Родники рождаются в горах

— Я вспомнила день, когда ты пахал эту делянку…

— Один раз, что ли, доченька, я ее распахивал?

— Нет, много, много раз, Омардада! А помнишь, в тот год, когда я пошла в школу, ты на ней посеял лен.

— Да, да, посеял лен, — подтвердил он, задумчиво поглаживая бороду. — Вокруг не найдешь ни одного клочка земли, который мне не приходилось бы распахивать дважды, а то и трижды!.. «Была и у меня молодость, хоть ногу сломал, не хромал я», — запел он тихонько и пошел к аулу.

Я стояла у делянки. Этот участок земли мы когда-то получили от колхоза. А потом мама сказала, что мы не сможем его обработать, и вернула в колхоз. С этим уголком многие годы у меня были связаны и печали и радости. Нет, не землю, вывернутую трактором, видела я теперь. Сквозь ровные борозды проступало испещренное морщинами любимое лицо матери, потом оно постепенно отступило, и передо мной возник ее прежний облик. Вот она, молодая, здоровая… На белой гладкой коже выступили капельки пота. Из-под цветастой шали выбились черные кудрявые волосы. Мама стоит среди созревших колосьев и смотрит вверх. В ее огромных серых глазах испуг: по небу ползут черные тучи — не было бы грозы!

Мои мысли бегут, как горные потоки после бурного дождя. Не только хорошее вспомнилось мне… Прошлое проходит без прикрас, таким, каким оно было. Годы не бежали так легко и быстро, как теперь бегут воспоминания. Сколько раз смелые мечты заставляли меня взмахнуть крыльями! И сколько раз, обломав еще не окрепшие крылья, я падала в пыль. И моя мать, стряхнув эту пыль, поднимала меня, — так птенца, выпавшего из гнезда, поднимает птица.

И вот сегодня, как и в прошлом году, я стою у делянки рядом с кладбищем. Опять звенят песни, гудит трактор. Только нет рядом со мной моего старого друга, и первую борозду пропахать суждено в этом году Тажудину. Он положил на камень большой кусок грудинки, рядом поставил кувшин бузы… На меня сыплет слезы цветущая яблоня… О ком ты грустишь? Я тоже помню его…

Эта делянка словно брошка на груди у скалы! Я гляжу на небольшой уголок земли, и передо мною проходит прошлое нашего аула… Моя мать — обыкновенная женщина… Извилистым был ее жизненный путь, как извилиста каменистая тропинка, то взбирающаяся в гору, то сбегающая вниз, то петляющая между скалами. Где начало этого пути? Не знаю твердо, но мне кажется, что он начинается с маленького клочка родной земли, с этой делянки… Пойдемте, дорогой читатель, вместе со мною и поищем мое потерянное здесь детство…

В очаге потрескивал рассыпающийся от сухости прошлогодний кизяк. Заплясали язычки синего пламени, в комнате запахло поздним летом.

Мама готовила ужин. Склонившись над доской, она просеивала муку, и при каждом резком движении черные косы ее касались пола… Заскрипели открывающиеся ворота. Мама быстро повернулась к двери. Лицо ее, кое-где испачканное мукой, просияло.

— По-моему, это Омардада, — сказала она, улыбаясь своим мыслям.

— Его время еще не наступило, — со смехом возразил отец. — Он скорее всего явится в полночь и скажет: «Как вы рано легли!»

— Говорю тебе, что Омардада. Только он с таким грохотом открывает ворота, — настаивала мать.

На пороге действительно вырос Омардада.

— Богатым будешь, — пошутила мать. — Мы о тебе только что говорили.

— И теперь вы скажете, что я вас разбудил? — спросил он, весело прищуривая и без того узкие глаза.

— Омардада, возьми меня к себе сегодня! — попросила Нажабат — моя младшая сестра.

— Нет, сегодня моя очередь! — закричала я и бросилась к Омардаде.

— Ну, довольно! Если вы будете так надоедать, Омардада больше к нам никогда не придет, — проговорила мама. Она, стараясь не насорить мукой, вытирала руки влажной тряпочкой.

— Ты приглашаешь нас отпраздновать окончание сева? — усмехаясь, спросил отец. — Что затевает щедрая Халун?

Омардада не спеша снял свою лохматую шапку и потряс ею. На пол с легким шумом посыпались засохшие комочки земли.

Мать с улыбкой посматривала то на запорошенный пол, то на смеющегося отца.

— Недурно у вас получается, — притворно нахмурился Омардада, — я наработался, да еще и приглашать вас должен!

— Ну а как же, ты ведь сев закончил, — не унимался отец.

— Я-то закончил, а ты вот и не начинал, — сказал Омардада, оставаясь внешне серьезным. — Ну, мне некогда шутки шутить! Покажите, все ли у вас готово к завтрашнему утру.

— Видно, что перед приходом к нам ты впрок намотал на ус сердитые слова…

— Лучше сегодня ссориться, чем завтра драться. Если до восхода солнца не начну пахать, буду считать день пропавшим. Все должно быть к утру готово!

— Не хочешь ли пельменей с крапивой? — прервала мама Омардаду, подавая дымящуюся миску.

— Если с крапивой, то надо попробовать! Но, знаешь, Парихан, я еще ем как в старину. Со столом мы с Халун пока не подружились! — Омардада сел прямо на пол, подложив под себя маленькую подушечку. — Нет ли у вас деревянной?.. — с этими словами он вернул маме металлическую вилку.

Мама слегка покраснела.

— Было много деревянных, да дети растеряли, — она отошла в глубь комнаты. — Вот одну нашла, Омардада!

— Клянусь аллахом, хоть через крышу сыпь вам золото, и то не хватит! Немедоносные вы пчелы! А ведь так удачно нашли друг друга! — покачав головой и трижды произнеся «бисмиллах», он принялся за пельмени. Но пока Омардада ел, всюду успевали его глаза. — Смотрите, сколько у вас в углах на потолке сырости! Ведь я вам говорил — оставьте отверстия в стенах! Да и окна вы, видно, не часто открываете!

Отец и мать, сидя с нами за столом, помалкивали, как провинившиеся дети. Но оказалось, что Омардада только начал свои наставления. Продолжение последовало после ужина. Трижды проведя ладонями по лицу, Омардада сказал «алхамдулиллах»[2] и поднялся на ноги.

— Ну, показывайте инвентарь и семена. Лучше один раз посмотреть, чем тысячу раз услышать!

— Потерял к нам доверие, Омардада, — сказала мама.

— Кто летом увидел змею, зимой боится бельевой веревки. Вы однажды меня подвели!..

Все вышли во двор: первым Омардада, за ним — папа и мама, в хвосте мы — дети. Старик посмотрел вверх. На ясном, темно-синем небе загорелись звезды, висел месяц, как удивленная бровь.

— Дай бог, чтобы молодой месяц принес радость и счастье, — проговорил Омардада. — Пусть в меру солнце посылает тепла, пусть небо вдоволь напитает землю дождем! Пусть несет он с собой для нас трудолюбие и силы для работы. Пусть потеряет он наши болезни и несчастья на дороге!

— Аминь! — сказала мать.

— Аминь! Аминь! — повторяли и мы.

— У нас, Омардада, посмотри, все готово, — бодрым голосом начал отец. — Вот ярмо, видишь?

— Ярмо? Это вы приготовили? — удивился Омардада. — Слово даю, еще на корабле Нуха во времена потопа плавало это ярмо! И, как голова медного Мустафы, в десяти местах перевязано! Что же вы мне прикажете делать — работать на поле или через каждую борозду исправлять никуда не годное ярмо?!

— Откуда же нам взять такое, какое тебе понравится? — спросил отец.

— Откуда люди достают, — ответил Омардада. — У того, кто собрался обедать, должна быть припасена ложка!

— Дважды мы подготавливались, но все куда-то девается!

— Раздавать надо поменьше! По чужим дворам валяется ваш инвентарь! Нет у вас любви к хозяйству! Что поделаешь, идем со мной, придется вам свое отдать…

— Ну зачем, спрашивается, сейчас перетаскивать, — вмешалась мама. — Завтра и возьмем.

— Откуда утром семена нести будешь, оттуда и инвентарь выносить надо, — строго отвечал Омардада. — А ты насчет быков вопрос с бригадиром разрешил?

— Что ж тут решать? Я еще вчера поговорил…

— Теперь все пропало! — воскликнул Омардада. — Вы что ж, думаете, у колхозного бригадира, кроме как о вас, и забот нету? Беги к нему сейчас же и проси двух быков: бурого и черного…

У отца был такой вид, будто его палкой по голове ударили. Но он промолчал и послушно зашагал к воротам.

…На рассвете меня разбудили голос отца и отчаянный писк ласточек. Босиком я выбежала на веранду, где стояла мама, и увидела у ворот Омардаду.

— Единственное, что мне у вас нравится: рано встаете, — говорил он, улыбаясь.

— Так ведь недаром мой муж Ахмед — твой племянник, — заметила мама.

— Кто весною рано встает, тому овца приносит овец-двойняшек, — начал Омардада свои поучения. — С рассветом бог посылает на землю благодать. А где быки?

— В хлеву, где же им быть?

— Ведите их скорее! — Омардада взвалил на плечи плуг, взял в руки ярмо.

— Сейчас, сейчас, — торопливо сказала мама. — Провожу Ахмеда на работу и приду! — Она вернулась в дом.

— Без твоего провожания он может отправиться! — добродушно проворчал Омардада.

Когда старик собирался на работу, его охватывало подлинное вдохновение. Он даже улыбался своим мыслям в эти минуты. И сейчас на губах у него играла улыбка. Он быстро зашагал от нашего дома. Обернулся на ходу:

— Парихан!

— Мама, тебя зовет Омардада! — бросилась я в дом.

Мать и отец стояли посреди комнаты, отец гладил маму по густым блестящим волосам, а она, положив голову ему на грудь, чему-то улыбалась. Я остановилась на пороге, но, неловко взмахнув рукой, уронила с полки книжку. Мама вздрогнула:

— Что? Омардада зовет? Ох, наверное, сердится. — Она накинула платок на голову и взялась за мешок с семенами.

Отец схватил меня на руки, подбросил к потолку, поцеловал.

— Ахмед, хоть сегодня приходи пораньше, — попросила мать.

— Приду, когда смогу! — ответил он, смягчая ласковым тоном смысл слов.

— Парихан! — снова донесся крик Омардады.

Мать поспешно вышла. Я с кувшинчиком в руках побежала следом. Мы нагнали Омардаду у самого края аула. Вдруг старик круто повернулся и зашагал обратно.

— Почему ты возвращаешься? — спросила я Омардаду, глядя на застывшую от удивления маму. — Разве ты не будешь пахать сегодня?

— Подожди, — ответил Омардада. — Я таких людей встретил, что даже самое малое дело нельзя начинать — не будет удачи. А уж с пахотой-то придется повременить! Подождать надо! — пояснил он и бросил на землю плуг и ярмо. Нагнулся, поднял два камушка и положил в рот. — А ты, Патимат, подожди у ворот…

Что ж поделаешь! Таков Омардада. Он верил в приметы! Особенно не любил он встречаться с Хуризадай. Каждый день мы слышали от Омардады об этой женщине что-нибудь новое: то она сглазила кого-то, то после того, как он встретил ее по пути в поле, сломался плуг.

Особенно убедился Омардада в зловредстве Хуризадай, когда в ауле свирепствовал сыпной тиф. В солнечный летний день Халун, сидя на веранде, расчесывала волосы. Хуризадай зашла к ним в дом и попросила у Омардады ишака, чтобы отвезти зерно на мельницу. В тот же вечер Халун тяжело заболела, и ей отрезали ее прекрасные косы. «Это Хуризадай жену сглазила», — утверждал Омардада, и никто не мог его разубедить…

Острый и нежный, чуть сыроватый весенний воздух и запахи пробуждающейся земли щекотали горло. Солнечные лучи, ударяясь о вершину горы Акаро, ломались, рассыпались золотыми брызгами…

Омардада оглянулся, снял и бросил на межу чарыки, засучил выше колен штаны из грубого домотканого сукна, дважды провел ладонями по волосатым рукам, будто проверяя их готовность к работе. Я и не заметила, как он пошел за плугом, всей силой могучего тела налегая на него. Широко расставляя ступни со слегка искривленными пальцами, шагал он по свежей, только что проложенной борозде.

Я бежала следом и, разгребая палкой землю, искала квали[3].

— Отбрасывай в сторону вот это! — крикнул Омардада, показывая на разрезанные плугом корешки трав.

— А зачем? — недовольно спросила я.

— Чтобы сорняки снова не укрепились в земле, да и быкам будет угощение.

К полудню делянка была уже распахана. У межи мерно похрустывали быки — перемалывали зубами собранные мной корешки. Мама уже не раз приглашала Омардаду поесть, но он все ходил с киркой по борозде, разбивал комья, выбирал камни.

Наконец, дойдя до межи, он распрямился и громко сказал:

— Ну что ж, Парихан, пора и перекусить! — Он сел прямо против солнца. На его бороде, на руках — пыль. Мама подошла к нему, протянула миску с чудой[4]. Он отряхнул землю с рук.

Я, набегавшись по полю, проголодалась и жадно потянулась к еде. Но Омардада легонько стукнул меня по руке. Не понимая, я смотрела на него и на маму.

— Перед тем как взять еду в руки, скажи «бисмиллах», — торжественно произнес Омардада, — научись уважать людской труд и святость хлеба, который родит земля.

Поев, Омардада залпом выпил воду из кувшина, возблагодарил аллаха и поднялся. Прищурив один глаз, он посмотрел на собственную тень, как бы прикидывая ее длину.

— Прежде чем сеять, я помолюсь, — пробормотал старый пахарь.

— О, а я забыла принести воды для намаза, — сказала мама. — Патимат, сбегай к роднику!

— Не надо! Времени осталось мало, я и так обойдусь. — Омардада, как воду, зачерпнул в пригоршни рыхлой земли и начал протирать лицо, руки, ноги. Земля застревала в грубых трещинах рук, в морщинах лица.

— Разве землей можно умываться? — удивилась я.

— Если нет поблизости воды, можно, дочка. Нет в этом мире ничего чище земли.

Мать нетерпеливо посматривала на старика — она хотела поскорее закончить работу и вернуться домой к приходу отца. Но Омардада совершал намаз. Он был верен своим привычкам — хоть помчись на него бурный поток, старик не прервет молитвы, не отложит намаза.

Рассказывают, как однажды ему пришлось совершать намаз в городе. Он стал молиться на берегу моря, положив рядом с собою праздничную одежду: сапоги, каракулевую шапку и пояс с кинжалом, украшенным серебром. К нему подошел незнакомый старик, по виду горожанин, и, удивленно посмотрев на Омардаду, спросил:

— Эй, горец, ты почему не в ту сторону смотришь? Что ты, не можешь отличить запад от востока?

Но Омардада даже и бровью не повел — продолжал молиться. Тогда старик, решив, что Омардада его не понимает, обратился к нему по-кумыкски. Омардада оставался невозмутимым. Незнакомец пытался жестами передать смысл своих слов. Омардада продолжал совершать намаз. Старик пожал плечами и отправился восвояси.

Окончив молитву, Омардада побежал за незнакомцем и преградил ему дорогу.

— Послушай, — сказал он, — я не солнцу молюсь, а богу, и если он есть, ему скорее всего безразлично, в какую сторону кладу я поклоны.

Удивленный горожанин махнул рукой и пошел своей дорогой.