Первый космонавт

Рассказав собравшимся, как протекал космический полет, Юрий Алексеевич закончил выступление так:

— Летать понравилось. Хочу слетать к Венере и Марсу, по-настоящему полетать.

СТАНОВЛЕНИЕ

Ежедневно в редакции газет и домой к Гагарину приходило множество телеграмм и писем. Писали со всех концов Советского Союза, со всех материков Земли, знакомые и незнакомые люди. Некоторые присылали подарки. Многих его товарищей по Гжатску, Саратову, Оренбургу Судьба разбросала по всей стране, и теперь они откликались отовсюду, приветствовали, напоминали о себе. Растрогала Юрия весточка от Анатолия Ильяшенко, который рекомендовал Гагарина в партию. Он писал: «Ах ты, Юрка, Юрка-непоседа, когда ты уезжал, помнишь, я говорил тебе: готовься к штурму. Я был уверен, весь мир услышит о тебе…»

Пришло великолепное письмо из Парижа. Написал его Франсуа де Жоффр — офицер ордена Почетного легиона, кавалер ордена Красного Знамени, автор книги «Нормандия — Неман».

Товарищи Гагарина, с которыми он служил в армии, не только писали, но и приезжали в гости. Первыми нагрянули Вдовины. Приехали в воскресенье из Калуги. Демобилизовавшись из армии, Борис Федорович воспитывал в &том городе летную молодежь. Они не знали, где живет семья космонавта, и явились к нам в «Правду». Мы объяснили, как найти Юрия Алексеевича.

Здесь уместно напомнить, что сразу после полета «Востока» Моссовет выделил космонавту на Кутузовском проспекте большую четырехкомнатную, хорошо меблированную квартиру. Но Гагарин наотрез отказался от нее и вернулся в свои старые пенаты — две комнаты на пятом этаже стандартного гарнизонного дома.

Когда Юрий открыл дверь, то не сразу узнал своего прежнего командира. До этого он никогда не видел его в штатском. Перед ним стоял человек в пиджаке и шляпе, из-под которой сияли небесной голубизны глаза.

— Юра!

— Боря!

Летчики бросились в объятия друг другу. Обнялись и расцеловались их жены. Валя потащила гостей к маленькой: Вдовины еще не видели Галинку… Пообедали вместе. И пошло, и пошло… Вспомнили однополчан, потолковали о космосе, о Калуге и не заметили, как зажужжали жуки и наступил тихий майский вечер. Борис Федорович украдкой поглядывал на часы и делал знаки Марии Савельевне: время, мол, уходить…

— Ну что же, Юра, как говорится, пора нам и честь знать, — сказал он, поднимаясь, — не станем мешать, ты человек видный, тебе теперь не до нас.

Чуткая Мария Савельевна поняла, как больно эти слова задели и Юрия, и Валю.

.— Как ты можешь так говорить, Борис, — сказала она, — разве ты не видишь, что Гагарины остались такими, как прежде.

Вдовины остались ночевать. Было тесновато, и все устроились на ночь по-походному: кто на раскладушке, кто на диванчике. Но так и не уснули до утра: все разговаривали, перебирали в памяти события и людей… Вспомнили, как Юрий после окончания Оренбургского училища выбрал назначение в авиаполк, базировавшийся на далеком Севере.

— Почему на Север? — спрашивала Валя.

— Потому что там всегда трудно, — отвечал он.

Молодожены решили: на первых порах Юрий отправится к месту службы один, а когда Валя закончит медицинское училище, немедленно приедет к нему. Так и поступили.

На Севере молодых летчиков — Гагарина и его друзей зачислили в 3-ю эскадрилью Н-ского истребительного полка, славного своими боевыми традициями. Гагарин попал в звено, командиром которого был Леонид Данилович Васильев — старший лейтенант. Он считал себя старожилом Севера. Не раз во время полетов с честью выходил из ловушек, которые то и дело подстраивает капризная, изменчивая северная природа с ее внезапными снежными зарядами, густыми туманами и непрерывным ветром, задувающим с Ледовитого океана.

Свирепствовал лютый январь. Непроглядная ночная темень придавила землю, засыпанную глубоким снегом. Но над взлетно-посадочной полосой не утихал турбинный гул. Жила летная молодежь дружной, спаянной семьей. Если приходило письмо, оно становилось достоянием всех. Его читали вслух, как на войне.

Вскоре молодые летчики сдали зачеты на право эксплуатации самолетов в условиях Севера. Особенностей действительно было много, и знать их должен был каждый. Летать начали в конце марта, когда во всем уже чувствовалось дыхание весны и длинная полярная ночь стала уступать такому же длинному полярному дню.

Как только Валя окончила училище и получила диплом фельдшера-лаборанта, она тотчас приехала на Север. Первые дни никак не могла привыкнуть к северной природе, к хмурому, моросящему небу, к сырости, к белым ночам: проснется, а на улице светло, как днем. Станет тормошить Юрия — проспал, мол, полеты. А он смеется:

— Сюда петухов привезли, так они все путали: не знали, когда кукарекать…

Осень на Севере наступает рано. Надо было заготовить на зиму топливо. Молодые Гагарины по вечерам пилили дрова, потом Юрий их колол и складывал в поленницу.

Прошла короткая осень, и наступила зима с ее длинной полярной ночью. Юрий и Валя часто любовались трепетным северным сиянием, охватывающим полнеба. Юрий нередко летал в мерцающем свете серебристо-голубоватых сполохов, соединяющих небо и землю, и, вернувшись домой, рассказывал жене о том, насколько красивее выглядят они с высоты многих тысяч метров.

Вечерами молодожены читали книги. Обыкновенно, лежа на койке, Юрий читал, а Валя, занятая домашними делами, слушала. К сожалению, подобных «вечеров громкого чтения» было не так много. Валя была занята общественной работой, а Юрий учился в вечернем университете марксизма-ленинизма. Занятия требовали непрерывного обращения к первоисточникам — трудам Маркса, Энгельса, Ленина. За полночь просиживал офицер над книгами с карандашом в руках, исписывая тетради конспектами к семинарам. Семинары проходили оживленно. Разбирая очередную тему, слушатели обменивались мнениями, приводили интересные житейские примеры. В сочинениях Владимира Ильича Ленина летчики находили ответы на многие вопросы современности. Юрий переписывал из его книги себе в тетрадь: «Ум человеческий открыл много диковинного в природе и откроет еще больше, увеличивая тем свою власть над ней…»

…Через некоторое время Юрий Алексеевич слетал в Оренбург, побывал в родном авиационном училище, повидался с преподавателями, выступил перед курсантами.

— Думал ли ты, Юрий Алексеевич, — спросил Ядкар Акбулатов, летчик-инструктор, обучавший его летному мастерству, — что твоя фотография украсит галерею портретов наших выпускников, ставших Героями Советского Союза?

— Много еще места в этой галерее, — ответил Юрий и показал на курсантов, не спускавших с него восторженных глаз. — Кто знает, чьи портреты еще придется увидеть здесь?! В нашей стране каждый может стать героем.

Упорство в достижении поставленной цели — отличительная черта характера Гагарина. Он ничего не делал наполовину, учился без праздников и выходных. Почетные грамоты и дипломы отмечали учение Гагарина и в школе, и в техникуме, и в аэроклубе, и в воздушной инженерной академии, которую он окончил накануне своей трагической гибели. По высшему разряду закончил он Оренбургское авиационное училище, которое в свое время воспитало пионера реактивного летания Григория Бахчиванджи.

Мы видели любопытный документ, в нем сказано: «Представление к присвоению звания лейтенанта курсанту Гагарину Юрию Алексеевичу. За время обучения в училище показал себя дисциплинированным, политически грамотным курсантом. Уставы Советской Армии знает и практически их выполняет. Строевая и физическая подготовка хорошая. Теоретическая — отличная. Летную программу усваивает успешно, а приобретенные знания закрепляет прочно. Летать любит, летает смело и уверенно. Государственные экзамены по технике пилотирования и боевому применению сдал с оценкой «отлично». Материальную часть самолета эксплуатирует грамотно. Училище окончил по первому разряду. Делу Коммунистической партии Советского Союза и социалистической Родине предан».

Со степным Оренбургом у Юрия Алексеевича связано много хороших воспоминаний. Они измеряются не только цифрами налетанных часов и совершенных посадок. Главное — дух училища, впитанный в плоть и кровь: 134 Героя Советского Союза дало это училище стране, и каждый своим примером вдохновлял и учил молодого авиатора.

В Оренбурге Юрий Гагарин узнал о запуске первого советского искусственного спутника Земли. Там нашел он и спутницу своей жизни Валентину Ивановну— милую и нежную жену, которая в решительный момент его жизни проявила характер, волю, выдержку, высокое понимание своего долга.

Охваченный жаждой неизведанного и прекрасного, повинуясь зову времени и собственного сердца, молодой военный летчик написал рапорт с просьбой доверить ему полет в космос. Этому смелому решению предшествовали беседы с женой. Только с ней, самым близким человеком, мог разделить он сомнения, тревоги, надежды, обуревавшие все его существо.

— Если ты уверен в себе — решайся, — ответила Валентина Ивановна.

— А если?..

Они знали, что кроется за недосказанным вопросом. Ведь никто не мог дать гарантии, что проводы в космос не явятся последними. Но женщина с большой душой, понимая устремления беспокойного мужа, целиком разделяя их, успокаивала:

— Все будет хорошо…

Рапорт, как того требует военный устав, был подан по команде. Гагарин был терпелив и умел ждать. Потянулись дни ожидания. А жизнь продолжалась: старший лейтенант Гагарин жил в военном городке на Севере, по утрам уходил на аэродром, летал, нес дежурства, в свободное время играл в баскетбол, бегал на лыжах, пел в самодеятельном хоре, учился в вечернем университете марксизма-ленинизма, редактировал «Боевой листок», читал трагедии Уильяма Шекспира и романы Леонида Леонова, нянчился с дочкой.

В эскадрилье любили молодого летчика. Он слыл исполнительным, дисциплинированным офицером. Летал грамотно и уверенно. Товарищи высоко ценили его скромность, принципиальность, отзывчивость, трудолюбие. И когда Юрий Гагарин на листке из ученической тетради написал в заявлении: «Хочу быть активным членом КПСС, активно участвовать в жизни страны…», коммунисты Владимир Решетов, Анатолий Росляков и Анатолий Ильяшенко с легким сердцем рекомендовали его в ряды Коммунистической партии.

Юрию Гагарину был вручен партийный билет № 08909627.

…Ветер времени листал страницы календаря. Наконец было получено «добро!», последовал вызов в Москву. Началась подготовка к полету в космос. Гагарин попал в новую для него обстановку. Все было загадочно, таинственно, необыкновенно. И машины, приучающие живой организм к перегрузкам — центрифуги и вибростенды, и люди, знакомящие его со сложным устройством космического корабля, и длительные тренировки в кабинах, похожих на ту, в которой придется лететь в неведомый мир. На столе у летчика появились учебники по астрономии, геофизике, биологии. Живой и восприимчивый ум будущего космонавта-героя позволил ему быстро приобрести навыки научного работника, а вскоре стать соавтором коллективного труда многих ученых.

…После всех торжественных церемоний Юрию не терпелось погостить в Гжатске, съездить в родное село Клушино, где прошли детские годы, повидать земляков. И вот они, милые его сердцу, раздольные края. Глубокая и чистая река Гжать, опушенная метелками камыша, березовые рощи и перелески, полевые дороги среди цветущей ржи и льна и цоканье соловьев — тьох, тьох, тьох… Все — как в детстве. Только появились высоковольтные линии электропередач, да на дорогах стало больше машин, да еще кварталы новых домов в городе, новая больница и школа.

Отец с матерью встретили его в новом доме, все на той же Ленинградской улице, где прошло его детство. Советское правительство подарило родителям Юрия Гагарина новый домик, окруженный небольшим яблоневым садом. Построили его напротив старой избы, которую Алексей Иванович перевез когда-то из Клушина и собрал своими руками.

Много было радостных, приятных встреч в празднично разукрашенном Гжатске. Юрий ходил на Московскую улицу в школу, посидел за своей прежней партой, побеседовал со своими учителями. На митинге в городе, расцвеченном флагами, он обнялся с учителем физики Беспаловым. Кто знает, не повстречай его на своем пути и, может быть, не стал бы космонавтом.

Гагарин сказал с трибуны:

— Это так важно — с детства определять свой жизненный путь и идти по нему, не сворачивая в сторону. Лев Михайлович привил мне любовь к точным наукам.

В доме за столом, у которого хлопотала гостеприимная Анна Тимофеевна, собрались многочисленные родственники: сестра Зоя с мужем — фрезеровщиком радиозавода Дмитрием Бруевичем, с четырнадцатилетней дочерью Тамарой и десятилетним сыном Юрой; брат Борис — «рабочий радиозавода, брат Валентин — шофер на грузовике. Вся бывшая колхозная семья Гагариных, ставшая рабочей семьей.

Июньским вечером шестьдесят первого года, когда в «Правде» версталась очередная глава записок Гагарина, пришло сообщение о том, что Президиум Верховного Совета СССР своим Указом наградил около семи тысяч рабочих, конструкторов, ученых, инженерно-технических работников — создателей ракетной и космической техники, осуществивших первый в мире полет в космос человека на корабле-спутнике «Восток».

Редколлегия «Правды» поинтересовалась, что думает об Указе Юрий Гагарин? Позвонили ему домой. Валентина Ивановна ответила:

— Юра у своих родителей в Гжатске…

В Гжатске? Где там его искать? Пожалуй, сразу не найдешь, а время позднее: через два часа газету начнут печатать. И вдруг резкий звонок — на проводе Гжатск. В телефонной трубке знакомый голос:

— Только что услыхал по радио приятную новость. Не удержался и позвонил вам… Если не поздно, давайте сочиним заметку в газету?

— Еще не поздно, диктуйте.

И Гагарин продиктовал сердечные слова, воздающие дань советской науке, технике, промышленности, ее людям.

Заканчивая разговор, Гагарин пригласил нас приехать к нему на родину. Светало, когда, сняв с ротации сотню пахнущих типографской краской экземпляров только что вышедшего номера «Правды», мы покатили по старинной Смоленской дороге.

Зеленый разлив раздольных гжатских полей. В синем небе переливчато заливаются жаворонки. Полевые дороги среди цветущих ржи и льна. Благословенный край, где ласточки день начинают, а соловьи кончают.

На скошенном лугу возле реки собрались родственники и друзья космонавта. Среди них не сразу найдешь Юрия Алексеевича. Секретари райкома партии, одетые в косоворотки распояской, ловят рыбу, а он в футбольных трусах и белой безрукавке хлопочет у костра.

— Газету привезли? — увидев нас, спросил космонавт.

Раскрыв «Правду», Гагарин вслух прочел собравшимся Указ о награждении многих исследователей космического пространства и создателей космической техники. Лицо его озарилось довольной улыбкой. Он рад за всех, чей труд отмечен правительственными наградами. Многих он знал, встречался с ними на тренировках, в лабораториях, на космодроме.

Наступило время завтрака, и Гагарин налил каждому по миске пахучей, отдающей дымком, сдобренной перцем и луком ухи, оделил большими ломтями ржаного хлеба. Когда все расселись на скошенной траве, держа в одной руке деревянную ложку, а в другой полную чарку, кто-то из земляков предложил первый тост за первого космонавта.

— Э нет, так не пойдет, — запротестовал Юрий Алексеевич. — Первый тост — за нашу партию.

На реке было весело, разливался смех, зажигались и погасали песни. Купались, ловили рыбу. Космонавт смеялся:

— Чтобы рыбу есть, надо в воду лезть.

Колхозники из близлежащих деревень принесли молока, яиц, воскресных пирогов. Всем хотелось поглядеть на знаменитого земляка. А он то нырял в реку, то помогал тянуть бредень, то срывал водяные лилии, то, как мальчик, резвился на лугу, бегая взапуски с ребятишками, нагрянувшими со всей округи.

В полдень мы с Гагариным отправились вдоль реки. Юрий Алексеевич был доволен днем, проводимым в родных местах. Мы смотрели в его приветливое, открытое лицо, слушали его восторженные возгласы то о прелести неба, то о красоте полей и рощ и находили в его облике черты многих знакомых нам молодых людей.

— Ваш полет собрал большой урожай — почти семь тысяч орденов!

— Что вы, — замахал руками Гагарин, — это семь тысяч человек своим трудом добыли мне Золотую Звезду…

Он следил за пчелами, пролетавшими со взятки, рвал полевые цветы — насобирал охапку, умело перевязав ее тонкими стеблями повилики, передал нам:

— Наверное, вы раньше увидите Валю, передайте этот букет от меня…

Недавно в этих местах прошли ливневые дожди, дороги размыло. Возвращались в Гжатск на грузовике. Машину трясло на ухабах, залитых водой. Гагарин вместе со всеми стоял в кузове, держась руками за крышу кабины. Далеко окрест разносился смех и песни. Впечатление было такое, словно с сенокоса возвращается хорошо поработавшая бригада.

В деревнях, через которые мчался грузовик, народ ждал Гагарина. Мало кто обращал внимание на веселую машину, полную хохочущих, приветственно машущих руками людей. Все думали, что космонавт едет в одном из легковых автомобилей, следовавших сзади. А он стоял в грузовике, поддерживая товарищей, и товарищи поддерживали его.

Когда вернулись в Гжатск, в старом бревенчатом доме Гагариных было полно народа — все больше родственники, близкие и дальние. Узнав о массовом награждении специалистов, причастных к полету сына, Алексей Иванович мудро изрек:

— Все это хорошо… Но почин всего дороже!

Поклонившись всем в пояс, хозяин пригласил собравшихся к столу.

— Какой гость, такая ему и честь.

Когда все расселись, Алексей Иванович поднял стакан.

— Дивны дела твои, сын, и душа моя вполне понимает это…

Мы внимательно прислушивались. Ведь за столом могли сказать что-то новое о герое. Со слов Юрия мы знали, что отец его — мастер на все руки. Он говорил образно и певуче:

— Не возьмешь топор в руки, избу не срубишь… Не топор тешет, а человек… — Алексей Иванович знал, когда и что сказать, когда помолчать, послушать других.

В суровом крестьянском облике матери и отца, в лицах братьев и сестер проглядывали красивые черты Юрия, его манера держаться, говорить, улыбаться. С выдубленного солнцем лица Алексея Ивановича глядели чистой воды глаза сына, и мы видели перед собой портрет космонавта, каким он мог стать через три десятилетия. Природа повторяла свои лучшие произведения.

Народу явилось много. Не хватало посуды. Мать послала Зою к соседям. Юрий сказал:

— Надо бы принимать гостей в новом доме, там просторней.

Эти слова не понравились Алексею Ивановичу, он топнул больной ногой о пол, прикрикнул на обремененного славой сына:

— Пока еще я хозяин в своем доме!

Юрий залился румянцем, моментально умолк.

Он с удовольствием ел простые крестьянские яства, приготовленные руками матери. На столе не оказалось пирогов с грибами. Алексей Иванович, держа в руках граненый стакан, ворчал:

— Чего жена не любит, того мужу век не едать.

Анна Тимофеевна вспомнила:

— Заболит у Юры пальчик, а у меня сердце захолодает, прямо хоть плачь.

Алексей Иванович перебил жену:

— Один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — вот это сын!

Трое сыновей его сидели рядом, и все для него были равны и одинаково любимы, всех он вывел в люди, научил жить и, как сказал нам, «всем помогал по силе-мочи».

Когда гости подвыпили, кто-то из родственников затянул песню. И пошло, и пошло. Полились знакомые с детства полные русской удали песни. Юрий пел с огоньком, во всю силу. У него был голос красивого тембра — грудной, звонкий, отличимый в общем хоре.

Среди гостей выделялись своим весельем две молодые, обаятельные женщины — двоюродные сестры Юрия — Антонина и Лидия, дочери Савелия Ивановича, брата отца Юрия. Было жарко, женщины вышли на крыльцо, обмахивая разгоряченные лица ветками цветущей сирени.

— Расскажите о Юре самое памятное, — попросили мы.

— Самое памятное? Ну это когда он неожиданно прикатил к нам в Москву с деревянным сундучком в руках, — припомнила Лидия.

— Юра все волновался: как-то встретит его дядя Савелий. Наш отец работал в строительной конторе, заработки маленькие, а тут с приездом племянника в семье прибавлялся лишний рот.