Моя жизнь и стремление. Автобиография

Ректор давал книг поменьше, чем кантор. Его любимым предметом была география. Ему принадлежали сотни географических и этнографических работ, которые он сделал доступными для моего отца. Я набросился на это сокровище с неподдельным энтузиазмом, и добрый джентльмен был только рад, без возражений.

Хотя он и мыслил со своей пастырской позиции, внутренне он был все-таки больше философом, чем теологом, и склонялся к более либеральному направлению. В его словах это выражалось меньше, чем в книгах, которыми он владел.

В это же время пастор открыл для меня свою библиотеку. Он ни в коем случае не был философом, но только и единственно теологом, не больше. Под ним я имею в виду не нашего старого доброго пастора, о котором я уже говорил, а его преемника, который сначала дал мне прочитать все свои трактаты, а затем добавил всевозможные пояснения, назидания и сочинения молодого Реденбахера, а также и других добрых людей.

Вот так и вышло, что с одной стороны, перед ректором Б. лежало восторженное описание исламского благочестия, и тут же рядом с другой стороны — отчет пастора о миссии, в котором были выражены горькие жалобы на явный упадок христианского милосердия.

В одной библиотеке я познакомился с Гумбольдтом, Бонпланом и всеми теми «великими», кто доверяют науке больше, чем религии, а в другой библиотеке — со всеми другими «великими», для кого религиозное откровение выше любого научного результата.

И ведь я не был взрослым, но доверчивым, очень наивным мальчиком; хотя еще глупее меня были те, кто позволил мне пасть и погрузиться в эти конфликты, не зная, что творят.

Все, что было в этих столь разных книгах, могло бы быть хорошим, истинно превосходным; но для меня это должно было стать в будущем ядом.

Но на самом деле все было еще хуже.

За частное обучение языкам, которые я теперь изучал, нужно было платить, и именно мне приходилось как-то зарабатывать эти деньги.

Мы подумали.

Для паба Хоэнштайна требовался умелый и надежный установщик кеглей.

Я подал заявку, и хотя у меня не было практики, я получил работу.

Я там заработал, конечно, много денег, но как! Через какие муки! И чем еще я пожертвовал ради этого!

Кегельбан был популярным, обустроенным и отапливаемым, так что в нем можно было находиться летом, зимой, да в любую погоду. Его посещали каждый день. Всегда толпились посетители.

Отныне у меня не оставалось и четверти часа в собственном распоряжении, особенно в воскресенье днем. Все начиналось сразу после церкви и длилось до позднего вечера.

Однако главным днем был понедельник, потому что это был день еженедельного рынка, когда сельские жители приезжали в город, чтобы продать свою продукцию, сделать покупки и, что не менее важно, поиграть в кегельбане. Но вот их стало пять, десять, потом двадцать, и в эти понедельники случалось, что мне приходилось работать с двенадцати часов дня до полуночи, не имея возможности отдохнуть и пяти минут.

Днем и вечером мне подавали бутерброд со стаканом вчерашнего разбавленного пива. Также случалось, что сострадательный официант заметив, что я уже на пределе, приносил мне стакан шнапса, чтобы взбодрить меня.

Дома я никогда не жаловался на чрезмерную физическую нагрузку, потому что видел необходимость в том, чтобы зарабатывать. Сумма, которую я собирал каждую неделю, была очень даже немаловажной. Я получал фиксированную почасовую плату и фиксированные проценты за каждого игрока, которому устанавливал кегли.

Если же не было игры, но была свободная ставка или даже рискованная, то эту плату удваивали или утраивали.

Бывали такие понедельники, когда я приносил домой больше двадцати грошей, но из-за усталости я еле поднимался в нашу квартиру.

Но какая польза от умствования? Ни малейшей, только вред.

Они пили только простое дешевое пиво, но особенно много шнапса.

Я покажу в другом месте, что мы здесь не имели дело с людьми, знающими или хотя бы представляющими себе, что значит внимание или деликатность. Все, что попадалось на язык, без колебаний выбалтывалось. Можно себе представить, что я там услышал!

Свернутая конусом трубочка действовала как слуховой аппарат. Каждое слово, сказанное игроками в начале игры, казалось отчетливым.

Все, что бабушка и мама создали во мне, включая кантора и ректора также, восставало против того, что я здесь слышал.

Было много грязи и много яда.

Не было такой сильной, совершенно здоровой бодрости, как у Z. например, в Верхней Баварии, но речь шла о людях, которые пришли из пагубной для души атмосферы своих ткацких мастерских прямо в промысел шнапсом, чтобы на несколько часов притвориться довольными.

Что же до меня, так это было не чем иным, как удовольствием пытки, по крайней мере, как физически, так и морально.

И все же в этом пабе был яд даже хуже, чем пиво, бренди и тому подобные гадости, а именно — выдача библиотечных книг, и все, что стояло за этим!

Я никогда не видел такого грязного, внутренне и внешне прямо — такого грубого, крайне опасного собрания книг, как это!

Это было чрезвычайно выгодно, потому что это было единственное место в двух городах. Ничего не покупалось. Единственное, что менялось со временем, так это переплеты становились все грязнее, а страницы — жирнее и истрепаннее.

Содержание снова и снова поглощалось читателями, и я должен, уважая истину, признаться к своему стыду, что, испробовав однажды, я тоже полностью погрузился в преисподнюю, которая обитала в этих томах.

Некоторые названия могут показать, кто и каким дьяволом был: Ринальдо Ринальдини, капитан грабителей, фон Вульпиус, зять Гете. Салло Саллини, знатный вождь разбойников. Химло Химлини, глава благотворительных грабителей. Пещера разбойников на Монте Визо. Беллини, замечательно редкостный бандит. Прекрасная невеста-разбойница или жертва несправедливого судьи. Башня голода или жестокость закона. Бруно фон Левенек, пожиратель священников. Ганс фон Хунсрюк или барон-разбойник как защитник бедных. Эмилия, обнесенная стеной монахиня. Бото фон Толленфельс, спаситель невинных. Невеста в высоком суде. Король как убийца. Грехи архиепископа и т. д. и т. п.

Как-то, когда я пришел устанавливать кегли, а игроков все еще не было, хозяин дал мне почитать одну из этих книг. Позже он сказал мне, что я могу читать их все бесплатно. И я читал; я пожирал их; прочел по три или четыре раза! Я взял ее домой. Я сидел все ночи, склонившись над ней со слезящимися, усталыми глазами. Отец не возражал.

Никто меня не предупредил, даже те, кто должны бы. Все прекрасно знали, что я читал; да я и не скрывал этого. И какой эффект это произвело!

Я и понятия не имел, что со мной происходит, что именно разрушилось во мне. Что те несколько опор, которые у меня, витающего в облаках мальчика, все еще оставались, теперь тоже рухнули, за исключением одной, а именно — моей веры в Бога и моего доверия к Нему.

Психология в настоящее время меняется. Все больше и больше начинают различать дух и душу. Кто-то пытается отличить их друг от друга, четко определить их, продемонстрировать их различия. Говорят, что человек — это не личность, а драма.

Если я и согласен с этим, то все-таки не должен путать то, что было у меня на уме, только начинающем проявляться, с тем, что затрагивало душу моего внутреннего ребенка.

Все прочтенное до сих пор, ничего, вообще ничего не принесло моей душе; только маленькая иллюзия произвела на него эффект, но какой эффект! Она выросла и превратилась из маленького уродца в огромное расплывчатое чудовище.

Мальчик с очень хорошим, добрым, возможно, необычным характером превратился в нечто невнятное, психически неопределенное, в котором уже и не осталось ничего реального, кроме его беспомощности.

И ведь ментально я был без дома, без юности, я цеплялся вверх лишь за упомянутую прочную, неразрываемую веревку и опирался на землю еще как-то лишь потому, что был скорее поэтичным, чем материалистичным, для Короля и Отечества, Закона и Справедливости.

Я испытывал уважение, пришедшее еще с тех времен, когда одиннадцать героических компаний Эрнсталля были сформированы, чтобы спасти находящегося в тяжелом положении монарха Саксонии и его правительство от крушения.

Но теперь я лишился и этой поддержки через чтение этой постыдной библиотеки.

Все вожаки разбойников, бандиты и бароны-разбойники, о которых я читал, были благородными людьми.

Тем, во что они превратились сейчас, они стали из-за злых людей, особенно несправедливых судьей и жестоких властей.

Они обладали истинным благочестием, горячим патриотизмом, безграничной доброжелательностью и сделали себя рыцарями и спасителями всех бедных, всех угнетенных и страждущих.

Они заставляли читателей восхищаться ими и приходить от них в восторг; но вот всех противников этих великолепных людей было необходимо презирать, особенно власти, постепенно теряющие свою силу.

Но главное — избыток жизни, активности и движения, царившее в этих книгах!

Что-то происходило с обеих сторон, что-то очень интересное, какое-то великое, серьезное, смелое деяние, достойное всяческого восхищения.

Но что же происходило во всех тех книгах, которые я изучал до этих пор?

Что приключилось в трактатах министра? В его скучных, бессмысленных ребяческих сочинениях?

А что же приключилось в очень хороших и полезных книгах ректора?

Были описаны большие, широкие и далекие страны, но ничего не происходило.

Изображались странные люди и народы, но они не действовали, они ничего не делали.

Это была всего лишь география, только география, не более того; не было никаких действий.

И только этнография, одна этнография; но куклы стояли на месте.

Это не был ни Бог, ни человек, ни дьявол, чтобы взять крест с веревками в руки и оживить безжизненные фигуры!

И все же есть тот, кто абсолютно точно требует этой стимуляции, и это — Читатель. И до самого верха все ведет к нему, потому что он один и есть тот, для кого написаны книги.

Душа читателя отворачивается от неподвижности, потому что для него это смерть.

Какое же богатство жизни в этой библиотеке! И какой ответ на особенности и потребности тех, кто берет в руки такую книгу! Как только во время чтения он чувствует желание, оно уже исполняется. И какая там замечательная, неизменная справедливость. Каждый хороший, порядочный человек, пусть он десять раз будет капитаном разбойников, будет полностью вознагражден. И каждый плохой человек, каждый грешник, будь он десять раз королем, генералом, епископом или прокурором, обязательно получает возмездие.

Это настоящая справедливость; это божественная справедливость!

Сколько бы Гете не написал стихов о славе и неизменности божественных и человеческих законов, он все равно неправ! Прав только его зять Вульпиус, потому что он написал Ринальдо Ринальдини!

Хуже всего в этом чтении было то, что оно попало в мое более позднее детство, в отрочество, когда все, что поселилось в моей душе, было впечатано навсегда.

К этому добавилась еще и моя врожденная наивность, в значительной степени сохранившаяся и до сих пор. Я верил в то, что читал, и мой отец, мать и сестры тоже верили в это. Только бабушка качала головой, и чем дольше, тем больше; но остальные не соглашались с ней.

В нашей бедности было очень приятно читать о «знатных» людях, которые то и дело раздавали богатства. То, что они раньше крали и отнимали эти богатства у других, было их личным делом, нас это не раздражало!

Когда мы читали, сколько нуждающихся людей поддержал и спас такой-то капитан-разбойник, мы радовались и представляли, как было бы хорошо, если бы такой Химло Химлини внезапно вошел бы сюда к нам через дверь с десятью тысячами новеньких талеров, бросив их горой на стол, посчитал бы их и сказал: «Это для вашего мальчика; он любит учиться и становится поэтом, и напишет пьесы!»

Последнее стало моим идеалом с тех пор, как я увидел «Фауста».

Должен признаться, что я не только читал эти скоропортящиеся книги, но читал их и вслух, сначала моим родителям, братьям и сестрам, а затем другим семьям, которые были без ума от них.

Невозможно сказать, какой бесконечный ущерб может нанести один такой бульварный роман. Все положительное утрачено, и в конечном итоге остается только бессильное отрицание.

Меняются понятия добра и зла, понимание законов и правовые концепции; ложь становится правдой, правда ложью.

Совесть умирает.

Различие между добром и злом становится все более ненадежным, что в конечном итоге приводит к восхищению запретными поступками, которые, оказывается, приносят благо.

Но это не значит, что вы достигли самого дна бездны, скорее, она спускается все ниже, глубже и дальше вниз, вплоть до крайней преступности.

Это было в то время, когда нужно было определить, что со мной будет после конфирмации.

Я так хотел пойти в среднюю школу, а затем в университет.

Но для этого не хватало не более, чем всех средств.

Мне пришлось пройти долгий путь к моим целям и, вот, я добрался до учителя начальной школы.

Но и для этого мы были слишком бедны. Мы искали помощи.

Купец Фридрих Вильгельм Лайриц, однофамилец с городским судьей, но не родственник ему, был очень богатым и очень набожным человеком. Никто еще не мог сказать, что кто-нибудь получил от него помощь, но зато он никогда не пропускал церковные службы, любил поговорить о гуманности, о благотворительности и также был нашим крестным.

Мы все выяснили и стали считать.

Если бы мы работали, как следует, должным образом копили, разумно голодали, и я не тратил бы ни копейки на семинарию без надобности, нам потребовалась бы только субсидия в размере от пяти до десяти талеров в год.

Мы так рассчитали. Это, конечно, вряд ли; но мы так верили.

Мои родители никогда не брали в долг ни гроша; теперь они решили взять в займы ради любви ко мне.

Мать пошла к мистеру Лайрицу.

Он сел в кресло, сложил руки и выслушал ее просьбу.

Она все описала ему и попросила взаймы пять талеров, но не сейчас, а тогда, когда они нам понадобятся, то есть когда я сдам вступительный экзамен.

Но до этого времени оставалось очень-очень много времени.

Тогда он ответил, недолго думая:

«Дорогая моя фрау, я крестный отец, это правда, я богат, а ты бедна, очень бедна. Но у вас тот же самый Бог, что и у меня, и как Он помогал мне до сих пор, так же Он поможет и вам. У меня есть тоже дети, как и у вас, и я должен о них заботиться. Так что я не могу одолжить вам пять талеров. Но ступай домой и усердно молись в уверенности, что в нужное время ты обязательно найдешь кого-нибудь, кто их получит и отдаст тебе!»

Это было вечером. Я сидел и читал в одиночестве книгу о грабителе.

Мать пришла домой и рассказала мне, что сказал мистер Лайриц.

Она больше плакала от негодования на такое благочестие, чем от самого отказа: отец долго сидел неподвижно; затем встал и ушел.

Но у двери он сказал:

«Мы больше не будем даже и пытаться просить! Карл поступит в семинарию. И если я должен работать до кровавых мозолей, то так тому и быть».

После того, как он ушел, мы долго и печально сидели вместе.

Потом мы легли спать.

Но я не спал, я проснулся. Я искал выход. Я изо всех сил пытался найти решение.

Книга, которую я прочитал, называлась «Логово разбойника на Сьерра-Морена или ангел всех страждущих».

Когда отец пришел домой и заснул, я встал с постели, выскользнул из комнаты и оделся.

Тогда же я написал записку: