Моя жизнь и стремление. Автобиография

«Не работай до кровавых мозолей. Я еду в Испанию. Я добьюсь помощи!»

Я положил эту записку на стол, сунул в карман кусок сухого хлеба и несколько грошей от моих кеглей, спустился по лестнице, открыл дверь, снова глубоко вздохнул, тихо всхлипнул, но так, чтобы никто не услышал, а затем пошел приглушенными шагами по рыночной площади и вышел на Нидергассе, на дорогу к Лунгвицу, ведущую через Лихтенштейн в Цвикау, а оттуда в Испанию — в Испанию, страну благородных разбойников.

IV. Время Семинарии и преподавания

Ни одно растение не извлекает из себя то, что у него находится в клетках и плодах, но из почвы, в которой оно растет, и из атмосферы, которой оно дышит.

Люди также подобны растениям в этом отношении. Физически они, конечно, не разрастаются, но духовно и эмоционально у них есть корни, очень глубокие, и даже более глубокие, чем у многих гигантских деревьев в Калифорнии.

Вот почему никто не может нести полной исключительной ответственности за то, чем он занимается и что делает в период своего развития. Полностью перенести на него вину за все его ошибки было бы так же неверно, как утверждать, что он обязан всеми своими заслугами только лично себе.

Только тот, кто действительно узнал, прозрел свою родину от колыбели и до атмосферы ранней юности, тот, кто «состоялся» и умеет правильно судить об этом, способен доказать в какой мере и какие части жизненной судьбы вытекают из определенных обстоятельств, а какие — из действительной личной воли причастного лица.

Это было одним из величайших злодеяний прошлого, когда любой бедняга обнаруживал, что обстоятельства противостоят закону. Это приводило к тому, что помимо его собственной, возможно, и незначительной вины, он становился отягощенным еще и тяжким бременем всех обстоятельств. К сожалению, даже сегодня есть более чем достаточно людей, все еще совершающих эту жестокость, не понимая, что это они сами, если бы здесь работали законы, должны были бы нести ответственность.

И обычно не дальние — а, скорее, дорогие «соседи», «ближние» — бросают камень за камнем в другого, хотя воздействие, влияние, которому тот подвергается, исходит именно от них. Так что это они как раз и виновны в той самой вине, которую возложили на него.

Если я и берусь здесь подвергать обстоятельства, в которых я вырос, непредубеждённому расследованию, то вовсе не с целью перенести какую-либо часть своей вины на других, а лишь для того, чтобы показать, ясно и четко, как в таком случае и насколько нужно быть осторожным, когда ставишь перед собой задачу тщательно исследовать человеческое существование с точки зрения его происхождения и развития.

В то время Хоэнштайн и Эрнстталь были двумя маленькими городками, настолько близкими друг к другу, что местами они касались своими переулками друг друга, как пальцы двух сложенных рук.

Натурфилософ Готтильф Генрих фон Шуберт родился в Хоэнштейне, его произведения изначально создавались под влиянием Шеллинга, но затем обратился к пиетистско-аскетическому мистицизму. В его родном городе ему поставили памятник.

Заслуженный философ и публицист Пёлитц был родом из Эрнстталя, и его библиотека насчитывает более 30 000 томов, которые он завещал городу Лейпцигу.

Меня здесь меньше беспокоит Хоэнштайн, в отличие от того, что происходило в Эрнсттале, где, как любит говорить Хоббл Фрэнк, «я впервые увидел свет».

Первые и самые ранние впечатления моего детства — это тяжелая нужда не только материальная, но и в других отношениях. Никогда в жизни я не видел такой общей интеллектуальной непритязательности, как тогда и там.

Мэр еще только всему учился.

Был ночной сторож, но жители по очереди участвовали в ночном дозоре.

Основным занятием было ткачество. Заработок был скудным, часто его можно было назвать очень скудным. В определенные периоды работы почти не было неделями, а иногда и месяцами.

Там мы могли видеть женщин, идущих в лес, и несущих домой корзины с хворостом, чтобы зимой развести огонь.

Ночью на уединенных тропах можно было встретить людей, несущих домой стволы деревьев, чтобы затем распилить и нарубить на дрова прямо этой же ночью, чтобы ничего не было найдено при обыске в доме.

Бедным ткачам было важно проявлять усердие, чтобы отогнать голод.

День зарплаты был в субботу.

Каждый нес свой «кусок на рынок».

За каждую обнаруженную ошибку производился штраф из заработной платы.

Некоторые приносили домой куда меньше, чем ожидали.

Потом мы отдыхали.

Субботний вечер был посвящен развлечениям и — шнапсу. Так было у соседей. Потом это стало распространяться по всей округе, словно бык очертил круг. Bulle — это сокращение от Bouteille.

В некоторых семьях пели песни, но часто какие!

В других — царили карты. Были «желуди» и пр., и те, что представляли собой запрещенную азартную игру, ради которой некоторые жертвовали прибылью за всю неделю.

Пили из одного стакана. Он переходил из рук в руки, из уст в уста, так сказать.

Даже когда выходили на улицу по воскресеньям и вообще каждый раз, когда выходили на улицу, выпивали.

Вот и сидели за городом и пили.

Шнапс был повсюду; без него не обходилось. Он считался единственным средством против беспокойства, и его ужасные последствия принимали как само собой разумеющееся.

Конечно, были и так называемые лучшие семьи, над которыми алкоголь не имел власти, но их было очень мало.

Ни в одном городе не было патриархальных благочестивых семей.

Некоторые семьи селились в Хоэнштэйне, ценимом больше Эрнстталя.

Пасторы и врачи были единственными людьми с академическим классическим образованием, впрочем, вероятно, их вмешательство совершенно не меняло дела.

Итак, весь образ жизни был чрезвычайно приземленным, а общий тон был настроен на такую ноту, которая сейчас вряд ли возможна.

Обращались по прозвищу чаще, чем по настоящим именам. Единственный пример, который я приведу — это имя Волк. Были: Белоголовый Волк, Рыжий Волк, Волк Дэниель, Битый Волк и множество других волков.

Дома были маленькие, улицы узкие. Каждый мог заглянуть в чужие окна и увидеть, что там происходило. Так что хранить секреты друг от друга было практически невозможно. А поскольку без изъянов нет никого, у каждого был свой кот в мешке, все всё знали, но молчали. Лишь изредка, когда это считалось необходимым, разрешалось сказать свое слово, и этого считалось вполне достаточным.

Это привело к постоянному, но безмолвному лицемерию, к низкой иронии, к наружно добродушному сарказму, в котором, однако, не было ничего истинного. Это было нездорово и развивалось, действуя незаметно. Это было похоже на ржавчину; это было похоже на яд.

Также из субботних карточных игр образовалась легкомысленная компания, ставившая целью культивирование запрещенных, даже и мошеннических карточных игр. Они собирались вместе, чтобы попрактиковаться в изготовлении и использовании фальшивых крапленых карт. Они размещались ради экономии в пригороде. Они расставляли силки и приманки для ловли жертв. Они сидели там ночами и играли по-крупному. Некоторые набивали полные карманы, а некоторые оставались ни с чем. Об этом занятии в городе было хорошо известно. Они говорили о каждом новом выигрыше.

Люди говорили об украденных суммах, но и наслаждались ими, вместо того чтобы отказываться и обличать эти мошенничества.

С шулерами обращались как с честными людьми. Их поддерживали, даже уважали, хвалили их за сообразительность и ни намеком не показывали всего того, что было о них известно.

Для кого-то и не было смысла в этом, что бы это не означало, ведь весь город был вовлечен в обман с втянутыми из-за них потерпевшими, вовлеченными из-за них, которых тащили за собой, хотя всякий, кто знал об этих негодяях, должен был бы, строго говоря, считать себя мерзавцем.

Над любым, кто сказал бы в то время, что это было прискорбным общим моральным падением, посмеялись бы или еще хуже. Общественное чувство справедливости было введено в заблуждение. Все как один восхищались аферами Ринальдо Ринальдини и Химло Химлини из восхитительных собраний книг старой библиотеки с зачитанными томами, потому что это была единственная библиотека в двух городах.

Я никогда не слышал, чтобы мэр, пастор или какое-либо другое должностное лицо, назначенное для этой цели, позволяли себе подойти хотя бы к одному из этих серых кардиналов, чтобы остановить его и прекратить дурной пример, поданный всему обществу. Все было толерантно и покрывалось молчанием.

Однако у молодежи, которая видела и слышала все это, должно было сложиться впечатление, что эти мошенничества были достойны восхищения и приносили очень хорошее вознаграждение, а такое впечатление сохраняется.

Однажды адвокат сказал мне, что я родился в болоте. Прав был этот джентльмен или нет?

Два своеобразных растения этого болота были названы «Батцендорф» и «Люгеншмидт».

Первый основан на хорошо известной старинной южно-германской и швейцарской дивизионной монете под названием Батцен. (Название немецкой разменной монеты с изображением медведя «Betz» — прим. перевод.)

Батцендорф (Медвежья деревня, коммуна, сообщество — прим. перевод.) был вымышленной деревенской общиной, к которой мог присоединиться каждый житель Эрнстталя. Это была, конечно, шутка, но часто, слишком далеко заходящая шутка.

У Батцендорфа был свой приходской совет, свой пастор, своя приходская администрация, но все это относилось к той стороне, которая должна бы быть забавной.

Самый маленький дом в Эрнсттальсе, дом старого овощевода Доре Вендельбрюка, получил статус ратуши Батцендорфа.

Однажды утром на нем появилась башня, сделанная из решеток и коробок для сигар, которую старый Доре поставил на крышу, не спросив хозяйку. А она очень гордилась тем, что была деревенским ночным сторожем. Ей пришлось объявить, что это часы.

Были представлены все авторитеты и каждая партия, вплоть до картофеля и стручков, и все это превратилось в забавную штуку.

Суббота была днем встречи.

Посетители собрались вместе, и рождалось самое лучшее, чтобы затем действительно осуществиться: крещение пятидесятилетних младенцев, женитьба на двух вдовах, проверка шприца без воды, переизбрание местного гуся, публичное испытание нового средства от ленточных паразитов и тому подобное.

Городской судья Лайриц уже состарился и вынужденно терпел это, а пастор был еще старше и верил в лучшее. Он всегда говорил: «Только не переусердствуйте, только не заходите слишком далеко!» При этом он считал, что выполнил свой долг.

Кантор просто качал головой. Он был слишком робок, чтобы публично высказывать порицание. Но наедине ему хватило смелости предупредить отца:

«Не участвуй, сосед, не принимай участия! Это плохо и для тебя, и для Карла. То, что там делается, просто-напросто пародия, ирония, издевательство и глумление над вещами, святость которых никто не должен нарушать! И дети тем более никогда не должны видеть и слышать ничего подобного!»

Он был очень и очень прав.

Этот «Батцендорф», в котором можно было расплачиваться только Батценгельдом, просуществовал несколько лет, прошедших в замалчивании и строгой секретности, что создало еще более зловещий эффект.

Со временем «узы религиозной скромности» ослабли.

Каждую неделю происходило что-нибудь новое.

Мы, дети, с огромным интересом следили за глупостью взрослых, насмехаясь над ними и высмеивая их, хотя те и не подозревали об этом.

Так продолжалось до тех пор, пока в местную администрацию и церковное руководство не вошел новый здоровый состав, и Батцендорф упразднился сам по себе.

Никакой пользы все это никому не принесло. Это было болото, в котором оказались не только взрослые люди, но и мы, юные, где многим пришлось расстаться с детской невинностью, наивностью и чистотой.

Меньше вреда это принесло бездарным; на одаренных, однако, оно продолжало влиять и создавало те внутренние изменения, которые позже, проявившись, не могли сдерживаться.

«Кузница лжи» появилась несколько позже. Говоря о ней, я специально не называю имена. Я только хочу направить то, о чем говорю, против самого явления, но не против людей.

В Эрнсттале существовали молодые люди, необычайно одаренные способностями к сатире и с чувством юмора. Сами по себе очень вежливые и дружелюбные, они могли бы состояться при других, более значительных обстоятельствах, благодаря этому таланту, но тогда они застряли в мелочных отношениях и могли делать только мелкие и заурядные, часто тривиальные вещи. Было действительно обидно за них!

Один из них, возможно, самый предприимчивый и остроумный, пришел к хозяину дома и осмелился открыть магазин деликатесов в этом Эрнсттале, где было так мало вкуса и ресурсов для деликатесов, но, конечно, с реставрацией, потому что без этого было бы совершенно невозможно.

Эти изменения сначала никак не обозначались; но прежде всего пополнились теми, кого назвали кузнецом и хозяином. Почему? И хозяева, и завсегдатаи были повязаны. Хотя кто-то и мог заходить туда, ничего не замечая. Но внезапно его озаряло, совершенно неожиданно и с уверенностью, которой невозможно было сопротивляться. Это было «сделано», так это называлось. Его самая слабая сторона и самый сильный страх обнаруживались, и это прикрывалось хорошо продуманной ложью, в которую он должен был поверить, нравилось ему это или нет. Его смущала эта ложь, как бы он ни сопротивлялся ей и как бы сам не был умнее в десять или сто раз всех тех, кто решил поймать его.

Эта кузница лжи стала широко известна.

Тысячи незнакомцев приходили, чтобы зайти, и каждый, кто догадывался связаться с домовладельцем и его завсегдатаями, принимал участие в этом фарсе и уходил застыженный.

Обычных гостей разыгрывали легко.

Если кто-то просил стакан пива, ему подавали коньяк.

Если он хотел шнапса, ему подавали лимонад.

Если он хотел съесть маринованную сельдь, ему подавали картофель в кожуре с яблочным пюре.

И ведь никто не отказывался взять это и заплатить, потому что все знали, что потом наступит конфуз.

Важных гостей не подвергали таким обычно опасным шуткам. Их заставляли ждать.

«Оно еще должно дозреть», — говаривал лжец.

И все дожидались, ждали все, кем бы ни были и чего бы ни желали, неважно, образованные или нет, состоятельные или простые.

Часто были остроумные шутки, но всегда с оттенком пошлости, приземленности.

Одному гостю, который хотел побриться, сказали, что парикмахера нет на его рабочем месте, ведь он сидит рядом с ним. Но это был не парикмахер, а мастер-пекарь. Он намылил человека анилиновой водой и побрил его безо всякого возражения со стороны присутствующих. Побритый заплатил, а затем счастливо ушел, совершенно посинев. В течение нескольких недель его нельзя было рассматривать иначе, чем как наказание за утверждение в кузнице лжи, что он умнее всех и что никто не может его обмануть.

Другому гостю сказали, что сегодня утром его брат попал в аварию на ярмарке. Он подошел слишком близко к гигантскому органу и попал правой ногой в зубчатую передачу; в результате ему пришлось удалить ногу ниже колена. Мужчина вскочил, испугался и убежал, но очень скоро вернулся, смеясь, вместе со своим совершенно здоровым братом.

Господа из начальства тоже были очень рады время от времени пойти в кузницу лжи, но только когда они знали, что будут там одни и незамеченными. Они так шутили, развлекаясь, и часто только благодаря влиянию сеньора, ответственного за последствия разводок, часто слишком дерзких, обходилось без неприятных последствий.

Ибо, как и все, что исходит снизу, вещи постепенно деградировали. Шутки стали заурядными, они потеряли свое очарование. Они изжили себя. И каждый, кто приходил в кузницу лжи, считал, что ему разрешено лгать и вводить в заблуждение.

Призрак погас. То, что раньше было настоящим юмором, настоящим озорством, настоящими шутками и остротами, теперь превратилось в чушь, двусмысленность, обман, фальсификацию, неосторожные сплетни и ложь.

Кузница лжи исчезла. Здание сровняли с землей.

Но, к сожалению, последствия этой неуместной шутки не исчезли. Они существуют и сегодня. Они продолжают влиять.

Это была все та же трясина, болото, скрытое за ярко-зелеными влекущими цветами. От него страдала душа не только местная, но его миазмы распространились и по всей стране, и, к сожалению, к несчастью, я один из тех, кто очень сильно пострадал и до сих пор вынужден страдать. То, во что мои оппоненты осмелились превратить Карла Мая, кем я и являюсь в действительности, в самую лживую из всех карикатур, и даже проволокли меня как бандита с рынка и капитана грабителей через все газеты. Такое стало возможным по большей части именно благодаря кузнице лжи. Ее рядовые даже не беспокоились о том, что они со мной делали, когда продолжали поражать друг друга новостями и вымыслами о моих якобы приключениях и проступках.

Я еще вернусь к этому в другом месте, а здесь скажу коротко: то, что я должен был рассказать об этом обществе серых кардиналов, о «Батцендорфе» и «Люгеншмиде» — это всего лишь немногие краткие штрихи к положению в моем родном городе в то время.

Я мог бы расширить и углубить этот разбор, чтобы доказать, что это действительно была очень загрязненная почва, в которой моя душа была вынуждена пустить свои корни, но я с радостью и удовольствием воздержусь от подобного, потому что недавно к моему изумлению я увидел, как много там изменилось.

Долгое время я избегал родного города и продолжал бы избегать, если бы не судебное дело, которое заставило вернуться туда снова.

Я был приятно разочарован. Имею в виду не во внешнем смысле, а во внутреннем.

Я видел достаточно городов и мест; ничто уже не может меня ни удивить, ни огорчить. Так же, как сначала я пытаюсь познать душу каждый раз, встречая того, кто до сих пор был для меня незнакомцем — так же и с душой каждого нового места, где я оказываюсь.

А вот душа Хоэнштайн-Эрнстталя осталась прежней, я сразу это увидел; но она выпрямилась, она очистилась, она приняла другое, лучшее и более достойное выражение. У меня была возможность наблюдать за ними несколько дней, и могу сказать, что мне эти наблюдения понравились.

Я нашел разум там, где его раньше не было.

Я столкнулся с живым чувством справедливости, которое было уже не так легко обмануть, как прежде.