Помоги проекту - поделись книгой:
И на другой день отправился Омардада совершать намаз к морю. На этот раз там оказался мальчишка лет двенадцати. Увидев увлеченного молитвой пожилого горца, мальчик принялся гримасничать. Видя, что старик не обращает внимания на его ужимки, шалун нахлобучил себе на голову шапку Омардады, опоясался кинжалом. Омардада и тогда не посмотрел на него. Мальчик танцевал и строил рожи. Окончив намаз, Омардада не увидел своих вещей — вместе с юным озорником они исчезли, будто в море канули…
Вот и сегодня мама, хотя и очень торопилась, не отвлекала Омардаду от молитвы — знала, что это ни к чему не приведет.
Наконец Омардада поднялся с колен, оставив в земле две глубокие вмятины, и подошел к мешку с семенами. Он брал зерна пшеницы, пересыпал их в ладонях, пристраивая против солнца, как бы стараясь увидеть сердцевину. Одно зернышко он раскусил и, поднеся к глазам, удовлетворенно пробормотал:
— О радость, зерна-то какие! Если чужой увидит — сглазить может. Дай бог, чтобы из одного зерна родилась тысяча, чтобы стебель был стройным, подобно Парихан, а каждое зернышко полным, как Умагани.
Последние его слова относились к низенькой толстенькой нашей соседке.
Следом за Омардадой мама подняла руку к небу.
— Пусть земля будет сыта небесной благодатью, а люди сыты щедростью земли… Пусть летом спорится работа, а зимою пекутся в печи хлебы!
Мне было интересно наблюдать за мамой и Омардадой, но торжественный обряд внезапно прервался. Мчась к нашей делянке, соседский мальчик громко кричал:
— Тетя Парихан, дядя Ахмед велел вам сказать, что он едет в командировку! Несите ему вещи прямо в крепость! Он там вас ждет…
Глаза мамы сразу потускнели.
В середине ночи нас разбудил громкий стук. Набросив на плечи платок, мама подошла к двери, но никак не могла ее открыть.
— Парихан, а Парихан! Вы спите? — донесся с веранды голос Омардады.
— Это ты, Омардада! Я до смерти испугалась.
— А чего тебе бояться? Что одному испытать предстоит, другому не суждено. Ты только посмотри, какая ночь!
— От тебя, Омардада, ни ночью, ни днем нет покоя… Что ты за человек! — говорила мама, безуспешно пытаясь открыть дверь.
— Какие вы все толстокожие и глухие! Не слышите, что ли, дождь! Как раз вовремя послали его небеса на землю…
— Теперь, наверное, до утра будешь дождем восхищаться! — проговорила мама, наконец распахнув дверь. — Боюсь, что Ахмед промокнет, он ведь не взял с собою бурки.
— Ахмед еще молод, не знает, что нельзя полагаться на ясный день. Хоть и печет солнце, а бурку надо к седлу приторочить.
— Я сама виновата, не напомнила… А теперь попадет Ахмед под дождь…
— Если, конечно, он стоит под открытым небом, — засмеялся Омардада. — Будь спокойна. Ахмед давно уже спит на постели кунака и видит во сне свою Парихан. А я вот пришел поделиться радостью и вижу — все женщины одинаковы. Дома меня Халун поругала сквозь сон, и у тебя на уме не будущий урожай, а Ахмед.
Голос Омардады начал удаляться — старик спускался по лестнице.
Было слышно, как он хлюпал по размокшей земле, с шумом открыл ворота и снова захлопнул…
Ясное утро предвещало безоблачный день. Я открыла дверь, и в лицо хлынула горьковатая свежесть напоенной дождем земли. Солнце только всходило и, как бы опираясь на хребет Акаро, окидывало взглядом зеленеющие межи, распаханные делянки, прислушивалось к радостному щебетанью птиц… Меня охватило такое ощущение счастья, что я чуть не задохнулась… Кто мог знать, что этот сверкающий день станет черным для нашей семьи?!
…В ворота громко застучали. Мама доила корову и замешкалась, я растерялась, и ранний гость не стал ждать. Сослуживец моего отца — сын Хуризадай — Нурулаг перемахнул через наш каменный забор. Шапка у Нурулага была надвинута до бровей, он прятал глаза и от меня и от быстро подошедшей матери. Нурулаг был невысок, а в то утро показался мне вросшим в землю.
— Нурулаг, почему ты так рано? — с каким-то отчаянием выкрикнула мама. — Говори, где Ахмед?
— Парихан… — начал Нурулаг и замолк.
— Говори скорее, у меня разорвется сердце!
— Ночью оступилась лошадь, — бормотал Нурулаг. — У Ахмеда… Ахмед вывихнул ногу…
— Оступилась лошадь? — мама уронила полный кувшин; я со странным вниманием наблюдала, как на земле один за другим лопались пузырьки молочной иены.
— Я видела сон, — громко заговорила мама. — Я знала…
— Папа! — крикнула я.
— Папа! Папа! — повторяла моя сестренка Нажабат, выбежавшая из дома.
— Парихан, подожди, ничего страшного нет, — старался успокоить мать вконец растерявшийся Нурулаг.
— Нет! Если бы Ахмед был жив, он бы пришел, он бы приполз сам. Ахмед убит! — мать бросилась на улицу, но у ворот ее задержали — там собрался народ. — Люди добрые, скажите мне, где он? Что с ним? Я знаю — его убили. Кто его убил?
Скоро к нашему двору сбежался весь аул. Маму взяли под руки, куда-то повели. Я осталась с младшими сестрами. Испуганная криками всегда спокойной матери, еще не все понимая, я не знала, за что взяться. Сердце вздрагивало, казалось, тугой обруч опоясал мое тело. Без цели, без смысла я то и дело выбегала на улицу. Заплакала в люльке трехмесячная Асият. Я решила напоить ее молоком, но руки дрожали, молоко не попадало в рот сестренке.
Испуганная Нажабат ходила за мной по пятам. Как прошел этот день, я не помню…
Когда солнце стало клониться к закату, я услышала душераздирающие крики. В дом к нам вошли соседи, знакомые. Кто-то взял Асият из люльки. Я увидела маму, на ее голове, скрывая волосы, был повязан черный платок, по лицу текли слезы. Она кулаками била себя в грудь, ногтями царапала лицо. Я не могла пробиться к ней — ее окружили кричащие, плачущие женщины.
— Пойди, маленькая, поиграй с детьми! — жалостливо сказала мне соседка.
И тут во дворе я увидела Омардаду. Он стоял у ворот и горько плакал, как ребенок.
К нашему дому с шумом подъехала серая легковая машина. На ней иногда отец возвращался с работы. Толпа, собравшаяся у нас в доме и во дворе, бросилась за ворота. И я отчетливо увидела сидевшего между двумя незнакомыми людьми моего отца со странно поникшей головой.
— Папа! — крикнула я. — Папа! Вот мой папа! Он живой! Он приехал! Мой папа не умер!
— Папа заболел, мы сейчас внесем его в дом, — мягко сказал один из незнакомых мне мужчин.
Отца положили на черную бурку. Меня потрясла белизна его лица, я заметила в уголке губ и на черных усах запекшуюся кровь, синяки вокруг полуоткрытых глаз… Не помня себя, побежала я за распластанной в руках людей черной буркой.
— Ахмед! Ахмед! Кто тебя убил? — громко причитала мама. — У кого поднялась рука? Разве у тебя был враг? Посмотрите, он весь насквозь промок. Ведь он уехал из дому без бурки! Пусть умрет вместе с тобой твоя подруга, которая не пришла тебе на помощь!
Припав к неподвижному телу отца, она причитала, захлебываясь слезами.
— Лошадь споткнулась в темноте. Он погиб не от чужой руки, — говорили маме соседи.
Но что могло утешить вдову?
II
Говорят, для родных умершего нет ничего тяжелее первой ночи, наступившей после страшного дня. И правда: эти мрачные темные часы я никогда не забуду.
Халун привела меня к себе, когда совсем стемнело. Добрая женщина уговорила меня выпить парного молока, поесть остывших галушек. Молоко застревало в горле, галушки проходили, как через рану.
Темный, старинной постройки дом Омардады, бывать в котором я прежде так любила, на этот раз давил меня своим низким потолком, обжигал холодом. Халун молча хлопотала по хозяйству. Люди про нее говорили, что она очень разумная, спокойная, сдержанная.
— Как уживаются друг с другом стоячее озеро и бурная река? — говорили про Халун и Омардаду люди.
— От бурной реки любое озеро встревожится, а мое всегда спокойно. Мое озеро, наверное, океан! — смеялся сам Омардада.
И сегодня, в горе, Халун молчалива. Однако уронила кувшин с водой и разбила его. Сильно ударилась ногой о стул.
— Такого дня еще не было в моей жизни, — вдруг проговорила она, расстилая мне постель, — ложись, Патимат. Спи спокойно, маленькие дети ни о чем не должны думать.
Чтобы мне было легче, она села рядом, но я не могла уснуть. Когда Халун смотрела на меня, я притворялась спящей, но лежать с закрытыми глазами мне было трудно. Наконец Халун поверила, что я заснула, вышла за дверь. Я знала, что она идет к нам. Страх, горе, жалость сжимали мне горло. Плакать я не могла. Все кружилось перед глазами. Я видела живого отца, спокойную счастливую мать — самую красивую, самую стройную, самую дорогую.
Ни у кого не было кос длиннее, чем у нее, лица белей, нежней румянца. Высокая, статная фигура, гордый, тонкий профиль, сросшиеся брови придавали ей величавость. Но как смягчали эту кажущуюся суровость выбивавшиеся на высокий лоб крутые кудри! Как ласково сияли навстречу всему доброму огромные серые глаза!
Когда-то мать рассказывала при мне историю своего замужества. Взрослые думали, что я еще мала, ничего не понимаю, и говорили откровенно.
Семья моего деда Хамзата жила безбедно, но благосостояние пришло не сразу. Родители мамы наживали его многолетним, упорным трудом. Оба души не чаяли в дочери.
Многим нравилась Парихан. Юноши из самых богатых семей состязались друг с другом, стараясь завоевать ее любовь. Особенно добивался ее расположения Жамал — его отец был богаче всех в ауле. Ухаживания Жамала одобряли мамины родители. Но сама она думала только об Ахмеде. Ахмед был беден и понимал, как мало он значит для состоятельного Хамзата.
Отец Ахмеда — Абдула был рабом своих прихотей, не заботился о детях. Бездумно продавал он нужные в хозяйстве вещи, без всякого сожаления расстался с землей. Абдула легко увлекался: в детстве у Ахмеда сменились три мачехи.
— Которая из них лучшая? — спрашивали любопытные мальчика.
— Одна лучше другой, — отвечал он с невеселой улыбкой.
Ахмед, чтобы прокормиться, брался за всякую работу. Работал много, а жилось ему трудно: это были первые годы после революции — у кулаков еще оставались и сила и богатство.
Как-то в ауле играли пышную свадьбу — женился друг Жамала. Многие были приглашены. Весь аул вышел полюбоваться на молодых. Ахмед залез на крышу чужого дома, но глаза его не следили за женихом и невестой, он искал среди гостей Парихан. Жамал со своего крыльца тоже смотрел только на нее. Он перехватывал ласковые взгляды своей избранницы, обращенные к Ахмеду. И вдруг, удивив всех своей ловкостью, Жамал прыгнул с крыльца прямо в круг танцующих. Плясал он страстно, лихо, красиво. Жамал приблизился к Парихан и протянул ей палочку.
— Иди, потанцуй с ним, — сказала подруга, подтолкнув опустившую глаза девушку.
— Я его ненавижу, — прошептала та.
— На свадьбе надо танцевать со всеми или ни с кем.
Глянув на помрачневшего Ахмеда, Жамал положил на голову Парихан сторублевую бумажку, вынул из кармана другую, насыпал в нее из парчового кисета табаку, свернул цигарку и закурил. Это был вызов богатого Жамала бедняку Ахмеду.
Ахмед незаметно ушел с праздника. А через несколько дней весь аул гудел, как потревоженный пчелиный улей, — из уст в уста передавалась весть: Жамал послал богатый калым за Парихан. Услышав об этом, Ахмед покинул родной аул. Никто не знал, куда он исчез. Да, казалось, и мало кто о нем думал. Кому Ахмед был нужен? Отцу, который жил в другом ауле с новой женой? Очередной озлобленной мачехе, оставшейся в нашем ауле с ребенком на руках? О его судьбе хотела узнать Парихан, но кого могла она спросить?
Девушка решила, что ошибалась, — Ахмед ее никогда не любил, иначе не уехал бы так внезапно… Ей оставалось скрывать свое горе и забыть об Ахмеде.
Однажды утром, когда Парихан шла за водой, она услышала разговор двух женщин — они нарочно говорили громко, как показалось Парихан.
— Ты знаешь, в Махачкале организован полк, — рассказывала одна. — В этот полк поступил Ахмед. Омардада ездил в город, видел Ахмеда, говорит, что он стал настоящим красавцем джигитом.
— А когда он не был красавцем и джигитом? — затараторила другая. — Одна у Ахмеда была беда — бедность! А наши девушки выходят замуж не за человека, а за богатство!
— Конечно, им ведь важно, чтобы снаружи сверкало! Начистишь медный звонок — будет как золотой, время пройдет — потемнеет.
Парихан казалось, что земля под ней ходит ходуном — с трудом вернулась домой и вскоре занедужила. Несколько раз откладывали ее свадьбу с Жамалом. Не жалели опечаленные родители денег для единственной дочки — каких только лекарей не приглашали они к Парихан! Немало попила она разных отваров из цветов и трав. Но ей не становилось лучше. Она худела и бледнела… Никто не мог определить болезни Парихан, она одна ее знала. В мечтах она не раз видела незнакомый город, Ахмеда, быстро мчавшегося на огненном коне…
«Если бы еще хоть разок посмотреть на него», — с грустью думала девушка.
Печальная, унылая, брела она однажды по полю. Вышла на дорогу, ее обогнали двое мужчин, и вдруг один из них сказал другому:
— Полк по дороге в Ботлих остановился в крепости…
Давно не видели жители аула Парихан такой веселой, приветливой, нарядной. Она бежала от аула к крепости, и ей самой чудилось, что ноги ее не касаются земли. И вдруг во всаднике, скакавшем ей навстречу, Парихан узнала Ахмеда.
— Счастливого пути, Парихан, куда собралась? — Ахмед спрыгнул с коня.
Парихан не поверила своим глазам и не сразу ответила. Перед ней стоял совсем не прежний робкий Ахмед. Ей протягивал руку уверенный в себе, решительный джигит в ладно пригнанной военной одежде.
— С приездом, Ахмед! — наконец вымолвила Парихан. — Я… я иду в крепость за сахаром.
— Я пойду вместе с тобой, — сказал он, ведя на поводу своего коня.
— А разве ты не в аул?
— Теперь у меня там нет никакого дела, — усмехаясь, ответил Ахмед.
— Значит, я помогла тебе вдвое сократить дорогу, — лукаво заметила Парихан.
— Я был бы счастлив, если бы ты всегда помогала мне в жизни.
— Твои мысли, Ахмед, для меня под замком! Откуда я знаю, как и чем я смогу тебе помочь?
— Птица не вылетает из гнезда, если знает, что встретит грозу!
— Но после грозы солнце светит ярче!
— Я могу только мечтать. Но боюсь, что мечты мои не сбудутся… Я бездомный и бедный человек.
— А мне, Ахмед, ничего не нужно.
— Парихан, ты ответишь откровенно на мой вопрос?
Поделиться книгой: