и был самым могущественным правителем на Западе: по словам автора написанной примерно в то же время поэмы под названием «Падерборнский эпос» (или
Когда Лев прибыл в Падерборн, там было большое празднование – возможно, это стечение обстоятельств напомнило Карлу Великому о детстве и о том, как папа Стефан встретился с его отцом в 754 г.[332]. Автор «Падерборнского эпоса» живо описывает эту сцену: «Вот Карл приглашает Льва в свой огромный дворец. Великолепный королевский зал сверкает пышным убранством, стены покрыты многоцветными гобеленами, скамьи отделаны пурпуром и золотом… Посреди высокого зала их ждет веселый пир. Золотые чаши налиты до краев фалернским вином[333]. Король Карл и Лев, высочайший прелат мира, делят трапезу и пьют из чаш игристое вино…»[334] Описание проникнуто радостными нотами. Карл Великий имел вполне вескую причину для радости. В его распоряжении оказался сам папа.
У нас нет достоверных сведений о том, что еще, помимо хорошего вина и общего обмена любезностями, служило предметом беседы Карла Великого и папы Льва в Падерборне в 799 г. и какие политические интриги там имели место. Однако в итоге была заключена сделка, значительно расширившая прежний договор между Каролингами и папами. Согласно новой договоренности, с 750-х гг. Каролинги признавались хозяевами не только Франкского королевства, но и огромных территорий в Центральной и Западной Европе. С этого времени франки, а не византийцы официально считались светскими защитниками папства. Карл Великий получал вознаграждение за то, что тратил на строительство церквей и монастырей добычу, захваченную в войнах против неверных – мусульман Аль-Андалуса, аваров и саксов. Коротко говоря, эта сделка давала Карлу статус, о котором он давно мечтал, и титул, ставивший его в один ряд с его героем Константином Великим. Карл согласился содействовать возвращению Льва в Рим и отправил вместе с ним франкское войско, чтобы победить его врагов. Взамен Карл должен был получить еще одну коронацию, которая сделает его уже не королем, а «императором и августом»[335].
В конце ноября 800 г. папа принял Карла Великого в Риме с высочайшими почестями. Когда он прибыл, Лев выехал вперед и встретил его в 12 милях от городских стен, а позднее официально приветствовал его на ступенях собора Святого Петра. Несколько недель Карл очищал город от противников папы. Наконец на Рождество он посетил мессу в соборе Святого Петра, с ног до головы одетый на римский манер, вплоть до тоги и сандалий[336]. Там Лев публично короновал его как императора, а затем поклонился ему в ноги.
Позднее летописец Эйнхард утверждал (не слишком убедительно), что Карл Великий ничего не знал о планах Льва и был удивлен оказанной ему высокой честью[337]. Это нонсенс: лукавство Эйнхарда адресовалось в первую очередь византийским читателям, не одобрявшим узурпацию императорского титула. На самом деле возвышение вовсе не стало для Карла Великого смущающей неожиданностью. Это был заранее обдуманный и тщательно спланированный революционный шаг. Фактически это вернуло в Западную и Центральную Европу империю, исчезнувшую несколько веков назад и уже начинавшую терять силу даже в Константинополе, где византийский престол занимала – о ужас! – женщина, императрица Ирина (пр. 797–802). Коронация, состоявшаяся в соборе Святого Петра в то Рождество, должна была положить начало возрождению Западной Римской империи.
По крайней мере так это видел Карл Великий. В феврале 806 г., официально объявив о намерении передать империю своим трем сыновьям, Карлу, Пипину и Людовику, он именовал себя следующим образом: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Карл, светлейший август, великий и миролюбивый император, коронованный Господом, правитель Римской империи, а также милостью Божией король франков и лангобардов»[338]. Еще через четыреста лет, в правление Фридриха I Барбароссы, возникла новая традиция: императоры, официально коронованные папами, получали право называть себя императорами Священной Римской империи. В таком виде этот титул просуществовал до Наполеоновских войн в начале XIX в.
Империя распадается
Поделиться книгой: