Сталинизм и война

Односторонность характеризует общую концепцию войны, ее периодизацию, трактовку отдельных событий, явлений, лиц. Война описана почти исключительно со стороны СССР. Но взгляд лишь с одной стороны — заведомо ложный. Он полностью соответствует сталинистскому провинциализму и обедняет в первую очередь отечественную историю. В лучшем случае воссоздана история военных действий Красной Армии, но не войны в целом. История же двух враждебных военных коалиций, государств их составляющих, то есть союзников и противников СССР, освещена тускло. Им отведено лишь пять процентов содержания изданных книг. Вне контекста всемирной истории изображается отечественная история некоторыми авторами, которые внешне отмежевались от сталинизма. Такова глава «Советский Союз в годы второй мировой войны» т. 2 книги «Наше Отечество». При таком подходе остается не изученным и бывший противник СССР. Он изображен слабым. Знания о фашизме остаются на уровне 30—40-х гг. Военным историкам внутренняя и социальная политика германского фашизма, его экономика известны лишь в самых общих чертах. Они следуют в этом пагубной традиции Сталина. Даже после окончания войны он допускал грубые ошибки при характеристике Германии. Так, в беседе с Г. Стассеном он утверждал, что в этой стране «экономикой управляли военные». Десятки вопросов остаются для военной историографии тайной за семью печатями. Был ли личный состав вермахта единым в идейно-политическом отношении? Раздаются старые голоса против дифференцированного подхода к этому предмету. Какими были взаимоотношения Гитлера и его генералов? Как относились к пакту от 23 августа различные политические и военные круги Германии? Насколько значительными были разногласия в германском руководстве относительно дальнейших действий после завершения начального периода войны (на Москву или Киев?). Как проходила дискуссия Гитлера и ряда его приближенных о перемирии на Восточном фронте?

Война — процесс многосторонний, по меньшей мере двусторонний, ее и нужно показывать лишь как взаимодействие во времени и пространстве воюющих блоков, противоборство их вооруженных сил, экономического, идеологического и иных потенциалов с учетом их важнейших характеристик, в их развитии от начала войны до ее окончания. «Нельзя писать о падении Берлина, забыв о Минском шоссе сорок первого года», — требовал Симонов. Однако до сих пор описывают почти исключительно героическую сторону войны. Война — чрезвычайно сложное явление. Самая высокая поэзия там причудливо переплеталась с самой низкой прозой. Нужно быть безнадежным идеалистом или лжецом, чтобы называть такое мнение о войне «очернительством». Односторонность проявляется в самых различных случаях. В этом духе пишут о происхождении войны, позиции Англии, Франции, СССР на московских переговорах 1939 г.; будто бы западные державы действовали сплошь негативно, СССР — только безукоризненно; рассматривают эти переговоры в полном отрыве от проходивших одновременно с ними секретных советско-германских переговоров. Ряд историков вслед за Сталиным считают, что пакт 23 августа был выгоден лишь СССР. Другие впадают в противоположную крайность.

Односторонне оценивают ход войны, различные битвы, сражения. Уделяют внимание лишь победам Красной Армии, обходят молчанием ее поражения. То же характерно и для освещения источников победы. Среди канонизированных впоследствии военной историографией пяти «постоянно действующих факторов», решающих судьбу войны, Сталин не нашел места пространству и времени[134]. Не избежало идеализации и освещение итогов войны. Жестокие потери СССР или занижаются, или упоминаются вскользь. Вопрос об ответственности за эти потери обходят молчанием. Пишут об «ущербе, нанесенном нашествием»[135]. Однако в этом повинны не только «пришельцы». Аналогичным образом рассматривается возникновение «холодной войны». Часть авторов воздерживается отвечать на вопрос о ее виновниках, сообщалось о «резком обострении отношений между бывшими союзниками по антифашистской коалиции», другие возлагают ответственность только на западные державы[136].

Односторонне отражена роль народа и личности в войне. Народу, как безликой массе, посвящены общие пустые фразы, если не считать описания подвигов нескольких десятков лиц, заимствованного в основном из пропаганды военных лет.

Односторонний подход проявляется в широко распространенных в военной историографии противопоставлении узкоклассового и национально ограниченного общечеловеческому, упрощенстве. Так, в стане коллаборационистов всегда «оказывались» исключительно бывшие помещики и кулаки. Авторы книги под редакцией С. Тюшкевича[137], объяснили истоки экономического поражения государств-агрессоров прежде всего реакционными политическими целями войны и пороками социально-политической и экономической систем. Однако США и Англия имели в принципе такую же социально-экономическую систему, но оказались в числе победителей. Дело, разумеется, главным образом в том, что блок агрессоров обладал несравненно меньшей экономической силой, чем их противники в капиталистическом мире. Это подчеркивалось еще на XVIII съезде ВКП(б). Нападение этого блока на СССР лишь усилило антифашистский фронт. Между прочим, во многих трудах западных историков довольно четко выражена мысль: причина поражения Германии кроется в недооценке сил противников, особенно Советского государства.

Классовая природа участвовавших в войне стран, характер экономического строя, политические цели войны обусловливали направленность и масштабность экономических усилий, последовательность проведения военно-хозяйственных мероприятий, утверждают далее авторы книги. Но наибольшей «масштабностью экономических усилий» отличались СССР, США, Германия, страны, резко отличавшиеся друг от друга именно «классовой природой и политическими целями». В другом разделе книги читаем: «Наряду с количественной оценкой материальных потерь большое значение имеет учет их социальной стороны, обусловленной общественным строем воевавших государств и их целями». Однако потери СССР были наибольшими. Как же объяснить это, учитывая его цели и строй, который, по мнению авторов, был самым передовым?

В духе вульгаризированного классового подхода оказался в полном забвении и геополитический фактор, игравший исключительную роль в истории СССР, особенно в 1941–1942 гг. Страну во многом спасло ее пространство. Лишь в последнее время начинают признавать это. Так, в частности, вышел на авансцену евразийский аспект советской внешней политики. Роль географического фактора была хорошо понятна ведущим представителям русских исторических школ XIX в., то есть Сталину вследствие его полуобразованности просто было не дано усвоить истину, доступную его современникам. Вне названного фактора истолковывал он, в частности, источники победы советского народа. Идеологически обусловленная односторонность никогда не проходит бесследно. Так, в СССР замалчивалась, например, определенная роль американских войск в освобождении Чехословакии. Ныне на этой почве паразитирует внешне противоположная, по существу столь же ложная тенденция — преуменьшение роли СССР[138].

Антитеоретичность военной историографии проявляется в преобладании мелкотемья. Покажем это на примере «Военноисторического журнала» при Филатове в качестве главного редактора. Чего только здесь нет — куски «бериевской» темы, отрывочные сведения о польском генерале В. Сикорском и советском дипломате И. Майском, поездах Николая II и Л. Троцкого, детях И. Сталина и Н. Хрущева.

Антитеоретичностью объясняются отрицание альтернативности исторического развития. Во время войны ход событий во многом зависит от тех или иных решений руководителей. При полной и честной информации правильность этих решений достаточно четко прослеживается. Они и их результаты не отделены десятилетиями. Однако военные историки, как правило, не имели понятия об изучении альтернатив, и на рубеже 80—90-х гг. они были застигнуты врасплох. Об уроках истории весьма многозначительно говорилось. Но обществу предлагали лишь глубокомысленные сентенции, вроде: за предотвращение войны нужно бороться, пока не заговорят пушки; без серьезной экономической подготовки нельзя победить[139].

Запрет действовал вплоть до XXVII съезда КПСС. Считалось, что путь, избранный «великим кормчим», — единственно верный, что все решения были обусловлены некоей железной необходимостью. Безотказно действовали и конкретные суждения «вождя». Так, в речи на предвыборном собрании в 1946 г. Сталин утверждал, что вторая мировая война «возникла, как неизбежный результат развития мировых экономических и политических сил на базе современного монополистического капитализма». Он упоминал «ошибки» тех или иных государственных деятелей, но снова и снова подчеркивал, что предотвратить войну было невозможно. Так этот научный вопрос был закрыт на многие десятилетия. До сих пор им никто всерьез не занимается.

Исследователь, не скованный догмами, встречает альтернативы буквально на каждом шагу: был ли неизбежен отход Красной Армии к Ленинграду, Москве, Сталинграду, Ставрополю, был ли выбор в военной истории Ленинграда?

В этой связи представляет интерес материал дискуссии последних лет о роли Жукова, в частности, в истории Ленинградской битвы. Если судить по воспоминаниям маршала, он пробыл в Ленинграде всего с 6 сентября по 10 октября 1941 г. Он назвал эти дни «самыми трудными» в истории битвы, хотя и никак не обосновал это. Автор не скупился на похвалы в адрес «советского командования» в Ленинграде, то есть в свой адрес. В этих же целях он исказил намерения противника. Впрочем, можно допустить, что и в момент написания книги он знал вермахт не лучше, чем в 1941 г. Жуков пишет: «Гитлер был в бешенстве… Летне-осенняя кампания окончилась без значительных успехов в достижении стратегических целей». Гитлер будто бы «торопил» В. Лееба (командующего группой армии «Север») «быстрее овладеть Ленинградом». Немцы перешли к обороне под Ленинградом якобы главным образом вследствие тяжелых потерь в сентябрьских боях под городом.

В книге обойдено молчанием весьма важное. Вермахт уже не располагал силами для наступления с решительными целями на всех направлениях. В отличие от Москвы Ленинград был для него всего лишь второстепенной целью. Здесь были сосредоточены не лучшие силы немцев, ими командовал не лучший фельдмаршал. Группа «Север» имела ограниченную задачу не захватить, а лишь блокировать Ленинград. Это соответствовало целям Гитлера — наиболее легким способом умертвить население. Такое решение было принято задолго до появления в Ленинграде Жукова и не только вследствие действительно героического сопротивления ленинградцев. В отличие от первоначальных намерений фашистского руководства в записке Гитлера от 22 августа 1941 г. о продолжении операции на советско-германском фронте выдвигалось требование «окружить или уничтожить здесь (в районе Ленинграда. — Авт.) русские части», чтобы скорее высвободить моторизованные силы группы армий «Север». «Эти силы смогут содействовать выполнению единственно еще не выполненной задачи» — продвижению группы армий «Центр» на Москву. В директиве ОКВ (главного командования вермахтом) № 35 от 6 сентября 1941 г. задача группы армий «Север» уже вполне определенно ограничивалась лишь окружением (не уничтожением! — Авт.) вражеских войск в районе Ленинграда, ради высвобождения сил в пользу группы армий «Центр». Это подтверждается и новейшими исследованиями зарубежных ученых.

Ю. Колосов, один из видных знатоков Ленинградской битвы, в докладе на международной научной конференции в январе 1992 г. убедительно показал, что из всех лиц, командовавших Ленинградским фронтом, незаслуженно забыты М. Попов и М. Хозин, редко вспоминают Л. Говорова, но тенденциозно выдвигают на первый план Г. Жукова. Прибыв в город, он сосредоточил усилия на предотвращении штурма Ленинграда со стороны Пулковских высот, который так и не состоялся. Тезис «Жуков выиграл сражение за Ленинград», по мнению Колосова, ошибочен. Оно было выиграно «всеми защитниками Ленинграда и прежде всего в боях в Прибалтике и особенно на Лужском рубеже». Еще до приезда Жукова «основное дело войсками Ленинградского фронта было уже сделано: взять Ленинград штурмом немцы уже не могли». И далее. «Жуков не понял замысла Гитлера», — подчеркивает историк. Добавим: не понимал его и Сталин, ставя Жукову задачу: «не допустить врага в Ленинград, чего бы это вам не стоило». Колосов продолжает: «Главная опасность уже тогда заключалась в блокаде. Спасать Ленинград в сентябре 1941 г. нужно было не от штурма, а от блокады. Ключом к окружению Ленинграда являлась железнодорожная станция Мга». «Сражение при Мге было случайным, малых масштабов… но последствия оказались далеко идущими». Жуков улетел из Ленинграда, оставив позади себя 900-дневную блокаду. На наш взгляд, прорвать только что замкнувшееся вокруг города кольцо окружения было много легче, чем делать это после того, как противник закрепил свои позиции.

Грубый просчет Жукова не преуменьшает значение битвы. Под Ленинградом вермахт потерпел свое первое стратегическое поражение в ходе второй мировой войны. Но этот просчет чрезвычайно усложнил оборону Ленинграда, жизнь его мирного населения, многократно увеличил жертвы и материальные потери. От этого просчета наше внимание не должна отвлекать проблема: был ли выбор в военной истории города? Повторяя идею одного из героев Г. Бёлля, В. Астафьев считает ныне, что Ленинград нужно было сдать врагу: «миллион жизней (по данным Д. Лихачева — 1 млн. 200 тыс.) за коробки»?! Оппонент из «Красной звезды» выстраивает целую колонну аргументов: нельзя называть «коробками» культуру, болит сердце даже за разрушенное вокруг Ленинграда, весь мир с восторгом смотрел на его подвиг, сдать город означало совершить преступление перед революцией. Однако, если б он был сдан противнику, согласно приказу Гитлера, все равно были бы уничтожены и население, и город. Следовательно, противопоставление людей и «коробок» несостоятельно. Нельзя сбрасывать со счетов и другие обстоятельства: работавшую непосредственно на фронт промышленность города, Ленинград как последнее прибежище Балтийского флота. Наконец, сдача города высвободила бы десятки германских дивизий. Как раз этого добивалось фашистское командование.

Альтернативы были и в другом: можно ли было предотвратить блокирование Ленинграда, предотвратить массовый голод в городе, оказавшемся в блокаде, и гибель его населения? Кстати, Жуков фарисейски называет это «недоеданием». Можно ли было организовать деблокирование Ленинграда в более ранние сроки, учитывая, что попытки прорвать блокаду срывались из-за недостатка выделенных для этих целей сил и средств. Сталин распылял имевшиеся резервы. Среди многих целей он не умел или не хотел заметить приоритетную — смерть не угрожала так остро жителям ни одного другого города. Вполне вероятно, об этом пишет Г. Солсбери (США), что Сталин испытывал неприязнь к Ленинграду и ленинградцам[140].

Другая важная альтернатива: нужно ли было удерживать Москву. Многие военные историки под влиянием пропаганды тех лет до сих пор считают этот вопрос кощунственным, по меньшей мере надуманным. Но сейчас известно, что Сталиным вопрос о сдаче Москвы был предрешен. Для науки же важна та сторона вопроса, которая Сталина не волновала, — цена удержания города. Оставление Москвы Кутузовым ради сохранения армии и населения оправдано историей. В то время лозунг «Ни шагу назад» вызвал бы по меньшей мере недоумение. Было ли ошибочным забывать при этом, что роль Москвы в политическом и экономическом отношениях, ее место в духовной жизни народа в 1941 г. были несравненно выше. Однако нельзя разделить категорического утверждения Василевского о том, что руководство Германии будто бы полагало: «пока Москва остается вдохновляющим и организующим центром борьбы, победа над Советским Союзом невозможна». Хотя многие немцы захват Москвы и отождествляли с окончанием Восточного похода. Нечто похожее было и в сознании советских людей. Они в большинстве своем гнали от себя мысль о падении столицы.

Однако каковы реальные расчеты? Еще в предвоенные годы один из германских генералов — Г. Томас по возвращении из поездки в СССР в разговоре с Гитлером высказал убеждение в том, что захват Москвы и всей территории СССР до Волги не будет еще означать катастрофу Советского государства. Этот видный специалист по военной экономике подтвердит свою мысль в октябре 1941 г.: «Даже если Горький и Баку будут оставлены, положение русских все еще не будет катастрофическим». Известный германский дипломат Э. Вайц-зекер отвергал тезис о том, что поскольку Москва образует экономический, политический и духовный центр СССР, постольку ее захват разорвет взаимные связи, и страна капитулирует. Он считал, что СССР, опираясь на свои азиатские области, «сможет продолжать войну в течение непредвиденно длительного времени». Эту мысль разделяли и другие влиятельные представители германского руководства. По мнению фельдмаршала Ф. Паулюса, захватом Москвы нельзя было «добиться победоносного исхода войны». Ведущие германские специалисты по истории второй мировой войны также пришли к выводу, что утрата Москвы, Горького, Баку не означала бы для СССР полного поражения. Он сумел бы продолжить сопротивление, опираясь на промышленные районы Урала и Сибири. Оппоненты возразят: а Япония? Напомним, что она окончательно избрала южный, но не северный вариант своей агрессии много раньше — под влиянием Смоленского сражения, означавшего один из первых серьезных провалов германской стратегии. Японцы были надолго скованы очень серьезным противником — США, силы которых постоянно возрастали[141].

Аналогичные альтернативы были и в ходе Сталинградской битвы. Учитывая цену, заплаченную за оборону Сталинграда и малых участков его территории, нужно ли было их удерживать, естественно, имея в виду при этом и интересы будущего контрнаступления? Какое развитие получили бы события в районе Сталинграда, если б на них не оказывали влияние престижные соображения Гитлера и Сталина и вытекающие из них категорические требования «ни шагу назад», «удерживать каждый дом» и т. п.? Был ли целесообразным предложенный генералом В. Зейдлицем (один из корпусных командиров в армии Паулюса, впоследствии — руководитель Союза немецких офицеров, примыкавшего к движению «Свободная Германия») еще в первые дни окружения прорыв войск вермахта из Сталинградского «котла»?

Многочисленные альтернативы сформулированы, в той или иной мере исследованы также в западной историографии. Назовем некоторые из них. Учитывая его решающее воздействие на формирование тактики вермахта «держаться любой ценой», было ли целесообразным требование о безоговорочной капитуляции с точки зрения интересов противников Германии, в конечном счете — всего человечества? Как известно, этот принцип был сформулирован на конференции в Касабланке в январе 1943 г. руководителями США и Великобритании, позднее к нему присоединились СССР и другие участники антифашистской коалиции[142]. Очень важная альтернатива сформулирована в следующей фразе Р. Кюнля: «Откуда народы Советского Союза взяли силы, чтобы осуществить то, что казалось совершенно немыслимым? Это вопрос, над которым стоит задуматься. Трудно себе представить, как пошло бы дальше развитие европейских народов, если бы народы Советского Союза не нашли в себе силы и фашизму удалось установить свое господство над Европой»[143].

Военными историками не разработана также проблема случайности в войне 1939–1945 гг. В официальной историографии господствует фаталистическая тенденция, исключающая роль случая в развитии военных событий. Утверждают, например, что победа СССР была предопределена преимуществами социального строя, установленного в СССР. В действительности в ходе войн случайность определяет не только судьбы отдельных людей (почему, например, однополчанин одного из авторов книги при разрыве мины погиб, а он, находясь рядом, отделался легким испугом), но и исход операций. Так, при планировании контрнаступления под Сталинградом в Генеральном штабе опирались на ошибочные (заниженные) сведения о количестве фашистских войск в предполагаемом «котле». Можно с уверенностью сказать, что Сталин не решился бы окружать противника равными силами. Эта ошибка была, однако, с лихвой компенсирована другой случайностью. Гитлер категорически запретил прорыв окруженных войск, руководствуясь, в числе прочих соображений, ошибочной оценкой возможностей снабжать эти войска по воздушному мосту.

Наблюдается и противоположная фаталистической крайность. Представляют, что исход Московской битвы как некоей небольшой операции или отдельного боя зависел от возможности ввести в дело «последний батальон». По Гефтеру, ее исход в роковые минуты зависел от возможности закрыть «дыру» в линии фронта небольшими группами советских бойцов. Однако в конце ноября 1941 г. в «обстановке чрезвычайно угрожающей» командующий Западным фронтом просил у Ставки не батальон, а «еще не менее двух армий и хотя бы двести танков»[144]. Те, кто считает исход битвы случайным, не учитывают, что немецкое наступление выдохлось еще до начала советского контрнаступления, что Красная Армия, в отличие от вермахта, имела значительные резервы. С полным основанием указывает Василевский на решающее значение того, что удалось своевременно сформировать, вооружить, обучить и перебросить под столицу новые армии.

Антитеоретичность проявляется и в невнимании к историографии, как к истории и теории исторической науки и как к специальной дисциплине, призванной дать ответ, что и как изучено (не изучено) по теме, избранной исследователем. О деградации советской военно-исторической литературы, может быть, лучше всего свидетельствует такое обстоятельство. В 6-томной истории был весьма квалифицированный для того времени раздел по историографии. Составители же 12-томника лишь обещали закончить издание историографическим томом. В действительности отказались от этого. Чиновников не интересовало, что без знания истории изучения войны в СССР и за рубежом ученый, даже самый квалифицированный, обречен блуждать в потемках. Этим людям историография неудобна в принципе. Она сковала бы их произвол. Если бы все достигнутые знания о войне были проверены, если б все положительное и ложное было названо своим именем, казенная бодрость была бы по меньшей мере неуместна, а фальсификация — более очевидной. Часты нарушения логической дисциплины. 12-томник, например, изобилует противоречивыми суждениями, в частности, в оценке характера войны, перелома. Бесконечны повторения в литературе о войне, особенно в юбилейных изданиях. Именитые авторы много раз «раскрывали принципы руководства партии» в годы войны, «природу и истоки героизма». На самом деле эти проблемы как раз менее всего «раскрыты».

С антитеоретичностью непосредственно связано уже упоминавшееся смешение науки с беллетристикой. Некоторые важные проблемы до сих пор остаются на уровне образного осмысления. Живы еще просто догадки и даже слухи военных лет. Таково смешение 2-й ударной армии с «власовской армией». Отставание научной, в том числе и популярной литературы о войне породило нетерпимые явления. В сознании людей через устную традицию укоренились ложные сталинистские стереотипы. Наблюдается своего рода гипертрофированный местный патриотизм, когда в рассказах экскурсоводов, учителей о тех или иных городах или операциях преувеличивается действительное место этих городов в истории войны. От крымского патриота вы можете не услышать о Московской битве. В Волгограде Мамаев курган называют «главным холмом России», забывая, в частности, Пулковские высоты, то есть Ленинградскую битву.

Цензурная политика Сталина и его преемников позволяла, хотя и в весьма незначительной мере, писателям приоткрывать запрещенные для науки темы плена, дезертирства, сотрудничества с врагом и др. Не от хорошей жизни появились так называемые «художественные исследования». Вышли тома «Архипелага ГУЛАГа», а тема репрессий по-прежнему не изучена. Недопустимо также с точки зрения нормального развития знания, чтобы с документами и воспоминаниями Р. Гелена (одного из основных деятелей германской разведки) или А. Власова (советского генерала-изменника) читатели знакомились по романам и повестям.

Подчас подмена научного мышления обыденным приобретает и политическое звучание. Так, в одном из содокладов на третьем внеочередном Съезде народных депутатов РСФСР была поставлена под сомнение правомерность льгот участникам войны и отождествлены условия жизни фронтовиков и тружеников тыла. Критик упустил, однако, весьма существенное. Смерть действительно косила и мирных жителей, особенно оказавшихся не по своей воле в зоне боевых действий, на оккупированных территориях, в ГУЛАГе. Но вероятность гибели фронтовиков была во много раз большей, а стрессовая ситуация — постоянной. По нашим подсчетам, почти каждый второй фронтовик погиб, из мирных граждан — лишь каждый двенадцатый.

3

Многие историки не понимают элементарного — труды Сталина, документы и пресса военных лет даны исследователю для критического анализа. Источники — основа нашего знания о прошлом, но нельзя превращать любые из них в предмет поклонения. Так, авторы упоминавшегося издания о советском тыле бездумно цитируют ложные суждения Сталина о «полной победе социализма», его нападки на лиц (кстати, до сих пор никем не выявленных), которые будто бы высказывались за ослабление государства. Вполне правомерно требование научной общественности как можно скорее издать остро необходимые документы, например, из архива Сталина, отражающие и военный период его деятельности; архива Ставки и Генштаба. В прессе высказываются самые различные мнения о работе архивов. По мнению М. Гареева, например, значительная часть документов еще долго не увидит свет. Раздаются требования сделать «доступными» материалы Международного военного трибунала. Но ученым эти материалы доступны по зарубежным изданиям. Одновременно с общим призывом — издать необходимо поставить вопрос о качестве документальных публикаций. Ряд журналов («Новое время», «Военно-исторический» и др.) делают доброе дело, но без выполнения элементарных источниковедческих правил. Не известно, откуда взят журналом публикуемый им материал, когда он появился на свет. Печатается лишь часть документа, произвольно вырванная из текста без каких-либо объяснений.

Подчеркивая необходимость новых публикаций (как, например, воссоздать общую картину Висло-Одерской операции, не располагая ее планом?), отметим, что уже опубликованные источники, а также громадные трофейные архивы и ранее доступные для исследователей, но почти не тронутые ими, если к ним подойти по-новому, позволяют сделать значительный шаг к истине. Нельзя согласиться с мнением, что споры о прошлом останутся дискуссиями схоластов, пока вместо новых документов мы читаем романы и пьесы. Разве не удавалось ряду исследователей, например, Дашичеву, и в период реанимации сталинизма после 1964 г. при очень неблагоприятной для науки конъюнктуре создавать значительные труды, опираясь на научную методологию[145].

Не освободились историки от священного трепета не только перед сталинистским наследием, но и перед воспоминаниями участников минувшей войны. Причем, чем выше пост занимал тот или иной автор, тем с большим пиететом относятся к его трудам. Некоторые читатели полагают, что реальное представление о военном лихолетье дают лишь мемуары, но не книги ученых. Возник ряд внешне благопристойных постулатов. Один из них: «Народ и скажет правду истории». Конечно, участники войны могут привести миллионы различных по своей Источниковой ценности свидетельств, но без научной теории они сами по себе не создадут еще объективной картины. Характерно, что Симонов, известный ее знаток, прежде чем внести существенный вклад в изучение, должен был постичь методологию и методику исторического исследования. Подчас историки без всякой необходимости ссылаются на те или иные воспоминания, очевидно, для того, чтобы придать недостающий «вес» своим работам[146].

Несомненно, в советской литературе о войне мемуаристика занимает значительное место. В первую очередь это — работы А. Василевского, Г. Жукова, К. Рокоссовского и других полководцев, политических деятелей А. Микояна, В. Молотова, Н. Хрущева, руководителей военной экономики И. Бенедиктова, Б. Ванникова, Д. Устинова, А. Шахурина, дипломатов А. Громыко, И. Майского, писателей и публицистов К. Симонова, И. Эренбурга, ученых П. Капицы, А. Арбатова и других. Эти и многие другие работы вышли с опозданием на несколько десятилетий по сравнению с аналогичными книгами за рубежом, особенно в ФРГ. Сказались традиции офицеров и других групп интеллигенции. Так, в Германии за каждой войной обязательно следовала волна литературы о ней. Потерпевшая поражение страна обычно более активна в извлечении важного опыта, а значит и в мемуаристике. Сильное отрицательное воздействие оказал запрет Сталина писать дневники и воспоминания. Контрразведка преследовала ведение в армии каких-либо записей, они в те годы могли оказаться роковыми для их авторов[147].

Однако без таких записей создать мемуары весьма трудно. Все это сильно повредило науке. Значительное число участников событий ушло из жизни, так и не оставив воспоминаний. Отмеченное наложило отпечаток и на изданные труды. По характеру своему большинство их — не чисто мемуарные, а скорее мемуарно-исследовательские труды. Авторы восполняли то, что утратила их память, материалами из прессы, архивов. Но в живых свидетельствах современников — главное достоинство воспоминаний, их основа — лично пережитое. Они восстанавливают те пробелы, которые почти неизбежно возникают в собраниях документов и прессы. Само название мемуарной литературы происходит от латинского слова «память». Наши мемуаристы часто становились историками не только вследствие такой специфики источников их трудов, но и пытаясь осмыслить прошлое, опираясь на воспоминания других свидетелей событий, исследования ученых, документы. «Воспоминания и размышления» — совершенно не случайно назовет, например, свой труд Жуков. Эти обстоятельства несколько обеднили мемуары. К тому же большинство их авторов и их помощников не было подготовлено к исследовательской работе. Этим объясняется, например, что изложение внешнеполитических вопросов в книге авиаконструктора А. Яковлева или военно-экономических — в книге полководца Г. Жукова носит на себе печать беспомощности. Совершенно недопустимо, когда многие мемуарно-исследовательские труды включают в себя некий псевдохудожественный материал, выдуманные диалоги и др.

Мемуары значительно оживили освещение войны в СССР. Их авторы, особенно полководцы, вносили плодотворные элементы научной полемики, делали поправки в трудах своих предшественников, дополняли картину былого, часто весьма бледно отраженную в документах и исследованиях. Напомним дискуссию по поводу высказывания В. Чуйкова о возможном захвате Берлина не в мае, а уже в январе — феврале 1945 г. Этой мыслью в идеологических целях воспользовались германские консерваторы: будто бы Советы сознательно стремились продлить агонию «третьей империи». Другие мемуаристы и историки показали, что с ходу в это время Берлин взять было невозможно. Войска Красной Армии в наступлении от Вислы до Одера израсходовали свои боевые запасы, их коммуникации были сильно растянуты, противник обладал еще значительными силами, он готовил контрудар по правому флангу советских фронтов. Всего этого не учитывал Чуйков. Мемуары полководцев обогатили наши знания боевых действий Красной Армии. Другие группы мемуаров, хотя и сравнительно малочисленные, проливали новый свет на некоторые стороны экономической, дипломатической истории войны, раскрывали важные моменты руководства войной.

Тем не менее воспринимать любые мемуары как истину в последней инстанции нельзя, хотя бы потому, что и после их написания становятся известными еще закрытые вчера документы, выходят в свет новые исследования. Науке давно известно, что все мемуары субъективны. Ученые, мемуаристы, писатели каждый по-своему отражают историю. Никто из них не может заменить друг друга. Мемуарная литература никогда не заменит научной, поскольку участник или наблюдатель события, какую бы роль он в нем не играл, не может охватить всей картины в целом. Никто из грамотных мемуаристов, естественно, не стремился и не мог стремиться к этому, поскольку они видят лишь одну сторону события. Как правило, нельзя судить о человеке по тому, как он сам о себе думает. Невозможно, например, составить представление о деятельности Ставки или Генерального штаба исключительно по воспоминаниям Г. Жукова, А. Василевского, С. Штеменко. Нужны другие, не зависимые от названных мемуаристов источники. Это ничуть не «бросает тень» на полководцев, в чем поспешил кое-кто обвинить историографов. Здесь воспроизводится азбучное правило исторического источниковедения.

Мемуарист связан симпатиями с описываемыми им лицами. Он сам несет ответственность перед историей и излагает ее в выгодном для себя свете, подчас невольно. Многие авторы в момент написания своих воспоминаний оставались под сильным влиянием ложных пропагандистских трафаретов прошлых лет. Так можно объяснить нередкие проявления конформизма в мемуарах Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Часто на них оказывает давление нынешняя политическая конъюнктура, и авторы не могут написать, по крайней мере, опубликовать правду. По этим причинам, а также вследствие ненадежности человеческой памяти разные издания книг одних и тех же лиц подчас бывают различными. В случае с воспоминаниями о Сталине необходимо иметь в виду, что всех своих политических и военных приближенных он подбирал, как правило, по принципу личной преданности. И это не могло не отразиться на мемуарах. Может быть, наиболее ярко это прослеживается в книгах его любимцев — Штеменко, Устинова. Крупицы жестокой правды пробиваются в книге Штеменко, например, вопреки доминирующему желанию автора представить своего высокого благодетеля в лучшем свете.

Мемуары советских полководцев, особенно такие, как книга Жукова, в течение десятилетий находятся вне критики. Необходимо подчеркнуть, что эта книга занимает центральное место среди мемуаров. Она выдержала наибольшее число изданий, широко известна в стране и за ее рубежами. В большой мере ее популярность объясняется тем, что автор в течение нескольких военных лет занимал пост заместителя Верховного Главнокомандующего. Сыграли роль и те обстоятельства, что Жуков после войны был понижен в должности, а после нового взлета окончательно отстранен от дел, как полагают некоторые, необоснованно. Общественное мнение, как правило, неравнодушно к гонимым, юродивым и т. п. Лишь в последние несколько лет в прессе появились критические замечания, сведения о том, что часть мемуаров писали не сами участники войны, а так называемые «белые рабы» — писатели, литобработчики, адъютанты. Сам Жуков, по словам А. Миркиной, редактора его «Воспоминаний и размышлений», говорил о трудностях при написании своей книги: «При Сталине была одна история, при Хрущеве — другая, сейчас — третья». Миркина отмечает, что и у Жукова, типичного сына своей эпохи, был «внутренний цензор». Он считал, что «о многом еще говорить преждевременно». Это, по меньшей мере, спорно: в нормальных условиях анализ просчетов лидера любого ранга нужен много раньше — непосредственно в ходе войны. Напомним, что Жомини, например, в начале XIX в. писал об ошибках известных политиков и военных того времени вполне открыто. То же самое необходимо сказать об Энгельсе, выступавшем во второй половине прошлого века в качестве военного историка.

Миркина свидетельствует: «Под влиянием времени (точнее: М. Суслова, бывшего секретаря ЦК КПСС, ярого противника издания книги Жукова) самим Жуковым смещались акценты и в характеристике И. Сталина, и в степени подготовки нашей к войне, и в ряде других моментов». Мы находим выражение «смещать акценты» весьма слабым. Речь идет о фальши. Так, по требованию тогдашнего генсека, поступив достаточно беспринципно, Жуков изобразил в книге вымышленное свое желание «посоветоваться» с полковником Брежневым во время нахождения в 18-й армии. Это выглядит, по меньшей мере, смешно. Василевский отмечал, что «многие из нашего брата мемуаристов» охотно отходят от суровой правды истории в угоду всяким веяниям. Писатель В. Карпов отмечал: «…Существовали редакторы, правщики, консультанты. Во всех мемуарах они свой след оставляли. Иногда это был след мужества, а иногда и трусости». Аналогичная с Жуковскими мемуарами обработка была осуществлена, например, и с воспоминаниями маршала авиации Е. Савицкого. В этом отношении показательны и свидетельства С. Микояна о редактировании работ его отца Сусловым, а также свидетельство писателя В. Солоухина о том, как сотруднику одной из военной газет было поручено «организовать» (т. е. написать самому!) статью крупного военачальника и лишь потом заполучить его подпись[148].

Попытки бывшего директора агентства печати Новости (АПН) В. Комолова объявить несушествовавшей такую практику работы с автором представляются несостоятельными. Как можно отрицать, например, наличие не вошедших в мемуары Жукова и опубликованных позднее его статьи «Битва под Москвой», записки «Коротко о Сталине»? И главное: при публикации 10-го издания «Воспоминаний и размышлений» было официально объявлено, что в него вошло то, что по цензурным соображениям было в свое время изъято. К сожалению, и это издание далеко от хорошей «научной формы». Как показал Павленко, глава о Ставке, оставшаяся в книге, написана не известно кем, только — не Жуковым. Нам предстоит еще разгадать многие загадки этих воспоминаний. Восстановить изъятое — это еще не означает сделать текст адекватным оценкам маршала и тем более — действительности. Остались, например, слова о сомнительно быстром освоении Сталиным сложнейшей науки управления войсками, легко принятые на веру многими читателями[149].

Оценка сталинского руководства в различных трудах Жукова неоднозначна. Она отражает противоречивое отношение самого автора к Сталину, вознесшему его на второй после «Великого Полководца» военный пост, а потом поручившего его «попечению» Берии. Характерно, что Жуков придает чрезмерное внимание тому, как «Верховный» относился к его — Жукова — мнению. Получается так: лишь «прислушиваясь» к Жукову, Сталин действовал правильно. В мемуарах маршала явно доминирует официальная (брежневская) версия. Письмо же Жукова писателю В. Соколову и другие новейшие публикации содержат сравнительно правдивые оценки свойств и действий Сталина. Как свидетельствует Гавленко, маршал, считая Сталина человеком, совершенно не компетентным в военном деле, говорил о нем: «Как был, так и остался штафиркой». Так в царской армии пренебрежительно называли штатских. В целом Жуков, как мемуарист, был не в состоянии объективно оценить все стороны деятельности «вождя», тем более сталинизм как социальное явление. То же самое следует сказать и о Василевском.[150]

В воспоминаниях Жукова даже последних лет его жизни превалируют сведения о личных отношениях «вождя» и маршала, но не суждения обобщающего характера. Записки Жукова «Коротко о Сталине» заканчиваются не оценкой порочной атмосферы, царившей вокруг самодержавна, как можно было ожидать, а описанием «интриг Берии и Абакумова» против Жукова и их провала. «Но Сталин не верил, — писал Жуков, — что якобы я пытаюсь организовать военный заговор, и не давал согласия на мой арест.

Как потом мне рассказывал Хрущев, Сталин якобы говорил Берии: «Не верю никому, чтобы Жуков мог пойти на это дело. Я его хорошо знаю. Он человек прямолинейный, резкий и может в глаза любому сказать неприятность, но против ЦК он не пойдет».

И Сталин не дал арестовать меня.

А когда арестовали самого Абакумова, то выяснилось, что он умышленно затеял всю эту историю, так же он творил их в мрачные 1937–1939 годы.

Абакумова расстреляли, а меня вновь на XIX съезде партии Сталин лично рекомендовал ввести в состав ЦК КПСС.

За все это неблагоприятное время Сталин нигде не сказал про меня ни одного плохого слова. И я был, конечно, благодарен ему за такую объективность»[151].

Что это, святая простота или что-то другое? Как объяснить, что Жукову даже после смерти Сталина продолжало казаться, что тот выступал в интригах вокруг Жукова (и других!) как некий объективный судья, но не в качестве главного организатора этих интриг. Все сказанное здесь не позволяет нам согласиться, что о сталинизме глубже всех и откровеннее судит Жуков. Мучительный процесс освобождения от духовных пут сталинизма происходил у Симонова, лауреата шести сталинских премий, любимца самого «Верховного». Громыко в своих воспоминаниях тщетно пытается совместить в Сталине революционера и палача народов, беспомощно ссылается на пропагандистский лозунг «За Сталина!» как на доказательство его заслуг перед Родиной[152]. В записках наркома вооружения военных лет Устинова «Во имя победы!» приведена «полная и объективная оценка политической деятельности И. Сталина», данная ЦК партии в постановлении 1956 г. Но эта оценка в момент написания книги (1988) безнадежно устарела. Устинов же значительно отходит даже от этого постановления. Военное издательство не сочло нужным сделать соответствующие оговорки, и читатель должен сам разобраться в явных искажениях истории. В сталинских работах, вопреки мнению автора, содержались далеко не всегда «марксистско-ленинские положения». Разрыв между ленинизмом и практикой Сталина был отнюдь не «порой», как полагает этот нарком, а постоянным и органическим. Устинов среди «сильных сторон личности» Сталина отмечает «доверие членам политбюро»[153]. Адмирал же И. Исаков, и это подтверждается другими источниками, считает, что каждый из приближенных Сталина был опутан густой сетью осведомителей, непосредственно информировавших его о состоянии дел в той или иной отрасли, помимо ее руководителя.

Военная мемуаристика — неотъемлемая часть советской историографии второй мировой войны. У них во многом общие достоинства и пороки. Такова идеализация. В письме писателю Соколову, например, признав просчеты Сталина в оценке намерений противника накануне агрессии против СССР, Жуков стремился преуменьшить вину «вождя». Он приводит причины, названные им «объективными», к чему мы еще вернемся. В их числе — экономическая слабость СССР; неподготовленность к обороне новых территорий страны, что повлияло на «мышление Сталина», и тот занял глухую позицию «не давать повода»; плохо работала агентурная разведка, и Сталин был убежден в верности Гитлера пакту 23 августа. Во-первых, на каком основании все это Жуков называет «объективными» причинами, во-вторых, он упустил возможность сказать о собственной вине[154].

«Величайшая заслуга Ставки Верховного Главнокомандования, — пишет Жуков, имея в виду Сталинградскую битву, — состоит в том, что она оказалась способной с научной точностью проанализировать все факторы этой грандиозной операции, научно предвидеть ход ее развития и завершение». Вызывает протест выспренний тон этой фразы, навеянный сталинистской пропагандой, тем более что сам Жуков — член Ставки, и не последний, о чем он много раз напоминал читателю. По существу же вопроса, в действительности Ставка далеко не все рассчитала с «научной точностью». Отмечались ошибки в оценке численности окруженных войск противника, его намерений деблокировать армию Паулюса. Ставке не удалось осуществить свой замысел и отсечь войска вермахта на Северном Кавказе. Необходимо учитывать также существенные замечания о деятельности Ставки, сделанные, в частности, Н. Вороновым, К. Рокоссовским. Наконец, при соотношении потерь сторон под Сталинградом близком 1:1 нельзя говорить о «величайших заслугах Ставки». Многим мемуаристам явно не хватает скромности. Так, Жуков не без оснований считал, что Еременко в написанных им воспоминаниях «приукрашивает свою персону». В не меньшей степени это присуще и мемуарам самого Жукова[155].

Наиболее низким в истории мемуарной литературы о войне является, пожалуй, возня вокруг брошюр Брежнева, безмерное прославление его достоинств в выступлениях участников войны, писателей, историков. Фальсифицировал прошлое Л. Аграновский, семь лет писавший «воспоминания» Брежнева. В брошюре «Малая земля», например, Брежнев, заменив выбывшего из строя пулеметчика, ведет успешный огонь по атакующей пехоте противника. Свидетелей этого подвига до сих пор не нашлось. С. Пахомов, участник боев на Малой земле, бывший заместитель начальника политотдела 18-й армии, полковник в отставке пишет: «Во всем, что сделано героическими защитниками Малой земли, огромная заслуга лично Леонида Ильича Брежнева… Леонид Ильич всегда был в гуще масс, всегда на переднем крае, поднимал, вдохновлял миллионы людей на бой, на подвиг». Оставим на совести автора «миллионы», каких никогда не было в 18-й армии. В прославлении начальника политотдела этой армии нельзя отдавать пальму первенства мемуаристам и писателям, восхвалявшим литературное творчество Брежнева, объявившим его писателем и лауреатом. С ними успешно состязались историки. В издании АН «Изучение отечественной истории в СССР между XXV и XXVI съездами КПСС» (1982) брошюра «Малая земля» названа «крупным событием», имеющим «большое политическое, воспитательное и научно-историческое значение» (Г. Куманев).

В последние годы исправлены некоторые пороки советской мемуаристики. Так, «Военно-исторический журнал» опубликовал ранее изъятые цензурой ценные отрывки из воспоминаний К. Рокоссовского, Л. Сандалова, И. Ковалева и других участников войны, хотя и не все публикации удачны. Например, избранные редакцией записи из дневника военного корреспондента Я. Макаренко о боях за Берлин едва ли вносят что-либо существенно новое в освещение истории. Журнал оказался глухим к призыву Павленко, в статье которого о Жукове подчеркнута необходимость перепроверить тексты многих мемуаров, поскольку они в значительной мере извращены «доработчиками» из ГЛАВПУРа. Журнал опубликовал воспоминания Ш. де Голля, сорвавшего маску со Сталина, жестокого и малокультурного властителя. Некоторые мысли автора искажены. Так, вместо: «Революция, партия, государство, война предоставили ему (Сталину. — Авт.) возможность и средства властвовать», напечатано: «Революция, партия, государство, война являлись для него причинами (?) и средствами, чтобы властвовать». По мнению де Голля, Сталин не был революционером, народным трибуном. Единодержавие было альфой и омегой всех его устремлений[156].

Отношение к мемуаристике, обусловленное в первую очередь такими чертами сталинизма, как некомпетентность и безнравственность, не выдерживает критики. По свидетельству А. Басова, мемуаристам «навязывались определенные оценки событий», за них писали, вписывали, переписывали, их буквально брали на измор. Сами издатели и редакторы испытывали сильнейшее «давление сверху». Уступая ему, они повторяли грустный опыт персонажей романа «Хождение по мукам», постановщиков красноармейского театра, которые смело «исправляли» мировую классику в соответствии со своими представлениями о революционной морали. Причем все или почти все манипуляции с мемуарами живых и особенно мертвых авторов продолжаются и поныне. Переделана трактовка решения Сталина начать войну против Финляндии в отдельном издании книги Симонова по сравнению с недавно изданным журнальным вариантом. Сокращен текст других воспоминаний под предлогом «нежелания обидеть родственников покойного маршала»[157]. В свете сказанного неискренне звучат слова А. Хорева из «Красной звезды»: мемуаристы «творили свободно».

Некоторые историки нарочито подчеркивают свою близость к сильным мира сего, хотя бы и бывшим. Так, Г. Кума-нев слывет среди военных историков обладателем записанных на магнитофоне выступлений многочисленных советских руководителей периода войны. Однако историки тщетно ждут какого-либо конкретного исследовательского результата. Ку-манев опубликовал свои интервью с Кузнецовым, содержание которых во многом повторяет давно появившиеся на свет мемуары адмирала. В другой статье без всякой нужды Куманев ссылается на то, что сказал ему Микоян, которому в свою очередь сказал Сталин: пока Гитлер не разделается с Англией (не раньше 1942 г.), он не нападет на СССР. Но эти сведения уже были опубликованы, что делает ненужными любые эрзац-источники[158]. То же самое отличает и публикации Анфилова.

Особо о нравственной позиции мемуаристов. Некоторые историографы фактически оправдывают их сделки с совестью, ссылаясь на очень большое желание Жукова или другого автора увидеть свою книгу изданной. Это желание и знакомо, и понятно любому пишущему, тем более что многие мемуаристы завершили книги лишь в последние годы своей жизни. Но может ли такое желание оправдывать фальшь, которая пронизывала многие из этих книг? Астафьев выступает не только как солдат-окопник против генералов. Нет правды генеральской, офицерской, солдатской. Правда о войне — одна. Писателя на самом деле не без оснований возмущает хвастливость многих мемуаров, которую он приравнивает к юбилейной трескотне. А к этому причастны, увы, и сами авторы воспоминаний.

Наконец, те учреждения, которые претендуют руководить освещением войны, могли бы вспомнить, наконец, настойчивые призывы Симонова и многих его единомышленников сохранить воспоминания всех участников войны. Нам знакомы завершенные уже книги воспоминаний полковника в отставке К. Будрина «На Барвенковском выступе» и «В боях за Дон». Это — офицерские воспоминания. Военный кругозор их авторов часто был ограничен несколькими километрами вокруг их боевых позиций. Но исход войны решали во многом именно эти люди. За их счет и за счет их подчиненных исправлялись роковые просчеты маршалов. Их мысли очень важны для истории. Но военное и ряд других издательств предпочитают переиздавать книги, ранее опубликованные у нас или за рубежом. Это удобнее и выгоднее с точки зрения рыночной. Заключая разговор о воспоминаниях, нужно сказать: пока мы не преодолеем негодных традиций в военной мемуаристике, мы не покончим со сталинизмом в сознании миллионов людей.

4

Сталинизм должен быть искоренен и из советской критической литературы о западной историографии. Здесь до сих пор превалирует сектантская тенденция. В т. 12 многотомника о второй мировой войне вся «буржуазная» литература была названа «реакционной». Авторы ряда новейших изданий безответственно полагают, что она в целом состоит на службе империализма, т. е. сбрасывают ее со счетов. В 1988 г. переиздана подобная книга «Правда и ложь о второй мировой войне» (О. Ржешевский и другие) без какой-либо существенной переработки, хотя она была написана в худших традициях и подвергалась в научной литературе принципиальной критике. Авторы книги нарочито игнорируют негативное отношение к фашизму большинства германских историков, пытаются убедить в том, что в ФРГ правят бал бывшие гитлеровские генералы, что эта страна — «экспериментальное поле для неофашизма». Ни словом не обмолвились авторы о 10-томном издании «Германская империя и вторая мировая война» — одном из лучших на Западе исследований по истории Германии 30—40-х гг. Известные нам 6 томов издания никак нельзя в целом отнести к «буржуазным фальсификациям». Авторы разделяют ложное представление о социальных функциях и методологии немарксистской историографии. Как объяснить ее несомненные достижения, если она «базируется на идеализме, прагматизме, волюнтаризме и других реакционных учениях»? Нелепо звучит нарочито вырванная из контекста часть ленинской фразы буржуазным профессорам «нельзя верить ни в едином слове». Грубо односторонний подход к инакомыслящим клеветнически называется ленинским и преподносится как «надежный критерий» в оценке историографии. Многие из подобных критиков — частые гости историков США, ФРГ, Англии. Можно представить, как трудно им во время их встреч преодолевать в себе негаснущее чувство к «угодникам империализма»[159].

Подобная тенденция сохраняется в прессе. «Красная звезда» 4 июня 1991 г., оценивая новейший фильм ФРГ «Вставай, это — война!», ошибочно называет его «первой попыткой пробить брешь молчания о подлинном характере этой войны». На самом деле в Западной Германии, тем более Англии, США, Франции многие реалистически мыслящие историки, писатели, кинематографисты стремились к утверждению правды о характере этой войны, начиная с 1939–1945 гг.

В советской литературе представлена и объективная тенденция. Так, в труде Самсонова «Память минувшего» (1988) наряду с осуществлением других замыслов автора обобщен опыт плодотворных контактов широко известного в стране и за рубежом советского специалиста по истории войны с Дж. Эриксоном (Англия), Г.-А. Якобсеном (ФРГ) и иными крупными учеными из стран Запада. Подчеркнем, что эти две противоположные тенденции существовали в СССР, по крайней мере, с 60-х гг. Мы не можем согласиться с Некричем, который утверждает, что в СССР «просто отвергали» всех инакомыслящих. В. Согрин, еще недавно не ведавший дифференцированного подхода к инакомыслящим, также утверждает, что стремление разоблачить во что бы то ни стало было присуще поголовно всем советским работам о немарксистской историографии. Это не так.

Унаследованный вместе с либеральной и демократической традицией российской историографии научный подход к исследователям иных направлений никогда не умирал среди лучшей части советских историков. Достаточно назвать в этой связи одного из них — профессора Московского, Ашхабадского, Воронежского университетов И. Бороздина. Носители этого подхода не были пассивны. Опираясь на соответствующую четко выраженную научную и политическую позицию Маркса, Энгельса, Ленина, они активно стремились нейтрализовать влияние догматиков, в частности, в литературе о войне. С полным основанием Гареев выделяет в советской литературе о зарубежной историографии второй мировой войны две группы трудов. Первые из них отличаются «предвзятостью», их авторы (О. Ржешевский, А. Якушевский и другие) «совершенно не приемлют критических замечаний, относящихся к нашей стороне, даже в тех случаях, когда зарубежными историками дается более объективная оценка тех или иных событий». В трудах же второй группы представлен «широкий и более объективный анализ зарубежной историографии»[160].

Ряд историографов показал, в частности, что не только в Англии, США, Франции, где прогрессивная традиция не прерывалась, но и в ФРГ после окончания войны эта традиция получила серьезное развитие. Задача преодолеть фашистское прошлое не была голой пропагандой, как подчас понимали в СССР. Решение этой задачи плодотворно повлияло на общественную жизнь страны. В обновлении ФРГ большую роль сыграла историография. Скомпрометировавшие себя сотрудничеством с фашизмом историки старшего поколения еще на рубеже 50-60-х гг. уступили место молодым реалистически мыслящим ученым. Они воссоздали теоретические основы науки, демократизировали ее, установили широкие связи с зарубежными исследователями. Ведущие историки ФРГ отмежевались от многих фашистских, других крайне консервативных искажений и внесли значительный вклад в восстановление правдивой истории войны. Уже отмечалась необходимость переосмыслить написанное о войне. Предметом такого исследования в СССР должна стать и зарубежная литература о войне. Дело в том, что многие темы, бывшие под запретом, уже изучены за рубежом, война лучше, чем в СССР, освещена с точки зрения его бывших союзников и противников.

Использование достижений зарубежной историографии немыслимо до тех пор, пока не будет выработано нормальное к ней отношение: без предубеждения, но и без некоего поклонения. Дело в том, что зряшное отрицание немарксистской историографии сменилось в ряде изданий весьма странной позицией. Уже сообщалось о бестолковом и вредном заимствовании термина «тоталитаризм», гитлеровской легенды о «превентивной» войне Германии против СССР. «Красная звезда» (18 июня 1991) дала трибуну американскому журналисту А. Аксельбанку. Его представления о минувшей войне далеки от подлинной истории, зато близки к представлениям издателей газеты. Вслед за самим «великим вождем» Аксельбанк считает, что в 1939–1941 гг. Сталин «перехитрил» Гитлера. Красная Армия «была хорошо подготовлена к войне». Нападение было неожиданным лишь с «тактической и технической точек зрения», но даже временное военное превосходство Германии «обернулось выигрышем для Сталина… мир ясно увидел, что Гитлер является агрессором». На западе — плюрализм, и главный редактор И. Панов мог бы при желании подобрать практически любую точку зрения, но почему читатель газеты вынужден читать подобное историографическое юродство? Подчас эта газета весьма своеобразно «совершенствует» западных историков, освобождая их концепции от неудобных ей моментов. Так она поступила с Якобсеном, убрав из его представлений о происхождении войны мысль о том, что Сталин не хотел нападать на Германию в 1941 г., но не известно, как он повел бы себя при первой же неудаче Гитлера в войне с Англией. Анфилов и другие авторы в 1989–1993 гг. легко приняли на веру то, что недавно еще гневно отвергали. Их работы пестрят ссылками на весьма устаревшие по меркам ФРГ книги Ф. Меллентина, Б. Мюллер-Гилл ебрандта, К. Типпельскирха и других генералов вермахта[161].

Тем, кто занят перестройкой своей науки, не может быть безразлично отношение зарубежных ученых. На Западе в связи с перестройкой в СССР резко усилилось внимание к советской историографии. Видный германский специалист по истории СССР профессор Бохумского университета Б. Бонвеч высоко оценивает попытки ряда советских исследователей переосмыслить важные события прошлого[162].

Небезынтересна и критика наших соотечественников, которая нередко раздается на международных конференциях. Так, в июне 1991 г. на конференции по истории второй мировой войны в Лидсе (Англия) были высказаны справедливые упреки по поводу малоинформативного характера выступлений советских историков А. Борисова и О. Ржешевского.

5

О культуре дискуссии в советской литературе о войне. Отметим в первую очередь знакомые нам с 30-х гг. догматические нападки на критику негативного в советском обществе. Ей приписывают «оскорбление» социалистических идеалов. Новые же антимарксисты одну односторонность меняют на другую. В литературе с охранительными тенденциями, например, пакт 23 августа считают выгодным исключительно Советскому Союзу. Эти же авторы, наоборот, — исключительно Гитлеру. Даже явное методологическое родство со сталинизмом не смущает приверженцев второго тезиса.

Часто доводят до абсурда неугодные позиции оппонентов. Так, в уста критиков сталинизма вкладывают ложные утверждения, вроде: «наша история — сплошь отрицательная», «все наши беды исключительно по вине Сталина». Тезис об ослаблении по вине Сталина и его группы в ВКП(б) и Коминтерне международного антифашистского фронта преднамеренно превращается в утверждение: «фашизм пришел к власти по вине Сталина». Критикам внешней политики Сталина приписывают тезис о «равной ответственности Германии и СССР за развязывание второй мировой войны». Журналисты из «Красной звезды» необоснованно обвинили «Известия» в «пропаганде сдачи в плен».

Фактически ученых лишают права совершенствовать свои взгляды. И. Стаднюк в своем «открытом письме» А. Самсонову уходит от обсуждения вопроса, был ли Сталин великим стратегом, с помощью убогого приема «сам каков, а ты где был, а как ты раньше писал?». Такой же способ уйти от обсуждения проблемы применен оппонентом Дашичева. Хорьков с места в карьер переходит к «доперестроечным публикациям» оппонента, не говоря ни слова по существу поставленного вопроса.

Переоценка «вождя» свойственна в последние годы десяткам миллионов людей, но эти авторы нарочито выбирают в качестве своих мишеней труды, к сожалению, пока немногих историков, вносящих реальный вклад в перестройку. Малопродуктивна статья Анфилова. Увлекшийся тем, что писал раньше Ю. Афанасьев, автор так и не дошел до действительно ошибочных современных позиций своего оппонента. Наблюдается нечестное вырывание из критикуемого текста фрагментов, пригодных для той или иной сиюминутной надобности. При этом позиция оппонента, естественно, искажается. Носители традиционной методологии и идеологии пытаются прибегать к приемам, ранее действовавшим безотказно. Так, в декабре 1990 г. руководство Центрального телевидения получило письмо Г. Куманева, О. Ржешевского, Р. Савушкина с требованием запретить передачи, освещающие войну не с «тех позиций». Используются анонимки. Один из пасквилей, столь характерных для «Военно-исторического журнала» 1989–1991 гг., был подписан именем вымышленного «доктора экономических наук капитана в отставке А. Залкинда».

Распространено стремление ретушировать сталинизм, ограничить критику различными оговорками. Выдают Сталина за жертву бюрократического аппарата, пытаются возложить главную вину на Г. Ягоду, Н. Ежова, Л. Берию. Не понимают при этом, что само существование этого ряда палачей вскрывает их сугубо служебное место в авторитарной системе Сталина. Конструируют несостоятельное понятие «бериевщина» как «стремление к лидерству». Остаются поныне мифы о психической ненормальности Сталина, о его стремлении к покаянию перед смертью, его скромности, его «страданиях» по поводу пленения сына Якова и принципиальном отказе обменять его на фельдмаршала.

Большинство авторов, пытающихся эклектически соединить элементы научной и сталинистской концепций истории войны, группируются вокруг журналов и газет оборонного ведомства. В «Красной звезде», «Военно-историческом журнале», «Сыне Отечества» и некоторых других изданиях 1989–1991 г. господствовали такие трактовки военного прошлого, которые не согласуются с личным опытом большой части населения страны. Они рассчитаны на читателя с неразвитым интеллектом. Ничтожен вклад Военного издательства в перестройку знания о войне. Оно остается одним из самых дурно идеологизированных, далеких от науки учреждений. Особого внимания заслуживает «Военно-исторический журнал», в истории которого, если верить его редакции, в 1989 г. начался «революционный этап»[163].

Весьма скромные успехи журнала несоизмеримы с гигантскими возможностями его издателей. Отбрасывая свои традиции, он превратился в рупор вечно вчерашних, которые ничего не забыли и ничему не научились. Его политическая тенденциозность проявлялась не только в прямых призывах возродить старую систему, которую он по привычке называет «социалистической», плохо скрываемом шовинизме и антисемитизме, крайней нетерпимости к инакомыслящим в политике и науке, но и в открытом восстановлении сталинских представлений об истории, нечестных попытках престижем армии прикрыть преступления сталинизма.

Слабое знакомство журнала с историей и политизированность ярко проявились в трактовке так называемого «катынского дела». В течение десятилетий Сталин и его преемники тщетно пытались скрыть преступления НКВД. Наконец историки получили доступ к документам, и шаткая конструкция и до того не объяснявшая многих действительных фактов, рухнула. Убийство нескольких тысяч польских офицеров было признано Советским правительством[164]. Однако журнал продолжал отстаивать несостоятельную версию. Известно ли было редакции, что убийство русских, поляков, лиц других национальностей под Катынью давно перестало быть проблемой истории войны и превратилось в предмет идеологической борьбы послевоенных лет, что с общечеловеческой точки зрения убийство Сталиным или Гитлером нескольких тысяч крестьян Нижегородской области, интеллигентов Люблинского воеводства или рабочих Рура заслуживает не меньшего внимания историков и журналистов, чем истребление польских офицеров под Катынью? Наконец, знал ли Филатов, что гигантскую пропагандистскую кампанию вокруг «катынского дела» организовал Й. Геббельс, чтобы поссорить антифашистов, и что сокрытие правды лишь способствовало успеху этой кампании?

Резко изменился в 1989–1991 гг. авторский коллектив журнала. Компетентность этих людей обратно пропорциональна их тенденциозности. Это проявилось, в частности, в статьях, которые по названиям своим призваны быть историографическими. Такие статьи могут написать только наиболее грамотные специалисты. Однако происходит наоборот, в качестве критиков здесь выступают философы, экономисты, журналисты, беллетристы, переводчики и даже химики. Так увидели свет полуграмотные или просто неграмотные статьи и заметки С. Азарьева, Н. Андреевой, В. Карнаухова, Е. Рыбкина. Многие из них преднамеренно избегают советскую научную и публицистическую литературу последних лет.

Было бы неверно думать, что сталинистские традиции сохранились лишь в учреждениях МО СССР. Они были сильны, например, в АОН при ЦК КПСС. В этих традициях выдержаны материалы Центра социологических исследований АОН, изданные в апреле 1991 г. к международной конференции историков. В них осуждаются «очернительство» истории войны, принижение роли КПСС, критика социализма, социалистической идеологии, попытки «свалить все просчеты на Сталина и его окружение», принижение международного значения победы СССР. Это представляется некорректным. Что называть «очернением», о каких «социализме» и «социалистической идеологии» идет речь? Сохранению мифов о Сталине, Жукове и других приближенных «вождя» способствуют Ю. Бондарев, В. Карпов, В. Пикуль В. Успенский, А. Чаковский и некоторые другие писатели, а также ряд кинодеятелей. К счастью, их книги и фильмы «Освобождение», «Победа» настолько похожи на многие десятки себе подобных, что легко исчезают из памяти.

В начале 1992 г. новые лидеры, очевидно, по соображениям «антикоммунизма» стали призывать прекратить писать и говорить о войне. В ряде библиотек даже изъяли некоторые книги. Лидеров можно понять, трудно говорить о победе, не упоминая ненавистных им бывших СССР и ВКП(б). В конце года нам удалось издать книжку «Довольно о войне?». Были другие критические выступления. Официальная «Красная звезда», замолчавшая 50-летие начала Сталинградской битвы, признала свою «оплошность» в связи с юбилеем окончания битвы. Но было бы неверно полагать, что уже в 1993 г. все наладилось с исследованием сталинизма и войны.

В целом пресса, научные учреждения довольно вяло откликнулись на 50-летие Сталинградской битвы, на 9 мая и 22 июня. Даже в статьях, передачах, громко именуемых «аналитическими», мы не обнаружили что-либо существенно новое. Почти издевательски звучали без конца повторяющиеся пустые слова о ветеранах, которых с каждым днем становится меньше и которым так тяжело жить. Приведем примеры из ведущих газет, вышедших 22 июня. «Правда» вновь предоставила слово И. Стаднюку. Он пытается оправдать Сталина: внезапность 22 июня 1941 г. носила будто бы лишь тактический характер; «вождь» был «объективно прав», кровавыми приемами укрепляя свою власть в предвидении столкновения с империализмом; накануне войны «Сталин прекрасно понимал ситуацию». Подчеркнуты и его «выдающиеся заслуги перед всем миром в разгроме германского фашизма». Весьма спорна версия (Стаднюк ссылается на Молотова): вылет Р. Гесса в Англию в мае 1941 г., вероятно, в целях антисоветского сговора, исключил возможные наступательные действия РККА против изготовившегося к агрессии вермахта. Но это не объясняет поражений РККА. Был и другой вариант — надежная активная оборона. Если б Сталин боялся антисоветского германско-английского блока, именно этот вариант с особой силой выдвигался бы на первый план. Наивен тезис И. Стаднюка — А. Хрулева (из Института атомной энергии): Сталин будто бы преднамеренно провоцировал нападение Германии, нарочито показывая неготовность СССР к обороне. Писатель вновь показал свои большие претензии и малые возможности. Не помогли и обильные ссылки на Молотова, который, по словам Стаднюка, был с ним очень откровенным.

«Красная звезда» опубликовала материалы своего активного автора Анфилова. Не скрывая негативных последствий внезапности, он возложил ответственность за них исключительно на Сталина. Но приведенные им же факты свидетельствуют о прямой причастности к поражениям РККА, как и последующим попыткам Сталина найти козла отпущения, также Жукова, Мехлиса, Тимошенко, Шапошникова. Не были «стрелочниками» и руководители Западного фронта. Позиции автора отнюдь не усиливают постоянные ссылки на его будто бы доверительные беседы с Жуковым, как и его постоянные попытки представить себя «пострадавшим за правду» в годы застоя.

В «Комсомольской правде» А. Афанасьев справедливо отверг фашистскую версию нападения на СССР, постоянно подогреваемую далекими от науки лицами теперь и на книжном рынке РФ. Однако нельзя принять в качестве довода то обстоятельство, что «до сих пор не удалось обнаружить» план нападения СССР на Германию. Один из авторов тезиса об «украденной победе» Афанасьев снова подчеркивает, что слова «Великая Отечественная» война народа (а не сталинизма!) против оккупантов всегда будут писать с большой буквы. Отмечая ответственность фашизма за минувшую войну, его корни автор ошибочно находит главным образом в масонстве.

«Известия» нашли место для содержательной статьи П. Бобылева об оперативно-стратегических играх на картах в Генеральном штабе РККА. Автор вскрывает ошибки штаба и лично Жукова, которые отнюдь не укрепляли нашу оборону накануне агрессии. Данное редакцией (не автором!) название статьи — «В январе сорок первого Красная Армия наступала на Кенигсберг» — продолжает традицию газеты, недавно опубликовавшей отрывки из пресловутого «Ледокола»[165].

«Независимая газета» в куцей заметке Е. Александрова без доказательств «ниспровергла» многие научные суждения о войне. Таковы односторонние утверждения: «Великая Отечественная трагедия», нелепый тезис о войне как «самоубийстве России — советской империи». Агрессия против СССР, по мнению автора, была вызвана… желанием «властителей России/СССР решать непреодолимые внутренние противоречия на путях успешной войны». Упоминаются и «разгул национальных страстей», «непредсказуемый и необъяснимый био-психический срыв, вдруг овладевающий этносами». Фашизм же с его преступлениями обойден молчанием. В соответствии с известной «программой» этой газеты преувеличивается место коллаборационизма в СССР. Аналогичны публикации «Нового времени». В статье А. Якушевского ошибочно отождествляется отношение к военнопленным в вермахте и РККА. Это — фактическая реабилитация фашизма, организовавшего планомерное уничтожение советских пленных[166].

Ряд изданий коснулись потерь СССР в войне. Если «Красная звезда» (Ю. Рубцов) по долгу службы вновь и вновь поддерживает составителей сборника «Гриф секретности снят», явно преуменьшая потери РККА, то «Независимая газета» (Б. Соколов) впадает в противоположную крайность. Источники и аргументы ее автора не ясны, некорректно применяются понятия. Характерно, что вслед за старой официальной историографией на первое место в ряду источников победы СССР ошибочно ставят «систему», хотя и называют ее «тоталитарной». Много спорного и просто абсурдного было в передачах «Радио России». Г. Бакланов заявил, что войну можно изучать лишь по художественной литературе, что в СССР до войны будто бы было сделано все, чтобы проиграть ее.

Особо отметим выставку в Центральном музее Отечественной войны на Поклонной горе. В целом мы разделяем замечания П. Балашова, М. Синельникова, В. Тельпугова об этой выставке. Она достаточно полно отражает обстановку в нашей военной историографии. В отобранных материалах нет «соразмерности и сообразности», нет четкого плана их размещения, прослеживается фрагментарность. На выставке представлены самые различные тенденции: от непреодоленных еще сталинистских и неофашистских. Именно из неофашистской или иной реакционной публицистики заимствовали наши политики и публицисты по меньшей мере спорную мысль и об агрессорах, и о пострадавших от них как «жертвах войны». Эту фактическую реабилитацию фашизма не прикрыть ложной трактовкой общечеловеческих ценностей. Подлинные гуманисты не станут отождествлять убийц и павших от их рук. Очень сильно повлияли на выставку сиюминутные политические соображения. Часть экспонатов имеет к теме войны самое отдаленное отношение. На выставке нарочито вытеснен красный цвет, но разве не такого цвета было знамя победы?

Чем объяснить, что обновление военной историографии происходит чрезвычайно медленно? На наш взгляд, те современники или преемники Сталина, которым была выгодна деспотическая система, продолжают влиять на общественное мнение. Действуют способность человеческой памяти забывать все отрицательное; ностальгия ветеранов, чья юность совпала с войной. Большинство военных историков отличают авторитарное мышление, низкая профессиональность, а следовательно, им импонирует и большая доступность примитивных сталинских подходов. Они боятся потерять монопольное положение в литературе. Восстановление правды о войне неизбежно повлечет за собой перестройку воинского воспитания солдат, офицеров, генералов. Многим консервативно настроенным лицам представляются удобными привычные стереотипы. Они не могут понять, что такие подходы к прошлому были эффективны до поры до времени лишь в условиях насилия и страха, в условиях социальной инфантильности населения и армии.

Знания о войне пребывают в довольно безрадостном состоянии. Они представляют собой огромный массив строго сепарированной и тиражированной в многочисленных статьях и книгах односторонней информации. Наряду с ней в последние годы фактически вопреки официальной историографии увидели свет значительные, но, как правило, разрозненные, неполные сведения о другой — негероической стороне войны. В целом же история этого одного из крупнейших событий отечественной и всемирной истории в СССР — РФ остается не изученной. Многие важные проблемы не исследованы вообще или исследованы лишь частично, хотя они и были представлены публике давно решенными.

Покажем это в первую очередь на примере периодизации войны. Современная ее схема заимствована из выступлений Сталина. Ее основу составляет тезис о «годе коренного перелома» (1943). Эта система оставляет вне борьбы за перелом Московскую битву, по существу завершившую поворот в ходе мировой войны. Тенденциозно выдвинутые Сталиным на первый план Сталинградская, а также Курская битвы проходили под знаком именно побед 1941 г. Для обоснования схемы потребовалось «перенести» наиболее тяжелый для СССР момент войны с лета — осени 1941 г. на осень 1942 г., а заодно резко преувеличить значение летних достижений вермахта и поражений советских войск на юге.

Московской битве отведено рядовое место между 22 июня 1941 г. и 19 ноября 1942 г., что основано также на недостаточном знании противника, его ограниченных экономических и социально-политических возможностей. Именно это вынудило его прибегнуть к доктрине скоротечных войн, составившей основу политики и стратегии фашизма. Сталин и его преемники не могли или не хотели понять, что именно события первых месяцев войны, несмотря на поражения РККА, еще до начала контрнаступления под Москвой сорвали главные расчеты фашистов. Крах планов быстрой победы означал провал всего Восточного похода в целом. Поражение стало лишь вопросом времени. В Германии началась лихорадочная перестройка всех военных и экономических планов. Новые планы были еще в большей мере авантюристическими, чем «Барбаросса», поскольку их пытались нацелить на затяжную войну, бесперспективную для этой страны. По мнению одного из приближенных Гитлера Н. фон Белова, зимой 1941/42 гг. германская армия оказалась на краю пропасти, произошел великий перелом в ходе мировой войны. Именно «после зимнего кризиса 1941/42 гг. Й. Риббентроп и другие предлагали Гитлеру заключить со Сталиным сепаратный мир, Гитлер отверг это, полагая, что Сталин не пойдет на переговоры[167]».

В то же время чрезмерно преувеличиваются на деле весьма ограниченные достижения контрнаступления под Москвой. Лишь в 1995 г. Гареев, одним из первых в отечественной литературе, с полным основанием отметил, что ни в одной из запланированных наступательных операций второй фазы Московской битвы не удалось достичь поставленных целей. Автор объясняет это плохим знанием противника, недостатком сил и средств, ограниченным временем, отведенным Сталиным. Жуков и другие генералы оставлены в тени. Вермахт действительно был отброшен от столицы. Но не было «блестящих побед». Немцам удалось закрепиться довольно близко от Москвы, на некоторых участках всего в 120 км. К подобному выводу пришел и Д. Гланц (США): «Во время зимней кампании немцы были отброшены от ближних подступов к Москве, но главная цель — разгром группы «Центр» не была достигнута». В последнее время ряд авторов высказал новые суждения о событиях 1941 г. В. Фарсобин критически рассматривает Ельнинскую операцию. Кажущийся успех под Ельней обернулся «прорывом фашистских войск под Вязьмой, открытой дорогой на Москву». По мнению С. Митягина, попытки наступать в 1942 г. по всему фронту были большой «потемкинской деревней». Боясь ослушаться Сталина, генералы лишь изображали наступление.

Советская историография за несколько десятилетий не сумела выработать научного понятия «перелом в ходе войны». По-прежнему «коренной перелом в развитии советской военной экономики» рассматривается в отрыве от военно-экономического противоборства СССР и его главного военного противника Германии. Такой подход изначально обрекает ученого останавливаться в начале пути [168]. Невнимание к понятиям влечет за собой деформацию исследовательского процесса. Авторы 12-томника и их последователи отождествляют перелом с захватом стратегической инициативы. По нашему мнению, этот захват лишь завершает перелом. Иногда утверждают, что инициатива была захвачена в феврале, а перелом произошел лишь в декабре 1943 г. Нельзя сказать, что историки не пытались изменить схему периодизации. По инициативе Жилина, например, был введен наряду с термином «перелом» термин «поворот» — специально для обозначения роли Московской битвы. Но это лишь внесло путаницу, тем более что названные слова суть синонимы. Авторы поправки до сих пор не ответили на вопрос, когда завершился поворот и начался перелом. Разнобой в самом понимании сущности перелома, его хронологических рамок остается и поныне. Наши работы об этом оставлены без внимания[169].

Продолжается спор о датировке начала второй мировой войны. Еще Сталин отнес начало «новой империалистической войны… от Шанхая до Гибралтара», начало «нового передела мира» к 1937 г. И хотя «вождь» оговаривается, что это не была еще мировая война, суждение его о войне «империалистической» принять нельзя. По примеру первой мировой войны так принято называть войны империалистических держав между собой. Вторую же мировую войну, захватническую лишь со стороны фашистских держав, мы уже так не называем. Локальные войны 1937–1939 гг. были империалистическими лишь со стороны Германии, Италии, Японии. Тезис Сталина пытаются возродить в той или иной форме и в наши дни.

Якушевский, на наш взгляд, искусственно связывает принятое во всем мире мнение о начале второй мировой войны 1 сентября 1939 г. с тезисом западных крайних консерваторов о советско-германском пакте 23 августа 1939 г., будто бы открывшем зеленый свет войне Гитлера. На самом деле начало войны отнесено к 1 сентября по другой причине. В этот день началась не только локальная война (Германия напала на Польшу). Сразу же после этого в войну вступили Англия и Франция. Иными словами, началась война между великими державами. Через 16 дней в войну фактически вступил СССР, введя свои войска в западные области Украины и Белоруссии. Нейтралитет США по отношению к войне в Европе уже в это время также был весьма условным. Япония же с 1931 г. находилась в состоянии фактической войны с Китаем. Вызывает большие сомнения выделение Якушевским «первой, локально-очаговой фазы» второй мировой войны (1935–1939). Напомним, что первой мировой войне также предшествовал ряд локальных войн, но ее начало в мировой историографии относят тем не менее лишь к моменту вступления в войну главных участников. Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы найти региональные войны и до нападения Италии на Абиссинию в 1935 г. и выделить еще один период второй мировой войны и даже слить ее с первой. Впрочем, и эта идея не стала бы открытием. Один из постулатов фашистской пропаганды гласил: первая мировая война продолжается, пока Германия не обеспечит себе «жизненного пространства». Не требуется «отдалять» начало войны от 23 августа. В СССР и за рубежом опубликованы многие документы, воспоминания, исследования, которые показывают, что фашисты напали на Польшу независимо от существования пакта.

Представляется актуальным продолжить изучение или впервые приступить к изучению важных проблем генезиса и политического характера войны. Необходимо освободиться от идеологизированных, в том числе сектантских влияний на оценку фашизма и его «умиротворения». В нынешней литературе сохранилась, в частности, сталинская манера сосредоточивать огонь критики на Великобритании в ущерб научному анализу главного виновника войны.

Сталин оставил своим преемникам несколько взаимоисключающих оценок политического характера второй мировой войны — от несправедливой с обеих сторон до справедливой — со стороны фашистских, то со стороны нефашистских держав. Вспыхивавшая время от времени дискуссия историков вновь затихла. Проблема и поныне до конца не изучена. Противоречиво трактуется, например, характер войны со стороны Польши в 12-томнике. В т. 1 отмечается, что в целом со стороны этого государства война с самого начала была справедливой. Но с этим не согласуется обильный материал, приведенный в т. 2. Не убеждает и довод «о жертве агрессии». «Жертвой» может стать и другой агрессор. Авторы т. 2 сообщают, что возможность «всенародной войны» в Польше в 1939 г. не была реализована вследствие господства «наиболее реакционных сил буржуазии и крупных землевладельцев», делавших «ставку на дальнейшую фашизацию». Накануне войны они вступили в «преступный союз с гитлеровской Германией», участвовали вместе с ней в разделе Чехословакии. Довоенная Польша вела антисоветский курс, стремилась «расчленить Россию», создать польское государство от «моря до моря», «коалиция Англии, Франции, США, Польши сорвала коллективный отпор агрессору» и «фактически расчищала дорогу» ему. Авторы исходят из того, что вторая мировая война была продолжением империалистической политики двух группировок государств. Существует мнение о том, что Польша представляла собой исключение из ряда этих государств. Однако авторы не показали этого[170].

До последних лет в СССР дружно одобряли как заведомо безукоризненное, в высшей мере плодотворное все, что было связано с внешнеполитическим курсом 1939–1941 гг.[171]. Необходимо, однако, подвергнуть этот курс исследованию, выяснить его теоретические предпосылки; отношение Сталина к миролюбивым силам, группировкам государств; имперские тенденции в его дипломатии 1939–1940 гг., в первую очередь войну против Финляндии; освободить от апологетических и нигилистических крайностей оценку пакта 23 августа 1939 г. Едва ли проблема пакта представляла собой некие историографические и источниковедческие сложности. Даже скрытые от общественности секретные приложения в ближайшие же дни и недели после подписания пакта стали явными. Дело в другом. На протяжении нескольких десятилетий советские дипломаты, юристы, историки, публицисты на бесчисленных политических и научных международных конференциях неумно отстаивали выдвинутый Сталиным ложный тезис об этом пакте. Основу их позиции составляли нежелание отмежеваться от политики диктатора, часто ошибочной или просто преступной; наивное опасение, что открытое ее осуждение нанесет ущерб престижу страны. Аргументация была крайне примитивной. Они не добились даже сомнительного сиюминутного эффекта, потеряли же чрезвычайно много и в политическом, и в нравственном отношениях. Умолчание всегда давало сильное оружие в руки оппонентов. Начиная с Нюрнбергского процесса в центре многих антисоветских построений был тезис о «сговоре двух диктаторов за счет третьих стран»[172].

Очень важно раскрыть взаимодействие прогрессивных и регрессивных тенденций во внешней политике, не прикрывать преступления клики именем СССР, народа, партии. Недопустимо мало внимания уделено диалектике общечеловеческого и классового, национального, учитывая, что фашизм угрожал всей земной цивилизации. Ждет всестороннего анализа участие СССР в антифашистской коалиции государств и народов. Весьма актуальным с точки зрения современных задач представляется далеко не полностью освоенный опыт борьбы различных антимилитаристских сил. Подчас можно встретить еще ошибочные тезисы о разгроме фашистского блока силами одного лишь СССР, об СССР как «главе коалиции», преуменьшение вклада того или иного народа, государства, социальной группы. Односторонне представлены в литературе попытки воевавших стран заключить сепаратные соглашения с противником. Аналогичные действия Сталина лишь кратко отражены в статье Павленко.

Не восстановлена общая картина развития обороны СССР в предвоенные годы, военного строительства, военной доктрины, оборонной пропаганды. Не освещена проблема «ВКП(б) и Красная Армия» в предвоенные годы. Сугубо произвольные решения Сталина то о введении, то об упразднении института военных комиссаров в 1937–1942 гг. историки до сих пор нарочито обходят молчанием. Остаются не исследованными репрессии против руководства РККА, оборонной промышленности и других групп населения в 30—50-е гг., их причины, масштабы, непосредственное и длительное влияние. Противоречиво и поверхностно изложены поражения Красной Армии в 1941–1942 гг., особенно фактор внезапности, его суть применительно к условиям советско-германского фронта, ответственность за внезапное нападение, его непосредственные результаты и влияние на руководство войной, на ее ход и итоги, последующее развитие страны. Совершенно не изучено сталинистское руководство войной. В свете критики сталинизма нужно изучить деятельность центральных и местных политических, военных, экономических и иных учреждений, различных руководителей, в том числе и таких одиозных, как Л. Берия, Л. Мехлис. Не показаны диалектика автократического и демократического на фронте и в тылу, ВКП(б) как воюющая партия, политаппарат РККА как типичная для авторитаризма бюрократическая надстройка, его роль в обеспечении победы; пропаганда военных лет, ее достижения, пороки и недостатки. Важно проверить, насколько обоснованно мнение о Ставке как органе коллективного руководства. Нужно без эмоций и личных пристрастий исследовать роль каждого советского полководца. До тех пор не строить им памятники, чтобы снова их не ломать.

Создать действительную историю народного ополчения, боевых действий советских войск в окружении. Не выдавать эту страшную нужду за добродетель. Продолжить начатое несколькими энтузиастами исследование действий советских войск под Белостоком, Киевом, Могилевом, Вязьмой, Ржевом, Харьковом. Ждет своих исследователей важная и трудная тема «Судьбы пленных из числа военнослужащих РККА, ее союзников и противников». Недостаточно изучены и такие, казалось бы давно исследованные проблемы, как особое значение оборонительных действий Красной Армии в июне — ноябре 1941 г. в свете провала ставки вермахта исключительно на скоротечные войны; как битвы под Москвой, Сталинградом, Курском, Ленинградом, их международное значение.

Несмотря на обилие работ о партизанском движении, остаются не исследованными важные его моменты: возникновение и этапы развития, его подготовка в довоенное время, соотношение в нем сознательности и стихийности, его особенности, соответствие международному праву, роль партии в партизанской войне, тыл движения, борьба партизан против коллаборационизма, контрпартизанские акции фашистов. Нет единого мнения о самом понятии движения, его формах и способах действий, его возможностях в городах и др. Назрело создание современного монографического исследования антифашистского Сопротивления в странах Европы и Азии. Даже в официальных выступлениях во время войны Сталин недооценивал его. Это было по меньшей мере заблуждением. Например, югославские партизаны, начиная с 1941 г., держали оборону против Германии и ее союзников, подчас сковывая более 30 их дивизий. Это был самый эффективный фронт после Восточного и (с июня 1944 г.) Западного. Среди историков нет единого мнения о понятии Сопротивления, его движущих силах, патриотическом и социальном в нем, формированиях, руководимых различными политическими партиями, о национальных особенностях этого явления в различных странах, коллаборационизме и др. Неизученность ряда проблем Сопротивления, например, «восстания в Варшаве 1 августа 1944 г. и позиция СССР», используется определенными силами в современной антисоветской пропаганде. Это прямо относится и к до сих пор не изученному коллаборационизму на советско-германском фронте.

Множество частных публикаций о преступлениях сталинизма лишь создает иллюзию изученности темы. В действительности история репрессивных акций Сталина и его аппарата на фронте и в тылу не написана. Важно поэтому показать, насколько целесообразны были в условиях провозглашенного морально-политического единства советского общества ГУЛАГ, штрафные формирования, введение на фронте смертной казни красноармейцев через повешение, каковы были их масштабы, реальная роль в обеспечении победы. У нас нет специальных трудов о дезертирстве в РККА.

Пагубные последствия оставил сталинизм в освещении экономической истории войны. Апологетически оценивал Сталин в целом советскую экономику военных лет, перемещение части ее на Восток, повлекшее громадные издержки[173]. Он ввел термин «слаженное военное хозяйство», каким оно в действительности никогда не было. За трескучими фразами вроде «великие преимущества совхозно-колхозного строя», «колхозники сдавали государству большую часть производимой продукции, сознательно идя на ограничение собственного потребления» сталинская пропаганда скрывала фактическую продразверстку. До сих пор широко практикуют публикацию ничего не значащих сведений, во сколько раз, например, государственная заготовка хлеба в 1941–1945 гг. превысила уровень таких заготовок в России во время первой мировой войны; утверждают, что «в СССР больше, чем в любой другой воевавшей стране, выделялось средств из государственного бюджета на социальные и культурные нужды»[174]. Однако жизненный уровень отнюдь не определяется лишь этим показателем. На трактовку истории народного хозяйства также оказало сильное влияние сугубо догматическое сочинение Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР».

По экономической истории войны создана огромная литература, но ценность ее невелика, поскольку выдержана она в сугубо описательном стиле, обобщения на очень низком уровне, важнейшие моменты обойдены молчанием, подвизающимся здесь авторам до сих пор не удалось показать места народного хозяйства военных лет в экономической истории страны. Вследствие того же мелкотемья они не ответили на ряд важнейших вопросов: была ли обеспечена оборона страны к 22 июня 1941 г. в военно-техническом и вообще экономическом отношении или правы Жуков и некоторые другие мемуаристы, возлагающие ответственность за военные поражения во многом на советскую промышленность; в какой степени был необходим в СССР перевод экономики на военный лад, если она еще до войны была ориентирована на оборону; если перевод был необходим, то следовало ли осуществить его раньше, например, с началом мировой войны; все ли возможности были исчерпаны; каким было соотношение количества и качества оружия и боевой техники Красной Армии и Восточного фронта вермахта 22 июня 1941 г.; в какой мере упомянутый перевод в 1941–1942 гг. был отягощен недостатками довоенного времени и неожиданно возникшей чрезвычайной задачей перебазирования производительных сил в безопасные районы; во что обошлось перебазирование; за счет чего и какой ценой было обеспечено небывалое по темпам и масштабам строительство одновременно с наиболее напряженными боевыми действиями; в какой мере были выполнены нероновские приказы Сталина уничтожать при отступлении Красной Армии все, что нельзя было вывезти, в какой мере эти приказы были оправданы. Советские специалисты до сих пор не изучили военно-экономического противоборства сторон. Показательно, что в статье «Экономика» энциклопедии «Великая Отечественная война» на одной странице говорится о том, что СССР вышел на первое место в Европе по объему промышленного производства. На другой — о превосходстве германского промышленного потенциала над советским. Нам не известно, как функционировал административный механизм в различных сферах экономики по сравнению с соответствующими процессами в других государствах, насколько эффективным было хозяйство различных стран, участниц войны.