Первый космонавт

— Опасения оказались напрасными, встретили мы его как родного, — улыбнулась приятным воспоминаниям Антонина Савельевна. — Мы показали ему столицу. Сводили в Третьяковскую галерею, в цирк. А затем я отвезла его в Люберцы на завод сельскохозяйственных машин. Там в ремесленное училище набирали мальчишек. Юра решил учиться на токаря или слесаря. А оказалось, что на слесарное и токарное отделения берут только с семилетним образованием. Пошли к директору.

— Не горюй, парень, — обнадежил директор ремесленного училища, — возьмем тебя в литейщики…

Экзамены были нетрудные. Юрию выдали первую в жизни форменную одежду: фуражку с рабочей эмблемой на околыше, суконную гимнастерку, брюки навыпуск, ботинки, шинель, ремень с железной пряжкой.

Оглядев себя в зеркало, Юра сказал:

— Как солдат.

Я поправила его:

— Хватай выше, как офицер!

На последние деньги он сфотографировался и послал карточки домой.

На крыльцо, обдуваемое полевым ветром, вышел Юрий Алексеевич. Он слышал последнюю фразу двоюродной сестры.

— Хотите расскажу, как зародилась во мне мечта сделаться офицером. Даже больше того — летчиком.

Хотелось услышать нам новый рассказ, но не довелось. Гагарин лишь только начал его.

— Когда мне стукнуло семь лет, отец обнадежил: «Ну, Юрка, в сентябре пойдешь в школу…»

В этот момент Алексей Иванович высунулся из окна, позвал сына в избу. Он исчез с крыльца, но вскоре вернулся и пригласил нас в автомобиль.

— Справная машина, — и похлопал ладонью по капоту мотора, словно лошадь по крупу.

Гагарин сел за руль, и через минуту мы вырвались за зеленые околицы Гжатска.

Мы не спрашивали, куда везет нас космонавт, так как знали — в Клушино, свое родное село. Он не торопился, по дороге припоминал, как, сотрясая небо и землю, загремела гроза войны, словно мутная вода в половодье, докатилась она до Смоленщины. Через Клушино, нагруженные домашним скарбом, молча проходили беженцы, проезжали раненые, все двигалось за тридевять земель в тыл. В деревне поговаривали: фашисты стерли с лица земли Минск, кровавые бои сотрясают Смоленск и Ельню.

Наступило долгожданное 1 сентября, и Юра со своими сверстниками направился в школу. Едва ребята познакомились с учительницей и начали выводить первые буквы да складывать палочки, разнеслось тревожное:

— Немцы совсем близко, под Вязьмой…

Над маленьким Клушино пролетели два аэроплана с красными звездами на крыльях. Первые самолеты, увиденные Юрием, как потом выяснилось, один ЯК, а другой ЛАГГ, подбитый в воздушном бою. Летчик тянул его из последних сил на болото, поросшее желтыми, как утята, кувшинками и густым камышом, затем удачно выпрыгнул почти над самой землей, а самолет упал.

Рядом с болотцем на кочковатый луг опустился и ЯК. Мальчишки со всего села кинулись на помощь. Каждому хотелось залезть в кабину самолета, посмотреть и потрогать приборы. Летчики были возбуждены и злы. Жестикулируя руками, они успокаивали себя — дорого достался немцам исковерканный ЛАГГ. Они расстегнули кожаные куртки, и на гимнастерках, словно цветы бессмертника, блеснули ордена. Мальчишки поняли, какой дорогой ценой достаются военные награды. Летчики провели ночь у ЯКа, в темноте похожего на огромную лошадь. Юрий с товарищами, как в ночном, поеживаясь от холода, перебарывая сон, не спускали с их лиц слипающихся глаз. Ему впервые в жизни захотелось летать, быть таким же храбрым.

Горькие события разворачивались быстро, как сорвавшаяся в часах пружина. Через Клушино поспешно пропылили колонны грузовиков, торопливо провезли раненых. Колхозники заговорили об эвакуации. Собрались в неизвестную путь-дорогу и Гагарины, да не успели. Загремел гром артиллерийской канонады, низкое небо окрасилось кровавым заревом пожаров, и в село ворвались немецкие самокатчики. Семью Гагариных выгнали на улицу. Дом заняли прожорливые вражеские солдаты, которые тут же перерезали всю живность. Пришлось выкопать землянку и поселиться в ней. Жутко было ночами, когда в небе заунывно гудели моторы фашистских самолетов, летящих в сторону Москвы. Алексей Иванович не спал, все прислушивался, не ударят ли советские пушки, беспокойно шептался с Анной Тимофеевной о появившихся вблизи белорусских партизанах, тревожился о Валентине и Зое. Они почти взрослые, а в соседних селах свирепые полицаи угоняли молодежь в неволю.

Ни радио, ни газет, ни писем — никаких вестей о том, что происходит в стране! Но вскоре притаившиеся колхозники почувствовали: фашистам крепко наломали бока. Через село повезли раненых и обмороженных гитлеровских солдат. А затем взбаламученным потоком, но уже с востока на запад, потекли машины, танки, пушки… Пятились остатки эсэсовской дивизии, разгромленной в огромном сражении, развернувшемся под Москвой. Клушинцы ждали близкого часа освобождения. Но фашистам удалось удержаться на оборонительных рубежах, и многострадальное, обглоданное огнем село осталось в их ближних тылах.

Фронт медленно приближался к Клушину. Передовая оказалась в восьми километрах. Село забили немецкие войска. По нему палили из пушек, бомбили. Круглосуточно что-нибудь горело. Горький дым стлался над землей, как туман. Как-то прилетел проворный истребитель и сбросил пачку листовок. Стаей белых голубей они долго и весело кружились в небе, опустились за околицей, на заснеженном лугу. Юрий схватил одну, увидел русские буквы. Огляделся — нет ли поблизости оккупантов: за листовки они карали смертной казнью. Сунул листок за пазуху — и бегом в землянку. Хворая Зоя прочитала, ожила:

— Юрка, победа!

В листовке описывался разгром гитлеровцев на Волге. Радость охватила село. Во всех землянках только и говорили о сокрушении врагов.

Вскоре затряслась земля, и под Клушином советские войска начали наступление. В эти дни случилась большая беда — эсэсовцы забрали Валентина и Зою Гагариных и вместе с другими девушками и парнями, как стадо, пешком погнали на запад.

Но горе не бывает бесконечным. В полночь в крохотное оконце землянки постучали два человека в белых полушубках, в шапках-ушанках, с автоматами, покрытыми изморозью. Советские солдаты дали Алексею Ивановичу закурить и начали расспрашивать. Анна Тимофеевна наварила чугун картошки, покормила приморившихся разведчиков. Юрий проснулся, слушал, рассказывал. Русских солдат интересовали эмблемы на фашистских машинах, и он говорил о пантерах, носорогах, гиенах, запомнившихся ему.

Через день гитлеровцы торопливо сожгли несколько изб и навсегда покинули Клушино. Алексей Иванович вышел навстречу своим и показал места, где фашисты заминировали дорогу, — ночью он тайком наблюдал за работой вражеских саперов. Полковник в высокой смушковой папахе при всем народе объявил Гагарину благодарность и расцеловал, как солдата. Было это в день, когда Юре исполнилось девять лет. День рождения оказался счастливым — начиналась жизнь на освобожденной от врага, хоть и испепеленной, но родной земле!

Алексей Иванович ушел в армию, и остались Гагарины втроем: Анна Тимофеевна, Юра и Боря. В колхозе заправляли женщины, наступило настоящее бабье царство. Юрий отправился в школу. Учились в одной комнате сразу два класса. Не было ни карандашей, ни тетрадей. Писать учились на старых газетах. На уроках арифметики складывали не палочки, а патронные гильзы. Карманы учеников были полны патронами да снарядными осколками.

Бежавшие из неволи и вернувшиеся в село соседи поведали: Валентин и Зоя Гагарины удрали от фашистов и остались служить в Советской Армии до окончательной победы. Почтальон принес треугольничек письма со штампом полевой почты, и Юрий по слогам прочел весточку от Зои. Она сообщала, что служит ветеринарным санитаром в кавалерийском эскадроне. Затем пришло письмо и от Валентина. Он воевал на Т-34 башенным стрелком и не раз сталкивался с фашистскими танками и самоходками.

Обо всем этом мы узнали от Гагарина, пока ехали от Гжатска до Клушина, по хорошо накатанной, ровной, как полотно, дороге, будто вышитой по краям цветами.

Милое, маленькое село возникло перед глазами, как акварельный рисунок. Живописные избы с рябиной и кустами сирени у окон, с резными наличниками. Кругом растут смородина, бересклет, крапива, чернобыльник, куриная слепота. Все близкое, родное, пахучее — то, чего всегда не хватало ему в городах. В этом небольшом селе 9 марта 1934 года и родился он — первый человек, побывавший в космосе. Отец тогда обрадовался — появился на свет еще один колхозник.

— Здесь красовался наш дом, а вон моя школа, а там, на лугу, мы, босые мальчишки, играли в лапту и горелки. Хотелось погонять футбол, но мяча не было.

На открытое лицо Юрия Алексеевича словно тень набежала от облачка. Длинными ресницами он закрыл синие глаза и, наверное, увидел, как прыщеватый фашист пытается повесить на яблоневой ветке его младшего братишку Бориса. Он рассказывал — эта тяжелая сцена была одним из самых сильных впечатлений детства.

— Кажется, всю бы жизнь оставался в Клушине, — полной грудью вдыхая воздух родных полей, проговорил Юрий.

— А почему же уехал? — вызывая на разговор, спросили мы.

— Уехал отец и, как водится, потащил за собой всю семью. Его пригласили в Гжатск отстраивать спаленный город. Он перевез туда из села свой старенький деревянный домишко, быстро и ловко собрал его, И я помогал ему.

Юрия приняли в третий класс гжатской школы при педагогическом училище. На всю жизнь запомнилась молоденькая учительница Нина Васильевна Лебедева. Внимательная, начитанная, она рассказывала ребятам о В. И. Ленине, показывала книжку, в которой был напечатан табель с отметками гимназиста Володи Ульянова — сплошные пятерки.

За школьной партой минуло еще два года, и Юрий, сдав первые в жизни экзамены по русскому языку и арифметике, перевелся в другую школу, в пятый класс. Там его приняли в пионерскую организацию. В доме пионеров он занимался в духовом оркестре и драмкружке, выступал в школьных спектаклях.

Юрий Алексеевич рассказывал с перерывами. Произнесет несколько фраз и замолкнет. Он все оглядывался вокруг, словно заново переживал детство. Все тут пахло теми годами жизни: земля, деревья, настоенный на цветущих травах воздух.

В школе организовали технический кружок. Руководил им преподаватель физики, бывший авиатор-фронтовик Лев Михайлович Беспалов. Под его наблюдением ребята смастерили летающую модель самолета, выписали из Москвы игрушечный бензиновый моторчик, установили на фюзеляж, сделанный из камыша, клеем прикрепили крылья. Модель, к великой радости всей школы, взмыла в воздух и, набирая высоту, полетела, проворная, как стрекоза! Довольный успехом, Лев Михайлович пообещал:

— Быть вам, хлопцы, летчиками…

Получив всемирное признание, никого так часто не вспоминал Гагарин, как своего первого учителя физики. А вспоминать было кого, всю жизнь его окружали цельные, интересные натуры.

Возвращаясь из Клушина, Гагарин остановил машину, вошел в ржаное, с детства знакомое поле, счастливо улыбаясь своим мыслям, произнес:

— Огонь силен, вода сильнее огня, земля сильнее воды, но человек сильнее всего!

— Откуда такая цветистость?

— Отгадайте, — он растирал в пальцах зеленые стебли ржи, нюхал.

Такие слова мог сказать какой-нибудь писатель. Мы стали перечислять известные имена.

— Нет, нет и нет… — Гагарин смеялся, — Это изрек мой мастер в литейном цехе Николай Петрович Кривов. Нравился мне наш завод и цех. Куда ни глянь — огонь, дым, струи расплавленного металла… Я все думаю, кто я такой? Крестьянин, рабочий, интеллигент? Наверное, и первое, и второе, и третье. Наверняка нет в стране такой семьи, где бы не было одновременно рабочих, колхозников, людей умственного труда. Все смешалось, и смешалось к счастью. — Гагарин находился в блаженном хмелю легкого опьянения, вызванного картинами детства, проплывающими перед ним.

Квартировали ремесленники в общежитии, где во всем царил порядок: вставали и ложились одновременно, вместе ходили в столовую, вместе бегали в кино и на стадион. Литейный цех полюбился Юрию — он перестал завидовать токарям. Работа спорилась и с каждым днем становилась интереснее. Подростку нравилось просыпаться с первым заводским гудком и, умывшись холодной водой, выходить на улицу, вливаться в поток рабочих, спешащих к проходной завода. В первую получку кассир выдал всего тридцать целковых. Но это были первые заработанные деньги. Половину из них Юрий послал матери в Гжатск. Ему хотелось помогать семье, чувствовать себя взрослым.

В ремесленном училище ребята одновременно проходили теоретическую подготовку и практику. Юрий вместе с друзьями поступил в седьмой класс люберецкой вечерней школы. Было тяжело работать и учиться. Мастер Кривов посоветовал поступить в Саратовский индустриальный техникум по литейной специальности.

В молодости так: сказано — сделано! Люберецкие ремесленники оказались в Саратове. Устроились в общежитии на Мичуринской улице, в доме № 21. Помчались на Волгу. Долго стояли на пристани, любуясь рекой, необозримыми синими далями.

Обстановка в техникуме была серьезнее, чем в школе и ремесленном училище, и требования жестче. В группе Гагарина — тридцать пять человек, приехавших из разных городов Советского Союза. Среди них — коммунисты, орденоносцы, участники Великой Отечественной войны. На первых порах новые знания давались с трудом. Однако в техникуме царил дух товарищеской взаимопомощи. Молодежь, присматриваясь, как ведут себя старшие, прислушивалась к их мнению, подражала им.

В свободное время студенты занимались спортом, организовали баскетбольную команду; она участвовала в городских соревнованиях и заняла первое место среди саратовских техникумов. Гагарин был капитаном этой команды.

В Саратове хороший оперный театр. Сильное впечатление произвела на Юрия опера Глинки «Иван Сусанин». После каждого спектакля или фильма студенты обменивались мнениями, спорили. Гагарину понравился фильм «Повесть о настоящем человеке», сделанный по книге Бориса Полевого. Он смотрел его дважды. Авиация входила в его жизнь, овладевала мыслями. Почти все студенты техникума были комсомольцами. Гагарина избрали членом бюро.

Неожиданно Гагарин прервал воспоминания, сказал:

— Хорошее было время! — с не присущей ему грустью добавил. — Прожитое что пролитое, — не воротишь.

Время летело быстро. Наступил последний год учения в техникуме. Юрия направили на практику в Москву на завод имени Войкова, а затем в Ленинград— на завод «Вулкан». Он ходил по Ленинграду, охваченный небывалым восторгом. Все в городе говорило о революционной борьбе. И каменные стены Петропавловской крепости, и чугунные мосты через Неву, и Зимний дворец, и корпуса бывшего Путиловского завода, на котором давным-давно работал Юрин дед — Тимофей Матвеев. История русского рабочего класса разворачивалась перед очарованными глазами юноши. Он побывал в Смольном, ездил к Финляндскому вокзалу, чтобы увидеть бронзового Ленина на броневике.

Дни Гагарин и его друзья проводили на заводе, а вечерами ходили в музеи, в театры.

Любимым предметом в техникуме, как и в школе, была физика. Ее преподавал Николай Иванович Москвин.

— Техник не может не знать физики, — сказал Николай Иванович студентам, — земной шар вращается по законам физики.

Преподаватель организовал физический кружок, участники его выступали с докладами. По совету Николая Ивановича Гагарин разработал тему «К. Э. Циолковский и его учение о ракетных двигателях. и межпланетных путешествиях». Пришлось прочесть и сборник научно-фантастических произведений Константина Эдуардовича; и книги, связанные с этим вопросом, имевшиеся в библиотеке. Доклад на кружке Гагарин закончил словами ученого: «Человечество не останется вечно на Земле, но, в погоне за светом и пространством, сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе все околосолнечное пространство».

Занятия в техникуме шли своим чередом. Но стоило Юрию услышать гул пролетающего самолета, встретить на улице летчика, и на душе становилось теплее. Он знал, в Саратове есть аэроклуб. Как бы поступить туда? Однажды группа четверокурсников вместе с Юрием отправилась в аэроклуб. Подали заявления, прошли все комиссии и начали заниматься. Сначала теория полета, знакомство с устройством самолета и авиационного двигателя. На первых порах студентов разочаровали скучные занятия. Ведь они рассчитывали сразу отправиться на аэродром, сразу летать! А тут те же классы, задачи у доски да учебники. Дорога к самолетам оказалась длиннее, чем предполагали молодые люди.

Напряженными для Юрия и его товарищей были первые месяцы 1955 года. Приходилось работать в две тяги: днем занимались в техникуме, а вечером— в аэроклубе. Пришла страдная пора защиты дипломных проектов. Юрию досталась тема «Литейный цех крупносерийного производства». Кроме того, он должен был разработать технологию изготовления деталей и методику производственного обучения в ремесленном училище по изготовлению этих деталей. Материалы, необходимые для диплома, он брал в библиотеке и в техническом отделе городского книгохранилища. Опыт, хотя и небольшой, приобретенный в ремесленном училище, на Люберецком заводе, и во время стажировок в Москве и Ленинграде, пришелся кстати.

Работая над дипломом, Юрий не пропускал занятий в аэроклубе. Там тоже сдавали экзамены. Но прежде чем начать учебные полеты, полагалось прыгнуть с парашютом.

Пришел долгожданный день, на который назначили прыжки. Небо было хмурым, облака громоздились на горизонте, как снежные горы. Невыспавшиеся, переволновавшиеся, возвращались студенты в техникум и принимались за дипломные работы. Наконец погода установилась, и после первого «пристрелочного» прыжка летчик-инструктор Дмитрий Павлович Мартьянов, невысокого роста человек, прибывший в аэроклуб из истребительного полка, скомандовал:

— Гагарин! К самолету…

Юрий плохо помнит, как забрался в самолет, как взлетели, как ПО-2 очутился на заданной высоте. Выбрался из кабины, встал на плоскость, крепко уцепился обеими руками за бортик.

— Готов, Юрий! — крикнул инструктор.

— Готов!

— Ну, пошел!

Оттолкнулся Гагарин от шершавого борта самолета и ринулся вниз, словно в пропасть. Дернул за кольцо. А парашют не открывается. Хочется крикнуть, а воздух забивает дыхание. Рука невольно потянулась к кольцу запасного парашюта. И вдруг сильный рывок. И тишина. И только в небе плавно раскачивается белая хризантема парашюта…

На земле Дмитрий Павлович спросил Юрия:

— Хочешь полетать на ЯКе?

Как можно не согласиться! Мартьянов советует: гляди на землю, ориентируйся по ней, определяй высоту полета. Юрий быстро освоился с обстановкой. Деревья и кусты казались низкими, вровень с травой; ломтями ржаного хлеба чернели вспаханные поля; видны грейдерные дороги; отчетливо вырисовывалась каждая тропинка, стада коров и пастух, поднявший голову к небу. ЯК прошел по кругу, Мартьянов повел машину в зону и стал показывать фигуры высшего пилотажа.

Когда приземлились, инструктор пытливо поглядел на курсанта.

— Завтра опять слетаем?

— Я готов летать хоть круглые сутки, — вырвалось у Гагарина.

Через несколько дней в техникуме защищали дипломы. Государственная экзаменационная комиссия присвоила Юрию Гагарину квалификацию техника-литейщика. Трудный жизненный рубеж взят. Можно идти на производство, можно продолжать учение. Товарищи разъезжались: кто в Магнитогорск, кто в Донбасс, кто на Дальний Восток, и каждый звал с собой. Но Юрий не мог бросить полюбившееся дело. И когда в аэроклубе сказали, что на днях курсанты отправятся в лагерь, он поехал туда.

В лагерях рядом с аэродромом на выгоревшей траве были разбиты палатки, будто паруса, похлопывающие под ветром. Ежедневно полеты. Летали на ЯК-18 — маневренных, легких в управлении самолетах.

Наступил июль. Дни стояли знойные, вечера душные. Как-то Дмитрий Павлович не сел, как обычно, с Гагариным в машину, а стоя на земле, сказал:

— Пойдешь один. По кругу…

Юрий вырулил самолет на линию старта, дал газ, поднял хвост машины, и она плавно оторвалась от земли. Его охватило трудно передаваемое чувство небывалого восторга.

Молодой учлет провел машину по кругу над аэродромом, рассчитал посадку и приземлил самолет у посадочного знака. Сел точно, в ограничители. Настроение бодрое. Вся душа поет. Зарулил, вылез из кабины, доложил: задание выполнено.

— Молодец, — похвалил инструктор.

На следующий день товарищи принесли «Зарю молодежи* — газету саратовских комсомольцев. В номере несколько строк о полете Гагарина, названы его имя и фамилия, помещена фотография: он в кабине самолета, подняв руку, просит разрешения на взлет. Первая похвала в печати много значит для человека. Он послал газету домой. Анна Тимофеевна в ответном письме написала: «Мы гордимся, сынок. Но смотри не зазнавайся…»

Полеты становились все более интересными. Мартьянов посылал курсантов в пилотажные зоны и на маршруты. Незаметно подкралась тихая осень. Через аэродром потянулась серебристая паутина бабьего лета, в палатках по ночам замерзала вода. Подошла пора выпускных экзаменов. Юрий Гагарин получил оценки: самолет ЯК-18 — «отлично», мотор— «отлично», самолетовождение— «отлично», аэродинамика — «отлично»; общая оценка выпускной комиссии — также «отлично»!

Некоторые курсанты аэроклуба ушли в гражданскую авиацию. А Юрий мечтал стать летчиком-истребителем. Не давали покоя воспоминания о пилотах, виденных во время войны в Клушине. Хотелось быть защитником Родины.

Гагарину дали направление в Оренбургское авиационное училище. Его провожал Мартьянов. Ожидая, пока отправится поезд, юноша ходил с инструктором по перрону, шуршащему гравием, и говорил о будущем. Дмитрий Павлович предсказывал, что с каждым годом авиация будет совершенствоваться, самолеты станут летать дальше, быстрее, выше…

— Будущее принадлежит вашему поколению, — сказал он на прощание, крепко пожимая руку, — вы еще полетаете на таких машинах, которые нам и не снились… Крылья-то растут от летания…

Гагарин рассказывал складно. Он хорошо владел искусством словесной живописи. Стоя у края дороги на ржаном поле, мы видели люберецкий литейный цех, саратовский техникум, будто затканный ромашками, маленький клубный аэродром.

Дома его ждали гости, и надо было возвращаться, но Гагарин не торопился. Он знал, что не скоро вернется сюда, и все никак не мог оторвать глаз от тонкого очертания села с деревянными резными избами.

Обратный путь лежал вдоль глубокого глинистого оврага. Космонавт вел машину, не снижая скорости.

— Осторожней.

— От смерти не посторонишься, — улыбнулся Гагарин и через минуту добавил: —Умереть сегодня — страшно, а когда-нибудь — ничего.

Вернулись в праздничный Гжатск. Увидев сына, Анна Тимофеевна обрадовалась, сказала:

— День долог, а век короток. — Она смотрела на своего Юру любящим и грустным взглядом.

К вечеру наползли набухшие влагой тучи, небо прожгла ветвистая молния. Юрий выбрался из-за стола, скинул ботинки и к великой радости мальчишек, собравшихся на улице, босиком, в одной рубахе кинулся под налетевший душистый ливень.

Вернувшись на мокрое крыльцо, затараторил:

— Хорошо бы поиграть в горелки… Хорошо бы в ночное… Хорошо бы снова на речку Гжать, порыбалить в грозу…