Сталинизм и война

Не раскрыта история принудительного труда в СССР предвоенных и военных лет. В свете новых данных необходимо осмыслить меры по укреплению трудовой дисциплины накануне и в ходе войны. Было ли оправдано привлечение к уголовной ответственности рабочих, служащих, учащихся ремесленных училищ за прогулы и опоздания на работу, хотя эти меры и приводят до сих пор в восхищение некоторых историков. Не изучен и голод в СССР в военные годы. Часть авторов по-прежнему отрицает его как массовое явление, признавая, что он был разве только в блокадном Ленинграде. Как официально признал президент СССР, здоровье народа было сильно подорвано. В целом внутреннее развитие СССР 1939–1945 гг. изучено очень слабо. Это относится в первую очередь к социальной политике, повседневной жизни на фронте и в тылу. Человек с его нуждами выпал из поля зрения и специалистов по экономической истории. Их внимание нарочито приковано к нескольким десяткам руководителей хозяйства и героев труда. Показательно, что в Англии, ФРГ и других странах в последние десятилетия появилась весьма развитая литература о будничной жизни, в том числе и во время войны[175].

Источники победы истолковываются в значительной степени по старой схеме: победа советского государственного и общественного строя, победа Красной Армии. Эта схема не позволяла понять, почему победили западные союзники, которые не имели такого «строя». Она сбрасывала со счетов, в частности, геополитические, демографические, психологические и иные факторы. Всегда выдвигавшиеся на первое место «преимущества социализма» лишь декларировались, историкам никогда не удавалось раскрыть их конкретные проявления, показать, как они действовали в различных сферах общества по сравнению с соответствующими процессами в других воевавших странах. И это не случайно, поскольку авторитарный общественный и государственный строй лишь по сталинским декларациям был социалистическим. Однако этой констатацией нельзя ограничиться. Нельзя сбрасывать со счетов социалистическую идею, овладевшую массами. По мнению Э. Фромма, «Сталинизм одержал свои победы в России и Азии именно благодаря притягательной силе идей социализма, которую испытали на себе значительные массы населения мира»[176]. Односторонними были и другие попытки Сталина определить источники победы. В упоминавшейся беседе с корреспондентом «Правды» (1952) главным, если не единственным источником «вождь» называл политический характер войны, ее популярность среди солдат. Впрочем, географический фактор «вождь» иногда признавал, например, в связи с защищенностью США двумя океанами[177]. Однако он умалчивал об огромных преимуществах СССР, обусловленных географическим положением, природными богатствами.

Предстоит, по нашему мнению, переосмыслить все традиционные версии источников победы СССР, в том числе единство советского народа, роль не Коммунистической партии, а коммунистов, различных их групп в зависимости от их отношения к сталинизму, его преступлениям. До сих пор лишь поставлены, но не решены проблемы соотношения людских и материальных резервов, роли в войне союзников СССР и Германии. Особо стоит вопрос о влиянии на ход войны традиционного патриотизма, социалистической идеи и тех деформаций, которые произвел сталинизм в идеологии, господствовавшей в обществе. Исследовать это тем более важно, что в последние годы в отечественную литературу перекочевало из крайне консервативной западной суждение о любви к «матушке России» как главном и даже единственном источнике. В наиболее нелепой форме это выражено, очевидно, В. Локтевым. По его мнению, в июне 1941 г. солдаты встретили «вероломного и сильного врага чуть ли не голыми руками». «Умрем, но не сдадимся» — этот девиз-заповедь будто бы испокон веков определял ратную сущность российского воинства. «Кто знает, может быть, и в этих словах, звучавших в предсмертном хрипе советских бойцов, заложена смысловая основа наших побед над завоевателями». К великому счастью, далеко не все умерли, а то некому было бы побеждать. Кроме того, миллионам вопреки формуле Локтева просто «не удалось» умереть — против своей воли они оказались в плену.

Особо стоит вопрос об «авторитарной системе как источнике победы». Он многогранен. Индустриализация и коллективизация в их сталинской форме ослабили или усилили оборону страны? Были ли другие пути решения этой кардинальной задачи? Была ли альтернатива полезной, по мнению некоторых авторов, «военной структуре государства-партии», которая «доказала свою эффективность в перебазировании промышленности, мобилизации экономики и организации ответного удара»? Как оценить те гигантские трудности, которые пришлось устранять и которые были созданы тем же Сталиным и его «структурами»? Насколько эффективным был страх перед карательными органами? Должно быть изучено место авантюристических и иных просчетов фашистского руководства в ряду источников победы СССР. До сих пор авантюризм агрессора упоминался лишь в связи с его поражением.

Итоги и особенно уроки войны изучены в СССР также неудовлетворительно, хотя им и был посвящен уже упоминавшийся 12-томный труд. Его авторы обошли молчанием все негативные итоги, в первую очередь укрепление сталинизма внутри страны, распространение его влияния на другие страны, цена победы. Изложение уроков было подменено самыми общими рассуждениями, которые не несут информации. Обойдено молчанием противоборство овладевшей массами идеи социализма и патриотизма со сталинизмом. Остались без ответа вопросы: как нынешние поколения могут использовать опыт военных лет в области экономики, управления обществом, внешней политики, мобилизации народов в экстремальных ситуациях, от какого наследства нужно отказаться. Не будут ли актуальными ныне перевод экономики на военные рельсы и обратно, распределение продуктов в условиях дефицита, сосредоточение сил народов для достижения определенной цели, сотрудничество в рамках антифашистской коалиции, сильная власть и демократия, борьба с преступностью.

Верно ли утверждение, что в Ялте, Потсдаме впервые в отечественной истории дипломаты сумели достойно закрепить военные победы. Предстоит еще изучить, соответствуют ли успехи сталинской дипломатии решающему вкладу СССР в разгром фашистского блока. Известно, например, что потсдамские решения весьма расплывчато формулировали вопрос о восточной границе Германии, и не случайно к этому вопросу не раз приходилось возвращаться не только историкам, но и дипломатам. СССР не заключил мирный договор с Японией тогда, когда это сделали другие воевавшие державы. В последующие десятилетия это обстоятельство препятствовало нормализации отношений с одной из великих азиатских стран. Не удалось добиться международного признания воссоединения прибалтийских республик с СССР. Неудовлетворительно был решен вопрос о репарациях в пользу СССР. «Социалистический лагерь» (впоследствии — система, содружество) был создан на основе несостоятельных политических и идеологических принципов. Однако ошибочно видеть в этом сплошь негативное или одну лишь злую волю Сталина. Кое-кто в этих странах, как показали ученые Г. Мурашко и А. Носкова, бежал впереди сталинского паровоза. Здесь выросли собственные авторитарные режимы, утратившие способность адекватно оценивать изменяющуюся действительность[178].

Одним из негативных итогов второй мировой войны было возникновение «холодной войны» — распад антифашистской коалиции, конфронтация Запада и Востока, разорительная и крайне опасная гонка ракетно-ядерных вооружений, сверхмилитаризация экономики. Только последние два десятилетия военного противостояния СССР обошлись в 700 млрд, рублей. Устрашающими стали экологические проблемы. В отрицательной оценке «холодной войны» едины честные историки всех стран и направлений. Но кто ответствен за эту войну? Доминируют диаметрально противоположные точки зрения: или США, или СССР. Официальную концепцию генезиса «холодной войны» сформулировал Сталин. Он утверждал, что по сути дела ООН стала действовать «на потребу американским агрессорам». К новой войне стремятся «миллиардеры и миллионеры», «помещики и купцы» стран Европы и Америки, составляющих «агрессорское ядро ООН»[179]. Тенденциозность этих суждений очевидна. Теперь обе эти точки зрения нашли место и в отечественной литературе. Представляется целесообразным отказаться от такого бесплодного метода и изучить просчеты правительств обеих «сверхвеликих» держав и их союзников в оценке намерений и военных возможностей сторон, их предпочтительное внимание к военным, но не политическим методам, формирование ими оборонительных систем преимущественно на основе количественного превосходства, далеко вперед выдвинутого предполья и других представлений о безопасности времен двух мировых войн.

В литературе СССР — РФ по существу даже не поставлены многие другие проблемы, связанные с итогами войны. Каким был переход от войны к миру в 1945 и последующие годы, какое влияние оказала война на развитие СССР в социальной, политической, экономической, идеологической, нравственной, экологической, демографической областях? Лишь в самых общих чертах известно, какое место занимает война в современном сознании народа. Очень далека от решения проблема социальных функций и исторической науки вообще, военно-исторической, в частности. Никому не ведома ее реальная роль в общественной жизни СССР. По существу ныне военно-исторический корабль движется без руля и ветрил.

Наконец, по поводу утверждения об «украденной победе», опубликованного многими органами прессы[180]. Его нельзя принять. Достаточно поставить вопрос: победа кого над кем? Как бы мы ни относились к этому, советские народы и сталинская система вместе с союзниками победили фашизм. Эту победу никто не «украл». Она — достижение всего человечества. Победителей в СССР лишили надежды на лучшую жизнь после войны, но не победы. Непозволительно забывать, что альтернативой победе было поражение, а оно несло с собой уничтожение не только системы, но и значительной части народа.

7

Как выйти из того глубокого кризиса, в котором пребывает освещение войны? Существовало, по меньшей мере, два мнения. Официальное — издать еще один многотомник. Группа ученых предлагала ограничиться очерками. Первое предложение было внесено в 1987 г. организаторами предыдущей 12-томной истории войны. Они понимали, что в условиях объявленной демократии их история не выдержит критики. И в то же время они стремились дать скорректированную «генеральную линию» в освещении войны. Провозглашался научный характер нового издания. Но с этим не согласовывалось уже то обстоятельство, что по старой традиции устанавливались юбилейные сроки — издать 10-томник к 50-летию Победы. Но разве науку делают «в срок»? Играло роль и желание администраторов сохранить свое монопольное положение в военной историографии. Этот многотомник на долгие годы призван был оправдать доходные должности членов ГРК, начальников редакций, редакторов томов, их заместителей и пр.

Инициаторы нового издания пренебрегли провалом многих многотомников. Его неуместность была ясна уже в 1987 г. Даже в 1997 г. подлинно научные знания находятся лишь в самом начале своего формирования, апологетика и нигилистическая критика далеко не сдали своих позиций. И ВИ активно рекламировал будущее издание. Однако статьи Ю. Перечнева, С. Радзиевского, позднее Д. Волкогонова, Р. Савушкина подтверждали худшие предположения: предприятие с 10-томником — авантюра. Эти авторы намечали изменить в старом многотомнике лишь «некоторые оценки», например, не ставить на одну доску Сталинградскую битву и Малую землю; «уточнить некоторые данные о потерях в живой силе и технике»; деятельности Ставки, личности Сталина как Верховного Главнокомандующего. Но нужен ли многотомник ради «уточнений»? Далее. Чем «опускать его до уровня дивизий и полков», не лучше ли создать отдельную работу об их действиях в 1941–1945 гг.? Не усилится ли имевшийся в 12-том-нике неоправданный приоритет военных действий перед историей страны в целом? «Красная звезда» и близкие к ней издания торопили ИВИ: ветераны с особым чувством «ждут последнего слова о войне». Издатели могли лишь с сожалением сообщить, что они отстали от американских — те опубликовали уже 100 томов о минувшей войне, заканчивают свои 100 томов японцы. Может ли такое «отставание» служить основанием для публикации еще одного многотомника, никто не объяснил. Уже в 1988 г. новое руководство ИВИ признало, что «сроки не были научно обоснованы».

В авторском коллективе 10-томника, по утверждению Моисеева, собраны «лучшие силы исторической науки, как военные, так и гражданские». Член ГРК Гареев разделял противоположное мнение. Смущает то, что почти все сотрудники ИВИ не имеют специального базового образования, не подготовлены в методологическом, историографическом, источниковедческом отношениях; многие из них, а также из специалистов гражданской истории, вовлеченных в коллектив, не сумели еще освободиться от пут сталинистской «историографии». Показательно, что они не издали ни одной более или менее значительной работы. Все новое о войне опубликовано авторами, не связанными с этим коллективом. Способен ли он воспринять все прогрессивное, что дает в наше время обществоведение? В своих интервью, выступлениях по радио и телевидению эти авторы отдавали дань времени — отмечали «ошибки» Сталина, но следовали его оценкам событий войны, его подходам к прошлому.

Несмотря на требования общественности опубликовать концепцию труда, она до сих пор скрыта от глаз. Была ли она вообще? Не абсурдно ли начинать многотомный общий труд, когда заведомо известно, что не исследованы многие важнейшие составные части темы? Остается спорным даже само название труда «Великая Отечественная война советского народа». Учитывая упоминавшиеся провинциалистские пороки нашей официальной военной историографии, не целесообразно ли назвать новый труд «СССР во второй мировой войне»? Это ориентировало бы освещать историю страны в более тесной связи с историей всемирной.

По утверждению Моисеева, идут поиски документов в советских и зарубежных архивах. Что значит «поиски»? Очевидно, что речь идет не об исследовании больших групп документов, как принято в науке, а о подборе среди них неких иллюстраций к уже известной схеме? Но даже для этих сугубо утилитарных целей нужно время. Многие причастные к 10-томнику лица показывают, что вообще доступ к необходимым документам закрыт. Значит, «качественно новый» труд не имеет Источниковой основы? Отечественная военная историография, в том числе и коллектив 10-томника, в профессиональном отношении во многом отстает от зарубежной. Не случайно 12-томник был издан лишь в нескольких странах. Не овладев всеми зарубежными достижениями, можно ли создать труд мирового уровня, достойный вклада СССР в победу? Тем более что хуже всего у нас освещено участие в войне наших союзников и противников, чему во многом и посвящена зарубежная историография. Беспокоясь о том, чтобы советская военная историография вышла, наконец, на мировой книжный рынок, не в последнюю очередь следует думать о конкурентности предполагаемого 10-томника.

Наконец, о руководстве 10-томником. В лучших бюрократических традициях оно было сформировано в подавляющем большинстве из администраторов. В ГРК были представлены немногие ученые, никогда, однако, не занимавшиеся историей войны. Такая ГРК способна властно подавить любую свежую мысль, вернуть ученых к позавчерашним грубо идеологизированным трафаретам, но не более. Именно это и произошло при закрытых обсуждениях макета первого тома в 1990 и 1991 гг. В первый раз были отвергнуты даже робкие попытки ряда авторов осветить проявления сталинизма в предвоенные годы. Благодаря газетным публикациям «разбор» второго варианта первого тома 10-томника приобрел более широкую огласку[181]. Новым было осуждение на самом деле весьма неквалифицированной критики КПСС, предпринятой в т. 1 группой авторов с позиций новоявленного российского антимарксизма. Однако главным итогом этих обсуждений было подтверждение худших опасений. 10-томник, как и 12-томник, носил сугубо ведомственный характер, участие в нем ряда сотрудников из других учреждений ничуть не меняло дела. Делами вершили военные консерваторы, они стремились сохранить старые легенды о войне, общенародной победой в войне оправдать сталинизм или, по крайней мере, притупить его критику.

О ГРК нужно судить и по содержанию «Военно-исторического журнала» 1989–1991 гг. (природа их одинакова), по проведенной МО СССР 19–20 апреля 1990 г. Всесоюзной научной конференции, посвященной 45-летию Победы. Ряд сообщений молодых историков был отмечен поиском истины. В целом же в залах ЦДСА царил дух охранительства. Многие авторы исходили из старого представления о том, что лишь положительные примеры могут быть «фактором воспитания и обучения». Как и аналогичные собрания 1975–1985 гг., конференция не внесла сколько-нибудь существенного вклада в науку, обошла молчанием главную проблему «сталинизм и война» и вопреки своему названию не отличалась новизной. ГРК должна принять на себя ответственность за недемократический характер всей работы над 10-томником. ИВИ пытался представить, что при обсуждении на его собраниях будущего издания будто бы «расцветают сто цветов». Однако в какой мере носители иных мнений могли влиять на формирование 10-томника? Как обеспечивались их авторские права? Почему так бедны публикации в прессе авторов 10-томника?

Совсем другое мы наблюдаем в ФРГ. В 1990 г. там была издана специальная книга «Вторая мировая война. Анализ. Принципы. Итоги исследования». Она содержит свыше 50 статей по различным темам, преимущественно политикоидеологическим, социально-этническим, военно-техническим, юридическим. В статьях отражены различные подходы и концепции. Одной из задач книги является «познакомить широкую общественность с результатами деятельности и позицией» авторского коллектива 10-томного издания «Германская империя и вторая мировая война» (Т. 1–6. 1979–1988), способствовать совершенствованию еще не изданных томов[182].

О руководстве советского 10-томника красноречиво говорят интервью и статьи С. Ахромеева, М. Моисеева, И. Шка-дова и других военных деятелей. Как правило, они выдержаны в консервативном стиле, категоричны, подчас грубы. Правда, по мнению Ахромеева, это не грубость, а резкость. Но Шкадов любые попытки разобраться в фальсификациях назвал «диверсиями». Ахромеев вложил в уста своих оппонентов то, что они никогда не произносили. Авторы интервью смело судили о вещах, далеких от их компетенции. Ахромеев вслед за «кратким курсом» писал о «построении основ социализма» в предвоенном СССР. Он отмечал «два течения» в советском обществе, однако, как они взаимодействовали, показать не сумел. Автору не удалось воспользоваться научными достижениями в оценке как раз этого периода истории. Он непрофессионально подходил к источникам. Эти авторы обнаружили слабое знакомство с новейшей советской и тем более зарубежной литературой о сталинизме, его сущности и конкретных проявлениях.

Об уровне руководства изданием нового многотомника говорит и то обстоятельство, что все критические выступления в прессе[183], на телевидении и радио прошли мимо ГРК. Ни один из доводов не был подвергнут анализу. Разумеется, нельзя полагать, что все члены ГРК, все военные историки сплошь дисквалифицированы «школой» трапезниковых-жилиных. Серьезным предупреждением организаторам «нового» многотомника должно послужить выступление руководителя редколлегии «Советской военной энциклопедии» Ю. Кирши-на. Он осудил «спешку», допущенную при ее подготовке, чем он объяснил «недостаточно научный уровень» ряда статей энциклопедии. В ГРК «по должности» были представлены директора ряда институтов АН СССР. Можно предположить, что они видели бесперспективность издания и собственную неспособность изменить что-либо. Однако по извечному оппортунизму нашей АН они оставались в ГРК. Лишь в августе 1991 г. заявил о своем выходе из нее Арбатов, хотя он задолго до того прекрасно понимал двусмысленность своего положения в этой комиссии. В прессе широко отражено отстранение Волкогонова от руководства ИВИ. На первый план выдвигаются его идейно-политические позиции. Естественно, без четких позиций в политике и методологии нет историка. Но в этом случае более правомерно говорить о некоем потребительском отношении к науке. План 10-томника еще 17 сентября 1987 г. был подвергнут резкой критике в отделении истории АН. Уже в 1988 г. новый начальник ИВИ признал в нескольких своих выступлениях в прессе и необоснованность сроков издания, и отсутствие необходимых кадров, документов. В 1990 г., готовясь стать членом АН СССР, хотя и с некоторыми оговорками, он признал справедливым письмо трех историков о несостоятельности 10-томника. И тем не менее продолжал «состоять в должности». Впрочем, дело здесь не в том или ином начальнике ИВИ. 10-томник был обречен, не успев родиться.

Савушкин заметил, что 10-томник «опережал» советское обществоведение и вынужден «опираться на недостаточно проверенные гипотезы». Но он наивно считал уже «вложенные средства аргументом за продолжение работы» над многотом-ником. В беседе с одним из авторов этих строк в марте 1991 г. Д. Язов в защиту идеи 10-томника сослался лишь на авторитет политбюро ЦК КПСС, даже не пытаясь привести какие-либо доказательства. В науке давно апробирована такая последовательность: монографии, очерки, популярные работы по наименее изученным темам, публикация документов, воспоминаний, разработка концепции и проспекта многотомной истории. И лишь потом — ее издание. Волкогонов же обещал в фантастически сжатые сроки произвести огромный труд по одному из сложнейших разделов науки, фактически не имея ни должного научного руководства, ни достаточно подготовленных исследователей, на ходу разыскивая необходимые документы и осваивая их, создавая концепцию, анализируя громадную зарубежную литературу. И все это в условиях далеко еще не преодоленной авторитарности мышления и руководителей, и исполнителей. Что касается народа, имя которого вынесено в заглавие издания, то ему нужно не ретушированное переиздание провалившегося 12-томника, а хорошие честные книги небольшого объема по самым актуальным темам.

Впрочем, слышны и другие голоса. Э. П. Бройде-Треппер писал о «вылазках неофашистов, сталинских реваншистов», «зарезавших правдивую историю войны», написанную под руководством Волкогонова. Речь шла о рукописи первых томов 10-томника. Ее, однако, критиковали не только с консервативных, но и научных позиций. Один из соавторов нашего коллективного письма в «Известия» (19 ноября 1990) — мы предлагали начать дело не с 10-томника, а с очерков, — В. Кулиш ныне пересмотрел свои взгляды. Создатели упомянутой рукописи, по его мнению, будто бы «сумели подняться до научного анализа». На Кулиша, очевидно, произвел впечатление тот факт, что группу Волкогонова секретари ЦК и маршалы обвинили в «антипартийности, клевете на коммунистов… приукрашивании немецкого вермахта, непатриотиз-ме». Но этого факта слишком мало, чтобы объявить «обвиняемого» специалистом[184].

Многотомник не состоялся. Лишь в конце 1995 г. взамен его Министерство обороны и РАН издали первую (из намеченных четырех) книгу очерков. Ее нельзя оценить однозначно. Конечно, официальные историки сделали шаг вперед. Однако очерки — это скорее пересказ упомянутого выше 12-томника, особенно в том, что касается разделов об экономике и дипломатии СССР.

Авторы обещали новые документы, выводы. На деле же они привлекли лишь некоторые, но далеко не все достижения отечественных и зарубежных ученых. Они отказались от дискуссии по давно решенному вопросу о характере фашистской войны против СССР; воздержались от мифа о «первом полководце» и даже продолжили критику действий и суждений Жукова; приняли наши замечания о сборнике «Гриф секретности снят» (о потерях РККА); поддержали тезис о том, что многие акции противника были неожиданными для советского руководства и после 1941 г.; привели дополнительные доводы против суждения ряда маршалов о том, что многие поражения армии произошли по экономическим причинам; повторили известные выводы о неспособности РККА 22 июня и наступать, и обороняться, о Московской битве как начале перелома в ходе мировой войны; подтвердили мнение о том, что приказ № 227 не вносил ничего принципиально нового по сравнению с приказом № 270 (заградотряды, расстрелы без суда и следствия применялись и в 1941 г.). Но, заявив, что они «опираются на плечи предшественников», авторы не назвали ни одного из них, фактически посягнули на их приоритет.

Очерки отличаются противоречивостью суждений. Так, в одном из них говорится об исключительной власти Сталина, «единолично управлявшего всеми Вооруженными Силами страны», в другом — о власти «нескольких лиц», «номенклатуры» и даже «партии». Пишут о преимуществах авторитаризма и приводят многие факты, свидетельствующие о его вреде. Довольно часто признают пороки сталинистского руководства войной, пишут даже о преступлениях Сталина, но воздерживаются от общего научного, критического анализа проявлений сталинизма в военных вопросах. Авторы вскользь отмечают «неспособность и неготовность маршалов и генералов противостоять диктаторскому авторитету Сталина», приводят вопиющие факты их безответственности, и в то же время выдвигают на первый план вину именно политиков.

Не освободились авторы и от попыток смягчить пороки сталинского руководства. Так, явный провал сталинской дипломатии и стратегии в 1941 г. назван неким «структурным кризисом военно-политической системы СССР», откровенный авантюризм часто выступает под видом «излишне оптимистической» оценки обстановки, «самонадеянности», «переоценки возможностей». Порой авторы даже открыто оправдывают жестокость, противоправные приказы Сталина и его порученцев, находят нечто положительное в сталинских «чистках». Противоречива периодизация истории войны. Основу ее составляет тезис Сталина о «коренном переломе». Историки, однако, по-разному трактуют его временные границы. Некоторые даже относят захват стратегической инициативы лишь к 1945 г. По-разному оценивается значение наступательной фазы Московской битвы. Противоречивы суждения о роли ленд-лиза в достижении общей победы.

На оценку важных моментов истории оказала влияние современная риторика. Так, исключив из своего труда ленинское учение об империализме, кстати, воспринятое многими немарксистскими историками, авторы очерков разделили зарубежные государства на «буржуазно-демократические» и «тоталитарные», подчас к последним относят и СССР. Отбросив социально-экономический подход, авторы объясняют возникновение войны то Версальской системой, то реваншизмом, то политическими эгоизмом и аморализмом. Напомним, что и НСДАП оправдывала Версалем свою глобальную захватническую программу. Авторы далеко не освободились от апологетической характеристики внешней политики сталинизма. О невысоком теоретическом уровне книги свидетельствует и многое другое. Авторы, в частности, не сумели подняться до самых необходимых обобщений. Описание неудачных наступлений Красной Армии 1941–1942 гг. пестрит ссылками на «превосходство противника»[185]. Но где это видано, чтобы слабая сторона наступала?

В связи с 50-летием Победы военная историография значительно пополнилась. Ее основные направления обозначились еще более четко. Научное направление при ничтожных тиражах и нелюбви к нему прессы влачит незавидное существование. Об этом свидетельствуют, в частности, научные конференции 1993–1996 гг. Так, отделением истории РАН в Москве 6–9 апреля 1993 г. была проведена международная конференция «Россия в XX веке: судьбы исторической науки». Она отразила разброд историков. В докладе обнаруживалось стремление обойти острые углы, приспособиться к конъюнктуре. Такова пропаганда доктрины тоталитаризма, выкрики против «красного фашизма», «советской агрессивности» со времен Ленина. Были представлены и старые подходы. Некоторые авторы (Ю. Поляков) безоговорочно поддержали, например, сборник «Гриф секретности снят…». Показательно, что тема «сталинизм и история» в целом обойдена молчанием, если не считать 2–3 выступления на секциях. Фактически выпала из поля зрения и вторая мировая война. Наблюдалось даже попятное движение. Один из участников пытался доказать ненужность изучения существующей дифференциации зарубежных и отечественных историков. Другой призывал отказаться от концепций, они будто бы лишь искажают прошлое, и сосредоточиться на «подробностях», которые и содержат «правду истории».

Достаточно четко прозвучали голоса представителей научной историографии. Так, в частности, было подчеркнуто, что нелепо под влиянием политических страстей отказываться от марксизма-ленинизма как одной из равноправных методологий исторического исследования. Видное место занял доклад П. Волобуева о новых тенденциях в советской историографии 60—70-х гг., подавленных С. Трапезниковым и другими со Старой площади. С этим докладом академика перекликается его мужественное выступление в «Правде» 14 апреля 1993 г. в защиту Советов. Эта власть уходит глубокими корнями в российскую историю и несмотря на все издержки, связанные со сталинизмом, не утратила своих демократических возможностей. В сообщении В. Яхимович была обоснована мысль о том, что проблема труда под влиянием Октябрьской революции стала центральной в развитии стран Востока и Запада[186].

На конференции не было недостатка в призывах переосмыслить написанное историками. Мы не заметили, однако, что были предложены новые концепции и исследовательские проекты. Может быть, исключение составляют сообщения об экологической и этнографической ситуациях в стране. Была обозначена новая для СССР — РФ проблема сопротивления сталинизму. Многим выступлениям было свойственно суесловие, стремление авторов показать себя. Говорили, не зная других и не слушая их. Бесплодным было обсуждение вопроса о кризисе науки. Некоторые вообще отрицали наличие кризиса. И это при явном провале старой методологии, узкой Источниковой базе, низкой профессиональной подготовке большинства историков, их неспособности понять свои социальные задачи, запущенности исторического образования и исторического сознания народа, нравственном падении многих ученых, политическом и экономическом давлении на историографию.

Организаторам науки, по-видимому, необходимо позаботиться о том, чтобы на конференциях были действительно научные доклады и их интересное обсуждение. Заметим, что после пленарного заседания большинство участников покинули конференцию и не возвращались до конца ее. Как верно заметили некоторые ученые (П. Дьюкс), такие конференции хороши для установления или возобновления научных контактов, но не для решения научных проблем. По старой вредной привычке, возникшей еще во времена М. Нечкиной, на конференции не были представлены институты всеобщей, военной истории, славяноведения и др. В целом этот «форум» навевает грустные размышления. Способны ли отделение истории, его институты, большинство их сотрудников вывести науку из того тяжелейшего положения, в котором она оказалась?

Псевдомарксистское (сталинистское) направление восстановило свои господствующие позиции при решающей поддержке режима. Об этом свидетельствуют различные публикации, музейные выставки, правительственные материалы. Старые представления приняты в основном и многими оппозиционными силами, в первую очередь КПРФ. Основные центры этой литературы за десять лет не изменились. Тон в старой литературе задают генералы. Их труды преобладают и численно. Ведомственный, даже кастовый подход к прошлому, стремление соблюсти «честь мундира» во многом определяют их позицию: крайне осторожные замечания, часто прямое или косвенное восхваление сталинизма; фактический отказ анализировать руководство армией и флотом, соотношение потерь сторон на совете ко-германском фронте; повторение давно известного. На бесплодных «научных» и «научно-практических» конференциях в который раз берутся они изучать, например, роль СССР, сопоставлять Сталинград и Эль-Аламейн, нападать на «беспринципных политиканов», стремящихся «развенчать подвиг народа и армии». В этот разряд часто зачисляют и тех, кто с научных позиций критикует сталинизм. Часть консерваторов отдает дань времени, например, намекает на безжалостное отношение Сталина и его ставленников к людям на войне. Свой псевдомарксизм они спешно меняют на «государственный патриотизм» и православие. Все эти пороки ярко проявились в книгах и поступках Н. Скоморохова и А. Коваленко, бывших чиновников Российского комитета ветеранов войны.

Среди публикаций 1995 г. — работы генералов В. Варенникова, Д. Волкогонова, М. Гареева, Ю. Горькова, Г. Кривошеева, М. Колесникова, В. Куликова; трехтомник «Живая память» (статьи участников войны, журналистов, историков); серия брошюр «Полвека назад». Выступления генералов на одной из конференций опубликованы в книге «Мифы и факты». На этой конференции утверждали, что во время войн культ «вождя» был необходим, осуждали «зловещий и одновременно карикатурный образ Сталина-палача, растерявшегося и испугавшегося в первые дни войны». Ряд участников высоко оценил сталинскую «систему», «блестяще приспособленную для решения одной задачи — мобилизации экономики на нужды военного производства», забыв при этом принудительный труд, образцово организованный голод десятков миллионов людей и другие необходимые опоры этой «блестящей» системы. К названным публикациям примыкают книги: «Пограничные войска СССР в годы второй мировой войны», «Военная история Отечества» (1995), определенная часть учебной литературы, например, «Отечественная история» (1996).

В последние годы на место, «главного официального военного историка» выдвинулся М. Гареев, президент академии военных наук, известной публикациями этого автора (не театр ли это одного актера?). В 1995–1996 гг. он издал книги «Неоднозначные страницы войны», «Если завтра война», «Моя последняя война», «Маршал Жуков. Величие и уникальность полководческого искусства», многочисленные статьи. В отличие от большинства пишущих генералов Гареев способствовал исследованию войны, в частности, неудачных операций РККА. Фактически он принял нашу оценку нынешней отечественной военно-теоретической и военно-исторической литературы. Автор сожалеет, что до сих пор не может «отгадать самую большую загадку» — как «был растерян выстраданный во время войны боевой опыт». Он подчеркнул, что «положение военно-исторической службы крайне принижено», а «военно-историческая наука далеко отдалилась от подлинной правды». Вывод об отрыве военной науки от правды подтверждают и статьи из главного теоретического журнала Министерства обороны. Так, М. Колесников, вместо обещанного анализа развития советской военной стратегии 1941–1945 гг., на деле привел давно известные по этому поводу общие положения, мимоходом упомянув «ошибки» руководства. Призвав учитывать «все без исключения обстоятельства, влияющие на ход и исход войны», автор на основе одного лишь факта победы повторяет давно провозглашенный, но никем не доказанный тезис о «полном и несомненном превосходстве» советской военной стратегии над германской. Гареев поддержал мысли о «завалах сталинизма», «недооценке» методологической работы, «некомпетентном вмешательстве» и настаивал на необходимости «до конца и беспощадно развенчать сталинизм». В некоторых публикациях автор не разделяет тезисов о вине одного Сталина и сплошных удачах Красной Армии после Сталинграда. В провале наступательных операций Западного фронта в октябре 1943 — феврале 1944 г. он обвинил Ставку Верховного Главнокомандования, а также командование фронтом и армиями. Автор приводит красноречивое осуждение У. Черчиллем «красивых и дурацких фронтальных атак, кровью и телами заваливающих пулеметы».

Однако Гареев часто останавливается на пол пути, смягчает оценку отрицательных явлений и тенденций, впадает в противоречия. Можно ли сводить к «ошибкам» провал расчетов на быстрый разгром Финляндии в 1939–1940 гг., катастрофу 1941 г.? Странно звучит суждение: «к концу третьей недели» (после 22 июня) удалось «в основном стабилизировать фронт». Абсурдное и вредное требование Сталина 10 января 1942 г. «полностью разгромить» противника в этом году автор бесстрастно оценивает как «не совсем реальное». Такая манера изложения часто перерастает в косвенную или прямую апологию. По словам Гареева, и самым знаменитым полководцам не удавалось избежать поражений. Но все дело в том, по каким причинам они терпели поражения. Игнорируя критику приказа № 227, Гареев оправдывает его. Об операциях Красной Армии в 1945 г. автор пишет как о «грандиозных, небывалых по своим масштабам». Но разве уступали им действия вермахта в 1941–1942 гг.? Можно ли игнорировать влияние капитуляции Японии перед США на ход и исход Маньчжурской операции? Характерно, что японские потери убитыми были 84 тыс., а пленными — около 600 тыс.

Гареев по-старому трактует генезис войны, преувеличивая значение идеологических влияний на политику держав и преуменьшая геополитический, экономический и другие факторы. «Главной целью фашистской Германии», и то на определенном этапе ее борьбы за мировое господство, было не только «уничтожение» СССР, как пишет Гареев, но и покорение Восточной Европы. Фашисты стремились не «истребить» целиком народы СССР, а не допустить на его территории советской, царской, любой иной государственности, кроме германской; уничтожить или выслать часть населения, остальную — эксплуатировать. Антисоветизм не был «ведущей и интегрирующей тенденцией в политике капиталистических государств», не было и «чистой» войны «капитализма против социализма». В конечном счете возобладали национально-государственные интересы, противоречия — не пролетарско-буржуазные, а межимпериалистические. Они главным образом и привели к созданию антифашистской коалиции, а вовсе не «мудрость вождя».

Вслед за Сталиным автор утверждает, что пакт 23 августа предотвратил нападение на СССР в 1939 г. Но кто это доказал? Пакт «разорвал единый фронт империалистических государств»? Но такого фронта не было. Гареев утверждает, что пакт отрицал насилие. Но суть этого пакта проявилась как раз не в ненападении, а именно в насилии над Польшей, ее разделе. Неуклюже отрицая в течение десятилетий наличие секретного протокола к пакту, в СССР лицемерили. Пакт не был «достижением советской внешней политики», наоборот, он препятствовал созданию антифашистской коалиции. СССР долго воевал без союзников. Японская агрессия повернула на юг не после пакта, а после Смоленского сражения. «Пакт позволял улучшить оборону СССР». На деле же его военное положение к 22 июня ухудшилось. Пакт изначально противоречил праву. Наивно отрывать его от договора 28 сентября и неких последующих «ошибок Сталина и Молотова». Мы не можем принять и общего суждения Гареева: «в области внешней политики (СССР. — Авт.) было меньше деформаций и грубых извращений, чем во внутренней политике». Но оборона — это также внешняя политика. Она сопровождалась «извращениями», с которыми не сравнятся все «деформации» 30-х г. Не стремится ли автор уйти от больной темы о вине военных? Ему близко и суждение об «объективных» причинах поражений.

В своей книге о Жукове Гареев проигнорировал научную критику мифа о «первом маршале», в котором наиболее ярко проявились все изъяны советской литературы о войне. О Жукове уже опубликованы многочисленные и крайне неоднозначные материалы. Автор же отобрал из них лишь соответствующие «социальному заказу» — обоснованию решений о новых памятниках, ордене и медали. Вслед за многими апологетами он обошел молчанием все негативные сведения о Жукове (некомпетентность, жестокость, «трофейную кампанию», «тоцкий подвиг» и др.) или пытался их опровергнуть; приписал Жукову чуть ли не все победы, другим — поражения. Вслед за специальными («в защиту» Жукова) заседаниями советов военных академий, конференциями ветеранов, историков и писателей, многими десятками публикаций Гареев нарочито сводит научную критику сугубо агитационного мифа к «атаке профессора на маршала» к вопросу о том, «кто и в чем обвиняет Жукова». В книге преднамеренно преувеличена роль этого маршала в руководстве войной, отдельными операциями (например, в Курской битве), когда это выгодно автору, и наоборот. Когда это «нецелесообразно», роль Жукова преуменьшается (например, в приграничных сражениях, операциях Западного фронта в 1942 г.). Грубые пренебрежения элементарными требованиями военной науки в 1941 г. в книге представлены в виде «недооценки обороны», вина Жукова переложена на Сталина, Тимошенко, Кулика, Мехлиса, Щаденко. «Что-то» на посту начальника генштаба Жуков, «возможно, не смог осуществить», пишет Гареев. Однако Жуков «всего-навсего» не смог обеспечить боевой готовности (независимо от позиции Сталина!), и армия была разбита наголову. Автор обходит молчанием критику Жукова Василевским, Громыко, Коневым, Молотовым, Павленко, Рокоссовским, Хрущевым и другими.

Участие Жукова в Берлинской операции и сама операция Гареевым по существу искажены. Жуков с выходом 1-го Белорусского фронта на Одер будто бы выступал против немедленного наступления на Берлин. Участников события и историков давно интересовало, можно ли было продолжить наступление на Берлин сразу же после форсирования Одера в январе — феврале 1945 г. и взять город с ходу, пока противник не успел закрепиться. В открытой прессе первым посчитал это возможным маршал Чуйков, весной 1945 г. командовавший 8-й гвардейской армией. Жуков и другие лица, не заинтересованные в правде, обвинили Чуйкова в «чистейшей авантюре»: будто бы наступать было нельзя из-за угрозы правому флангу 1-го Белорусского фронта. Научная проблема была закрыта волюнтаристски. Авторы 12-томной истории войны, следуя Жукову, также писали об «опасности контрудара». Но был ли удар на самом деле, они молчат до сих пор. После выступления Чуйкова СССР обвинили в преднамеренном затягивании агонии «третьей империи» и мучений немцев. По мнению Дж. Хоскинга (Англия), СССР «мог двигаться прямо на Берлин» еще в августе 1944 г., но возобновил свое наступление лишь после разгрома фашистами Варшавского восстания. Автор явно не подумал, возможно ли было вообще непрерывное наступление от Днепра до Шпрее.

Жуков и его адепты, отвергая мнение Чуйкова, не учли германские документы. Но сохранилось свидетельство Кейтеля 17 июня 1945 г.: вермахт не имел сил для нанесения упомянутого контрудара. То есть удара не было. Больше того, оказывается 10 февраля 1945 г. Жуков докладывал Сталину: «наступление на Берлин могу начать 19–20.2.45». Военным советом 1-го Белорусского фронта был разработан специальный план. Он предусматривал и обеспечение правого фланга, поскольку соседний 2-й Белорусский фронт отставал. Обо всем этом в дискуссии с Чуйковым Жуков промолчал. Впрочем, нам и сейчас неизвестно, почему не прошло предложение военного совета, как возникла версия «угрозы справа», кто скрывал «неудобную» для Жукова часть показаний Кейтеля.

Гареев обошел молчанием и известное мнение: окружение, а не лобовой штурм, не только обеспечило бы ликвидацию противника в Берлине, но и сковало бы предполагаемое вероломство западных союзников. Гареев оправдывает применение Жуковым танковых армий для прорыва обороны, фарисейски ссылаясь на его заботу о жизни пехотинцев. «Война кончалась, и больше танковые войска уже негде было использовать», они были защищены от пуль. Генерал забыл, что советские танки в Берлине уничтожали совсем другим оружием. Немыслимое в демократической армии кровавое состязание маршалов Гареев наивно объясняет «трениями и неясностями» и тем, что «маршал Конев слишком рвался к Берлину» и «не предусмотрел» потребности Пражского направления. Подчас к жуковской теме искусственно привязываются мало относящиеся к делу события. Таково описание будто бы ведущей роли Жукова во взаимодействии советских войск и восставших варшавян.

Типичного сталинского маршала Гареев ставит в один ряд то с Пушкиным, то с Наполеоном. Автор пишет о «заветах» Жукова как некоего апостола, его «обаятельности», «одухотворенности», «мудрости», «справедливости», «гуманности», то есть как раз о том, чего так не хватало его герою. Гареев подчеркивает «поразительную проницательность Жукова, умение далеко вперед рассчитывать ход операции, его личное мужество и высочайшую ответственность», «полное представление о противнике и его силах». Все это будто бы позволяло ему «сберечь десятки тысяч солдатских жизней». Что имел в виду автор? Неужели те постоянные «неожиданности», которые преподносил Жукову противник от 22 июня 1941 г. до 16 апреля 1945 г.? Написанные неизвестно кем, плотно подогнанные к казенной историографии «Воспоминания и размышления» Гареев восхваляет как «уникальный труд», «наиболее глубокую, правдивую и богатую обобщающими выводами и мыслями книгу». Сравнение воспоминаний с трудом Клаузевица не выдерживает никакой критики. В них же нет военной теории.

Написанная наспех книга Гареева — не научное исследование. Это показывает уже ее архитектоника. Провозглашенной цели — показать уникальность Жукова, даже по форме, подчинена лишь ее четвертая глава, точнее — четвертый ее раздел. Слово «уникальность» введено в названия книги, главы, раздела. Это — грубое отступление от здравого смысла. Название и содержание первых трех глав, пятой главы и первых трех разделов четвертой главы не соответствуют цели книги. «Уникальность» так и не была раскрыта. Фактически она не ясна и самому автору. Показательно, что изучение сути этого вопроса — деятельности Жукова в качестве командующего фронтов и представителя Ставки — автор считает «делом будущих военных теоретиков и историков», сам он раскрыть эту тему «не решается». «Великий полководец суворовской школы» и другие звонкие слова повисают в воздухе. Они ничем не подтверждены.

Глава вторая, посвященная «характерным чертам» искусства Жукова, сведена к пересказу его действий под Ельней, в Ленинграде, под Москвой и далее вплоть до Берлина. Однако обещанных «характерных черт» читатель там не найдет, если не считать простого перечня воинских доблестей, которыми щедро наделил автор своего кумира. В нескольких местах книги автор сообщает об «основных положениях» военного искусства, которым будто бы следовал Жуков, — знание противника и своих войск, ставка на внезапность, расчет сил и средств, материальное обеспечение. Но все это слишком обыденно, чтобы доказать «уникальность». «Особенным» в действиях Жукова автор считает, что тот с «автоматом в руках отбивался от противника» в Перхушкове и «пробирался ползком на передовую». Подобные действия другого маршала (Ворошилова) осуждаются. Раздел «В чем секреты военного искусства, уникальность полководческого искусства Жукова?» переполнен банальными экскурсами в военную историю от Эпаминонда до Костюшко. Среди рассуждений на вольные темы, например, о провале «учителя полководцев» профессора Г. Иссерсона в качестве командира дивизии на учениях во встречном бою против дивизии Жукова иногда встречаются ничем не подтвержденные заявления о «неповторимости» всех операций, проведенных Жуковым, его «новаторстве».

Требований, которые предъявляли на протяжении веков к полководцам, автор предусмотрительно избегает. Лишь вскользь упоминаются возможности принимать решения, будто бы в равной степени «ограниченные» и у Суворова, и у Жукова. Но это верно лишь относительно второго. Неудачны попытки возвести в ранг «миротворцев» Жукова и Эйзенхауэра, обозначить «особенности» искусства Эйзенхауэра в полном отрыве от темы книги, как и сопоставить Жукова с Кейтелем. Почти никто в Германии Кейтеля не считал «первым», «лучшим». Так высоко его вознес… Сталин. Гареев же ставит рядом известную посредственность и «величие». Автор воспрещает «отождествлять сталинизм и Жукова». Да, это было бы не корректно. Просто Жуков был плоть от плоти этой системы, ее детищем, ее надежным орудием. Не может быть и речи о «жуковском искусстве» как о чем-то самостоятельном. Он лишь воспроизводил сталинизм в военном деле. Можно говорить о Жукове как и о жертве сталинизма. Последний вознес на военный Олимп этого рядового советского генерала, к этому совершенно не подготовленного. Рассуждения об «уникальности» Жукова — неудачная попытка опровергнуть наш тезис о сталинизме как своеобразном методе руководства войной. Подчас автор, очевидно, забывает о своей сверхзадаче, ссылаясь на «систему», отводя очень большое место Сталину в книге о Жукове. Из книги мы узнаем, что систематически занимались «управлением армией не только Жуков, но и Шапошников и Василевский». Больше того, оказывается, эти и другие генералы «обладали качествами, которых недоставало Жукову».

Гареев чаще обычного обращается к классикам, с которыми знаком понаслышке. Так, в его книге Гегель вопреки истине «пытался притормозить диалектику развития общества», а «Клаузевиц и Жомини» считали «уничтожение вооруженных сил противника конечной целью войны». Гареев по существу объявляет Жукова неким соавтором военных классиков, в частности, их идей: «основной закон» военного искусства («соответствие решений условиям обстановки»), сочетание обороны и наступления, в том числе преднамеренная оборона (Курская битва). Много лет нам говорят о «большом военнотеоретическом наследии выдающегося военного мыслителя и реформатора» Жукова. Когда же читатель увидит эти творения Жукова? Несостоятельны попытки автора ревизовать классиков. Он заявляет, например, что в наши дни будто бы «утратил значение» принцип сосредоточения сил и средств на решающем направлении. Автор нарушает многие элементарные правила историографии, которым следовали классики. Так, он судит о Жукове по тому, что тот рассказывает о себе. По Гарееву, маршал «предостерегал от чванливого отношения к военной науке зарубежных стран». Известно ли автору, что перу Жукова принадлежат оскорбительные отзывы о зарубежных военных историках и теоретиках? Воспринял у Жукова и «усовершенствовал» Гареев тезис о вине политиков, а не военных. Утверждая, что российские политики вот уже более 150 лет ставят армию в «немыслимо трудные условия», он попадает в смешное положение. Классики недвусмысленно показали, что за применение армии несут ответственность и политические, и военные вожди.

Мы не приемлем отождествление критики мифа с «нападками» на всех советских маршалов, армию, победу, родину и т. д. Гареев считает «ниспровергателей полководца» «людьми, чуждыми подлинным российским национальным интересам» (как при Сталине: инакомыслие — измена родине). Эпи, по Гарееву, «шарлатаны», «мародеры в области истории» вносят в литературу «черную ложь» и «абсурд». Пишущего генерала возмущает, что в «научную среду… проникает масса посредственностей», что филолог Б. Соколов пытается разобраться в значении Ельнинской операции и цене победы. Нас же возмущает совсем другое, почему неспециалисты без труда обнаруживают пороки и ошибки в наших незатейливых военных теориях и историографиях, а самым читаемым автором стал у нас Резун. Гареев опускается до выяснения, кем были его оппоненты во время войны — клубными работниками или почтальонами. Для науки, однако, важно, чтобы нынешние книги о войне отличались от выступления агитатора полка, чтобы их авторы не следовали слепо «приказам начальника», не подменяли аргументацию грубостью, изучали источник, а не подбирали «нужные примеры».

Гареев вольно обращается с трудами оппонентов. Из десятка наших книг и многих статей последних лет он не проанализировал ни одной. Он произвольно меняет названия работ, искажает смысл выхваченных им из контекста отдельных суждений. Якобы мы осуждаем «огульно то, что сделано»; утверждаем, что «все наши полководцы были бездарными», а («свои» — для нас) гитлеровские генералы «более образованны и талантливы». Автор отверг, но не разобрал по существу тезис о «выталкивании пришельца» из СССР в 1942–1945 гг., приписал принцип «с потерями не считаться» писателю. Впрочем, через две страницы сообщил, что «сталинская директива» гласила: «любой ценой, не считаясь ни с обстановкой, ни с потерями». Опираясь на документы, давно опубликованные в СССР Дашичевым, мы показали, что Гитлер во изменение плана «Барбаросса» в августе 1941 г. отказался от захвата Ленинграда, предписывая Леебу лишь окружить город. Об этом, по крайней мере, догадывался Шапошников, обращая внимание Ворошилова на усиление активности немцев против левого фланга Ленинградского фронта. Впервые мы узнали об этом от Басова. Жуков же не понял ситуации. Он принял сверхжестокие и бестолковые меры против штурма, позволив немцам закрепить окружение города. Явно не разобравшись в деле, Гареев отечески советует нам изучить план «Барбаросса» (декабрь 1941 г.)… К книге Гареева близки другие издания. Например, «Маршал победы» (1996), «Великий советский полководец» (1997). Автор статьи из второго сборника, имея в виду наше выступление по третьему телеканалу 11 мая 1994 г., пишет: это говорит «либо о некомпетентности… либо, скорее всего, об умышленной дезинформации народа по каким-то целевым вражеским заданиям или обычному подкупу». Любопытно, что примерно в таком же стиле нас ругал и Резун (Суворов) в своей очередной книге «Последняя республика» (1995).

В глазах думающего читателя книга Гареева вопреки его замыслам служит разоблачению мифа о «первом маршале». Она показывает, что миф неизбежно влечет за собой новые фальсификации всей истории войны, например, искажение событий, участником которых был Жуков. Приходят на память и другие мысли. Как было хорошо, когда наши книги редактировали, и суждения автора одной и той же книги не исключали друг друга.

К «генеральской литературе» относится книга Ю. Горькова, претенциозно названная «Кремль. Ставка. Генштаб» (1995). Автор публикует выписки из журналов посещений Сталина в Кремле, но ему не удалось извлечь из них что-либо существенное. Он заявляет, что стремился показать многогранную деятельность командования Красной Армии до и в ходе войны. Но автор не выполнил своих обещаний. Его обобщения не радуют ни свежестью, ни глубиной. Горьков признает, что ему не по чину критиковать «великих полководцев», в первую очередь, Сталина. «Трудно, а порой и невозможно сказать, оправданы ли были жестокие меры… легко рассуждать о бесчеловечных приказах». Объявив непознаваемой сталинскую войну, автор тем не менее призывает учиться на ее опыте. Лишь вскользь касается он пороков «верховного». Тому «особенно нравились генералы, отличавшиеся грубостью, а иногда и крепкими кулаками». Автор сообщает о «типичном представителе этой породы» А. Еременко, о диком самоуправстве В. Чуйкова — расстреле офицеров (трибунал задним числом оформлял приговоры, инкриминируя им измену). Более близкие генсеку лица в этой связи не упоминаются. В главе «Из военно-научного наследия Г. К. Жукова» автор пересказал «найденные и отредактированные» им рукописи. Их однако нельзя отнести к «научному наследию». Упоминая доклад Жукова о наступательных операциях (1940 г.), автор промолчал, что он был написан группой офицеров под руководством Баграмяна.

Особо скажем о тщетных попытках пропагандистов «мифа» найти себе поддержку за рубежом. Никто в мире роль Сталина, Жукова и других советских маршалов в войне на научном уровне не изучал. Ссылки на западные авторитеты поэтому ничтожны. Ни Ф. Меллентин и К. Типпельскирх, ни Д. Эйзенхауэр и Г. Солсбери, ни М. Кайден и Й. Геббельс, на которых обычно ссылаются, не были учеными специалистами. Они не располагали необходимыми источниками и не владели методом сравнительного анализа. Гарееву не стоило вспоминать свои поездки на Запад. Это явно не обогатило его работы о Жукове[187].

На самом деле в западноевропейской и американской литературе можно найти практически любую оценку Жукова. Превалируют же весьма умеренные суждения о нем. Не случайно очень заинтересованному Н. Яковлеву не удалось найти для переиздания в РФ нужной ему полностью прожуковской книги. Работа К. Спара из США едва ли безупречна в этом отношении. В названии этой биографии есть слова great сар-tain, переведенные Яковлевым как «великий полководец», что не соответствует содержанию книги. Автор признает, что «основным» источником для биографии были «Воспоминания и размышления». Такой подход резко ослабляет позицию биографа. Он испытывает сильное влияние консерваторов из СССР — РФ. В то же время он собрал существенный материал, характеризующий маршала не лучшим образом. Книга поэтому полна противоречий.

Автор представляет своего героя чисто военным специалистом, и тем не менее признает, что тот был искренним приверженцем сталинской системы. Вопреки мифу он сообщает о «провалах» маршала: не удалось окружить и уничтожить дивизии противника под Ельней, группу армий «Центр» зимой 1941/42 гг., немецкие войска под Ржевом, не достиг целей на Северокавказском фронте. Автор приоткрывает секрет успехов Жукова — львиная доля подкреплений шла на фронты, которые он «курировал». В очень мягкой форме Спар сообщает о «различном отношении Г. Жукова и Д. Эйзенхауэра к количеству людских потерь в военных операциях». На самом деле речь должна идти о двух диаметрально противоположных методах ведения войны. Сталина и его порученцев цена победы не интересовала. Нам возразят, что США могли позволить себе предпринять военные действия в Европе лишь на самых благоприятных для них условиях. Лидеры же СССР лишили себя такого выбора. Но это не оправдывает советских военных вождей. Тем более что условия 1941 и последующих годов создавались не без их участия.

Крайне противоречивы суждения Спара о нравственности маршала. Автор находит в нем «воплощение чести и мужества русского народа». Но очень часто сообщает о его «откровенной грубости», «приступах ярости», «хамском отношении» к подчиненным, зависти даже к своему родственнику А. Василевскому, злопамятстве, эгоцентризме, стремлении «приписать себе почти все победы», а поражения — политикам. Биограф сообщает, что в армии в бытность Жукова министром его называли «маршалом-тройчаткой» (понизить, снять, уволить). Спар воздерживается от принципиальной оценки. Хотя делает важное обобщение. Вспоминая «обходительных» Шапошникова и Рокоссовского, он замечает, что Жуковский стиль «преобладал в среде высшего военного руководства».

Обращает на себя внимание сборник статей английских и иных историков «Генералы Сталина», изданный в 1993 г. в Лондоне. В нем представлены многие советские военные от И. Тухачевского до Г. Жукова. Авторы и издатели стараются не выделять кого-либо из них. В целом книга свободна от влияния мифа о «первом маршале». В статье Анфилова Жуков отличается «патологическим тщеславием», «авторитарным» менталитетом, «чрезмерными грубостью и резкостью». Судя по всему, для иностранного читателя автор изобразил «другого» маршала. Тем не менее мы находим упрощенным резкое противопоставление Сталина и советских генералов. Действительно, Сталин — это «кровожадный диктатор, невежественный в военном деле»; в подавляющем своем большинстве советские генералы были выходцами из крестьян и в отличие от генералов Гитлера или Черчилля не имели хорошего военного и общего образования. Едва ли, однако, все они отличались «независимыми, самостоятельными суждениями, здравым смыслом, составлявшим основу их успеха во время войны». «Несмотря на постоянную угрозу чистки и опустошающее вмешательство Сталина, они добились невозможного — одержали победу». По нашему мнению, «тоталитарный вождь» и «новая военная элита» не были разделены некоей китайской стеной. «Элита» в несравненно большей степени была поражена сталинизмом, чем представляют себе создатели сборника. Определенное влияние генералов испытывал и сам Сталин.

В последние несколько лет усилилось и открыто антимарксистское («новое») направление. Оно опирается на государственную и частную, в том числе зарубежную поддержку. Серию книг, которую издает Российский гуманитарный госуниверситет (РГГУ), например, финансирует фонд Форда. «Новые» издают свои труды также в РАН, ряде других центров. Открыто антимарксистская тенденция привнесена извне. Она — своеобразная расплата за консервативные грехи советской историографии. На Западе мода на подобные книги о войне давно прошла. Недаром этот «демократический» феномен так неприятно поражает зарубежных ученых. Во многих отношениях он органически связан с молодым российским «антикоммунизмом». «Антикоммунизм», как известно, противостоит тому, чего в действительности никогда не было, хотя бы в виде развитого учения. В жизни он противостоял сталинизму, еще чаще извечному геополитическому евразийскому конкуренту Запада. С падением сталинизма как системы, ликвидацией СССР «антикоммунизм», к тому же российский, стал еще более примитивным, ложным, смешным, чем его традиционный вариант.

«Новые» историки также несамостоятельны, они лишь зеркальное отражение сталинистских. С тем большим рвением они пытаются разрушить все до основания, начать все с начала, по крайней мере, переименовать белое черным, героическое — подлым и наоборот. Как и политики-антикоммунисты, они немощны в профессиональном отношении. Они не изучают, а разоблачают в интересах конъюнктуры, делают ставку на обывателей. Уверенные в собственной безнаказанности, они прибегают к архивному пиратству и другим недозволенным приемам. Методологически «новые» и «старые» близки друг к другу. Их роднит общая односторонность (апология — нигилизм). Подчас обе внешне противоположные тенденции причудливо уживаются в одной и той же работе. Так, П. Кнышевский в статье по необъятной теме «Великая Отечественная война» пытается механически соединить старые отечественные и зарубежные оценки. Вслед за Сталиным, он пишет о «полностью неожиданном» для правительства СССР нападении 22 июня, сильно преувеличивает потери Германии. Но считает Гитлера и Сталина «верными союзниками» (1939–1941), заявляет об «аннексии» Прибалтики, «завоевании» Венгрии, грубо преувеличивает потери СССР, утверждает, что лишь «сталинская имперская политика вызвала холодную войну»[188].

«Новые» историки объявляют «революционный» СССР главным, чуть ли не единственным виновником войны, изображают действия советской армии исключительно в темном свете, даже победу под Москвой называют «поражением» из-за очень больших потерь, а войну в целом — «проигранной» Советским Союзом. Эти авторы преувеличивают вклад западных союзников в разгром фашизма, требуют пересмотреть итоги войны. Они пишут об антинародной сущности партизанского движения, будто бы с самого начала инспирированного ВКП(б), НКВД, ставят на одну доску партизан и фашистских карателей. Воспринято мнение о Коминтерне и Национальном комитете «Свободная Германия» (НКСГ) как «инструментах» Сталина.

Наиболее одиозным явилось издание книг Резуна «Ледокол», «Аквариум» и др. В научном и нравственном отношении они не выдерживают критики. Специалист не найдет в них новых фактов и суждений. Составившая их основу гитлеровская легенда о «превентивной» войне уже подвергнута анализу в СССР и за рубежом. К сожалению, многие рецензенты не заметили, что под антисталинистской маской Резун и люди, стоящие за его спиной, фактически реабилитируют фашизм, противопоставляют реальной его агрессии предполагаемые, но не доказанные намерения Сталина, вслед за неофашистскими публицистами смешивают чисто политическое с сугубо военным. В справедливой и несправедливой войне армия может и наступать, и обороняться, вести боевые действия в своей стране и за ее пределами. Любой генштаб обязан разрабатывать любые варианты действий, в том числе и превентивные. Еще Клаузевиц писал о «прекрасном использовании упреждения» как о «преимуществе наступления».

Поражает реакция на книги Резуна некоторых наших ученых. Наука на Западе давно и недвусмысленно отвергла его опусы. В Москве же, в ущерб настоящей критике, охотно вернулись к давно решенным вопросам. В некоторых опубликованных журналом «Отечественная история» статьях говорится, что эти книги восполняют «информационный вакуум», служат «катализатором исследований». Спорный характер носит сборник «Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?». Выделив в заглавии эти слова, в своих статьях составители и большинство авторов по существу говорят о войне агрессивной со стороны СССР. В ряде статей эта ложная версия подвергается критике. Но господствует в сборнике антинаучная тенденция.

Вслед за малоизвестными историками «новые» ввели в дело «тяжелую артиллерию». Опубликовали статьи члены академий, хотя и новички в литературе о войне. В статье А. Сахарова «Война и советская дипломатия: 1939–1945 гг.» (Вопросы истории», 1995, № 7) проводится идея о «небывалом возрастании роли низов общества». Она не согласуется с чем-либо известным о сталинизме, кроме его собственной демагогии. Тем более что автор сообщает и о «безоговорочном контроле» генсека, возрождении им (спустя 15 лет после краха царизма) «авторитарной власти» с ее, как считает автор, «колоссальными внешнеполитическими преимуществами». Не может быть принят и его тезис о том, что «народной» Отечественная война была до 1944 г. Но мог ли измениться ее характер из-за того, что союзные дивизии СССР и Польши в одном из сражений перешли на другую сторону Буга?

Сахаров ставит «кардинальный вопрос», какую войну готовил СССР — «оборонительную или наступательную». Сравнение с 1812 г. не усилило его позиций. Гитлер качественно отличался от Наполеона и других захватчиков. Сам автор пишет: «враг был настолько силен, беспощаден, коварен», что и «логика борьбы», и сложные взаимоотношения с союзниками диктовали СССР разгромить врага на неприятельской территории. Автор утверждает, что такой удар в 1941 г. «спас бы миллионы жизней». Однако при многих преимуществах Красной Армии перед вермахтом она была неспособна нанести такой удар. Кстати, ни Василевский, ни Жуков не считались «мастерами упреждающих ударов».

Мы разделяем мнение Сахарова о «глубоком воздействии на весь характер сопротивления революционно-социалистических народных ценностей, соединенных с традиционным русским (не только русским. — Авт.) патриотизмом». Идеи Октября еще жили в народе. Но мы не можем принять пронизывающую всю статью мысль о мировой революции как цели Сталина в войне. Впрочем, у автора встречаются и прямо противоположные суждения: Сталину присущи были царистские устремления; «вечные национальные интересы» вышли «на первое место». Фактически автор признает, что еще в 30-е гг. не только во внутренней, но и во внешней политике Сталин отказался от революционной романтики, лозунгов и тем более целей! В частично опубликованной в «Новом мире» записи его речи 19 августа 1939 г. и записке И. Майского «О желательных основах будущего мира» 11 января 1944 г. («Источник», 1995, № 4) за псевдореволюцион-ной риторикой четко прослеживается стремление занять позицию третьего радующегося.

Сахаров недооценивает специфику германского фашизма, чья глобальная захватническая программа исключала «союзы» с другими великими державами. К коалиции с СССР США и Великобританию побудили в первую очередь не их общественное мнение и не «сталинское руководство» (Запад «вождю» не верил), а сознание огромной опасности фашизма. Нельзя считать «во многом однотипными» цели гитлеризма и сталинизма, как и представлять СССР чуть ли не главным агрессором. Была ли когда-нибудь его внешняя политика «всемирной»? В статье есть и другие спорные положения. Так, автор пишет, что защищать или обличать сталинскую дипломатию якобы «совершенно бессмысленно». «Мораль здесь ни причем. В политике есть лишь результаты — победы или поражения». Но не возвращает ли нас такая постановка вопроса к первобытному праву: «победителей не судят»? «Умиротворение» лишь частично отражает суть сталинистской дипломатии первой половины 1941 г. Она не «действовала вполне в духе времени, решительно, масштабно, инициативно», как пишет автор. На деле Сталин, его политические и военные советники вели себя крайне нерешительно и противоречиво. Немецкие части пересекли оговоренные ранее границы не только в районе Нарева. Это не было «звонком к столкновению». Сталин сам оттягивал переход Красной Армией советско-польской границы. Пакт СССР и Японии (апрель 1941 г.) не мог стать «первым дипломатическим актом в развязывании второй мировой войны». «Советские аппетиты точно укладывались в геополитические российские приобретения XVIII–XIX веков»; «СССР вернул себе все, что ослабленная Россия утратила» в период гражданской войны, утверждает автор, забывая, что Сталин отказался от Люблинского и Варшавского воеводств, населенных поляками, и сохранил независимость Финляндии.

Как могла одна битва определить и «начало перелома», и переход стратегической инициативы из одних рук в другие? Неверно и политически вредно выделять «упорный характер (лишь. — Авт.) славянских народов». Вступление СССР в войну на Дальнем Востоке было, по мнению Сахарова, «грубейшим нарушением» пакта о нейтралитете. Но разве Япония соблюдала этот пакт, оказывая существенную помощь Германии, главному противнику СССР, и воюя с США, его главным союзником? «Холодная война» — не только ответ на победы СССР, но и продолжение традиционной политики Запада. И в 1941–1945 гг. антисоветская линия определенных западных кругов подчас парализовывала антифашистскую коалицию.

Ссылаясь на эту статью А. Сахарова, Ю. Афанасьев в сборнике «Война 1939–1945: два подхода» (1995) также стремится представить, будто бы у Сталина в 1941 г. были вполне определенные и последовательно осуществляемые политика и стратегия. Но это — фактическая идеализация «вождя». Уже в начале 1941 г., тем более после краха его курса 22 июня, на деле были неуверенность и метания из стороны в сторону, неадекватная реакция на быстро меняющуюся обстановку. В целом попытки этого академика сказать свое слово о войне производят не лучшее впечатление. Он сообщает, что Резуну понимание «подлинных целей» Сталина пришло как некое озарение («вдруг открылось»). Самому же автору потребовалось «углубленно изучать» войну с середины 80-х гг. За 11 лет он создал статью «Другая война: история и память». В ней мы нашли лишь пересказ известных нам по западной реакционной литературе предложений В. Резуна, Т. Бушуевой, М. Мельтю-хова, А. Сахарова считать сталинизм «народным», пересмотреть дату начала второй мировой войны, принять в кавычки слова «Великая Отечественная», пересмотреть роль СССР в войне и мире, объяснить поражение РККА 1941 г. неведомыми «гораздо более серьезными причинами», выяснить, выиграл СССР войну или проиграл. Как правило, автор воздерживается от каких-либо доказательств. Нам так и не удалось установить, где в этой статье кончается наука и начинается «антикоммунизм».

С тех же позиций написан и другой сборник, изданный РГГУ, — «Советская историография» (1996). В заглавной статье о «феномене советской историографии» Афанасьев тщетно пытается сделать некое глобальное обобщение. Но статья, как и весь сборник, дает весьма неполную и одностороннюю картину. Не нашли должного места в сборнике, например, военная историография, как и одна из ее бесславных страниц — разгромная «конференция» против А. Свечина. Последняя была видной вехой на пути сталинизации общественных наук. Обойдено молчанием Всесоюзное совещание историков 1962 г. Вводная статья задала нигилистический тон всей книге. Она написана под знаком «все советское — плохо». Характерны названия ряда статей: «Наука, не обретшая лица», «Убитая душа науки». Авторы многих статей нередко переходят на простой пересказ прошлого, на историческую библиографию. Обстоятельный анализ того или иного труда или творчества историка подменяют разбором отдельного его суждения.

В ряде статей господствует точка зрения: «основы идеологизации общественных наук были заложены по инициативе Ленина»; подлинное зло — не сталинизм, а «честолюбивые ревнители ленинизма». На деле же сами авторы многих статей следуют догматически искаженному марксизму-ленинизму. Те же политизированность, категоричность, несостоятельные обобщения. Можно ли отрицать, например, существенные различия в научном уровне разных разделов советской историографии, все ли поголовно советские ученые жадно ловили указания вождей, была ли «полной» изоляция советской историографии от зарубежной в 80-е гг., целесообразно ли изгонять из науки материалистическую историографию? Не сумели преодолеть многие авторы и другую порочную черту того «феномена». Они цитируют только «своих», делают вид, что они первыми исследуют данную тему. Проигнорирована, в частности, книга «История и сталинизм» (1991), хотя по содержанию своему она является главным предшественником «Советской историографии». Тем более что некоторые авторы второй во многом просто повторяют первую. Не лучшую традицию воспроизводит А. Логунов, посвящая треть статьи о «кризисе науки» своему «шефу» Афанасьеву, чьи полупубли-цистические статьи он называет «историографическим феноменом». Этот же автор проявляет старую привычку сводить историческую науку к ее наиболее отсталому в научном отношении участку — истории КПСС.

В. Кулиш в статье о советской историографии минувшей войны руководствуется методологическим авторитетом А. Яковлева, несостоявшегося политика и историка. Не вследствие ли этого автор фактически обошел молчанием сталинизм? В статье представлена, по меньшей мере, двусмысленная трактовка начала советско-германской войны и военно-политических целей СССР. Как о доказанном факте сообщает автор о «подготовке (СССР. — Авт.) к наступлению без должного укрепления обороны». Вторым и «воспользовалось германское руководство, опередив Советский Союз в нападении». О намерениях фашистов в Восточной Европе статья молчит. Так принято в этом направлении. Внимание сосредоточено исключительно на военных делах. Цели СССР разделены на «заявленные Советским правительством», совпадающие с интересами народов (разгром фашистского блока, освобождение захваченных территорий СССР, помощь другим народам) и «скрытые», которые будто бы «неожиданно всплыли в конце 80-х годов» — ликвидировать антисоветский санитарный кордон, выйти «на просторы Прибалтики», присоединить Бессарабию и Буковину, укрепить позиции на Балканах, «открыть свободный проход» через Босфор, освободить Южный Сахалин. Явно считая все эти намерения несправедливыми, автор заключает: изучение второй группы целей, «по-видимому, внесет серьезные коррективы в определение характера войны». Напомним, что вся мировая научная историография считает войну со стороны СССР безусловно справедливой. Лишь немногие в РФ (публицистка Е. Боннер и историк А. Сахаров) относят это к периоду с июня 1941 г. по июль 1944 г. Они следуют, в частности, за А. Власовым и другими авторами Манифеста комитета освобождения народов России (ноябрь 1944 г.)[189] или за современными неофашистскими публицистами (П. Карелл, ФРГ).

Обращаясь к предыстории названных претензий СССР, автор вспомнил даже Ивана Грозного, но преднамеренно не коснулся, по меньшей мере, спорных обстоятельств утраты Россией Прибалтики и Бессарабии (в то время оккупированных Германией и Румынией), западных областей Украины и Белоруссии. И главное, можно ли ставить на одну доску труднейшую борьбу со страшным пришельцем и частные намерения (правомерные и имперские), возникавшие в Кремле в 1939–1945 гг.?

В сборниках «Советская историография», «Исторические исследования в России», многих других изданиях постоянно находят место весьма посредственные статьи Мельтюхова о некоторых частных моментах предыстории войны. Мы не считаем необходимым анализировать все известные вариации на заданную тему, отметим лишь то, что их объединяет. Один из проповедников тезиса о «ледоколе», ученик консервативных учителей, автор недостаточно знаком с освещением избранной им темы в отечественной литературе. Так, на деле «роль союзников в войне» в СССР начали исследовать, как и «спорить о наличии» секретного приложения к советско-германскому пакту, о политическом характере войны Германии против СССР, задолго до 1989 г. Ошибочно сводить фактическое многоголосие новейшей литературы о предыстории войны к двум направлениям — официальному и оппозиционному. Это упрощение. Д. Волкогонова и Г. Куманева лишь при самой безудержной фантазии можно отнести к специалистам по этой теме, а В. Резуна — к ученым. Автор взялся рассматривать освещение всей проблемы в литературе СССР — РФ вне связи с соответствующей зарубежной, в первую очередь, с германской историографией. Это чрезвычайно ослабляет его позиции.

Мельтюхов, как правило, лишь сообщает различные точки зрения, не высказывая собственного мнения. Такая описа-тельность недопустима в науке. Историография же вообще немыслима без оценок и критики. Автор справедливо замечает слабую изученность темы «Красная армия накануне войны», такую же источниковую основу, осуждает апологетику и сам… впадает в ту же односторонность. Так, он безосновательно утверждает, что в предвоенных трудах советских теоретиков доминировала «идея внезапного упреждающего удара», ее «полностью разделяли» руководители НКО и ГШ. Ссылка на «мнение В. Суворова и И. Гоффмана» (ФРГ), уже отвергнутого наукой, не усиливает позиции автора. Вслед за ними он реабилитирует фашизм и обвиняет в агрессивности СССР, закрывает глаза на шоковое состояние советского руководства. Слабо подготовленный в военно-теоретическом отношении критик не сумел оценить освещение советскими историками всего комплекса вопросов, связанных с внезапным нападением на СССР. По утверждению Мельтюхова, некие «положения» Резуна «опираются на серьезную базу исторических фактов» и до сих пор «не поколеблены», а ничтожные по своему содержанию книги Резуна будто бы ставят «научные проблемы», содержат «новую концепцию».

Было бы ошибочным не замечать определенные достижения ряда авторов из «Советской историографии». Таковы новые материалы и мысли в статьях об архивном деле СССР — РФ или статья М. Ферретти (Италия), подлинного «диссидента» в этом сборнике. Касаясь современной отечественной историографии, он с полным основанием недоумевает, почему «на смену обличению сталинизма» пришла «радикальная критика Октябрьской революции, замешанная на ностальгии по царской России»; почему «демократы» стремятся не понять сталинизм, а «вычеркнуть» его из своей памяти; почему они нелепо восхищаются Пиночетом и Столыпиным и наделили Ельцина такой властью, что «открыли путь к авторитарному перерождению политической жизни». Автор пишет о нищих духом идеологах, вновь «претендующих на монопольное владение истиной». Они стремятся «избавиться от личной ответственности», проявляют нетерпимость и «безальтернативность мышления, леденящим образцом которого был Сталин». Они вновь возводят телевидение «в ранг агитпропа». Оно «бесконечно убеждает» в правильности «единственного пути — шоковой терапии».

Естественно, деление современной отечественной литературы о сталинизме и второй мировой войне на три направления весьма условно. Есть, в частности, книги, которые не могут быть отнесены ни к одному из названных направлений. Такова, например, «Тайная история России. XX век. Эпоха Сталина» О. Платонова (1996). Ее основные идеи — это монархизм, православие, великоросский шовинизм, антисемитизм, антизападничество, антисоветизм. По мнению автора, в 1930—1940-е гг. СССР был в центре вселенной. Вторая мировая война была направлена главным образом против СССР и России. При описании внутренней истории страны внимание автора преимущественно сосредоточено на проблемах «Сталин и церковь», «Сталин и евреи».

Глава вторая

Сталинизм и происхождение второй мировой войны

В литературе разных стран и направлений представлены самые различные точки зрения на происхождение второй мировой войны и причастность к этому СССР и его лидера Сталина. Пишут о противостоянии двух систем — капиталистической и социалистической. Но это, по крайней мере, некорректно. Было лишь одно государство (а не «система»), которое претенциозно называлось «социалистическим». Война же возникла внутри капиталистического мира. Место СССР в «мировом концерте» 30-х гг., как и его возможности столкнуть друг с другом своих вероятных противников, нельзя преувеличивать. По аналогии с первой выводят и вторую мировую войну из борьбы империалистических государств за рынки сбыта. Но фашистские инициаторы последней из этих войн далеко не ограничивали свои претензии лишь захватом рынков. Сообщают о «реванше германского империализма». Но он вернул утраченное им в 1918 г. в основном еще до 1 сентября 1939 г. Предлагают версию: «передел мира между Германией и СССР». Но несправедливо сбрасывать со счетов другие великие державы, так же как и ставить на одну доску Германию и СССР. Даже если будущие историки раскроют какие-то новые документы о соответствующих планах Сталина, его реальные действия нельзя будет сравнить с фактически совершенными Гитлером агрессивными действиями.

Ряд авторов не учитывает принципиальных особенностей второй мировой войны, как и фашистской формы империализма, недооценивает разницу между главными и второстепенными виновниками войны, а также весьма распространенные версии причин войны, которые в значительной степени обусловлены национализмом. Мы имеем в виду утверждения о том, что в возникновении второй мировой войны или нападении на СССР не повинен ни один человек в Германии, в другом варианте — в СССР, в третьем — в США, Англии и Франции. Эти утверждения лишь по форме различны — во всех случаях виновников войны отыскивают в чужих странах. По сути же своей они едины, являясь проявлениями одного и того же одностороннего подхода. Проявления эти в литературе ФРГ, а также других стран Запада в той или иной мере уже подвергались критике советской историографией. Отечественный же вариант этого стереотипа привлек внимание советских историографов лишь в последние годы.

Вину Гитлера и лиц, стоявших за его спиной, можно считать доказанной, как и соответственность за войну «умиротворителей». Труднее обстоят дела с установлением вины Сталина и его группы. Состояние источников не позволяет теперь утверждать, что при первом же удобном случае он напал бы на Германию; не позволяет, однако, и отбрасывать такое предположение. Одно ясно, что его позиция не была безупречной. Вся его зарубежная деятельность — это, по меньшей мере, утраченная возможность если не предотвратить новую мировую войну, то хотя бы удержать СССР вне ее. Не понимая природы тогдашнего капиталистического мира, недооценивая антимилитаристские тенденции, Сталин проводил сектантскую тактику в мировых освободительных движениях, делал антигуманную ставку на войну между различными блоками государств и преимущества «третьего радующегося». Вступив в сотрудничество с фашистскими государствами, он сам пошел на имперские акции в 1939–1941 гг. Агрессия против СССР имела глубокие империалистические корни, но непосредственно она была спровоцирована неумной политикой Сталина, Молотова и других его политических и военных советников.

Из всех ложных трактовок происхождения войны наиболее одиозная — это легенда о «превентивной» войне. В день нападения на СССР 22 июня 1941 г. Берлин опубликовал различные материалы, призванные оправдать агрессию, в их числе и обращение к народу «фюрера». Так возник немецко-фашистский вариант давно известной легенды об «упреждающем» нападении. Захватчики, как правило, стремятся скрыть свои намерения, обосновывая те или иные поводы. Часто это было обвинение государства-жертвы в том, что оно само собиралось напасть. А вооруженные силы агрессора предпринимают действия, будто бы лишь в военном смысле наступательные, а в политическом — вполне справедливые.

Легенда о «превентивной войне» была подхвачена фашистской пропагандой в военные годы, Кейтелем и другими военными преступниками, немецкой защитой на судебных процессах в Нюрнберге. Уже в первое послевоенное время легенда была воспринята крайне консервативной историографией и неофашистской публицистикой. Некоторые слова и дела Сталина и его группы делают эту версию правдоподобной. В целом, однако, такая оценка роли СССР — это результат идеологизирования. В том и другом необходимо искать источники живучести легенды, хотя сама по себе аргументация фашистов в ее пользу была достаточно примитивной: «агрессивный коммунизм», «славянские орды» угрожают Германии, и она вынуждена обороняться наступая.

Ни в ФРГ, ни тем более в других странах Запада легенда не смогла завоевать большинства читателей. Неприятие легенды в последующие годы усиливалось. Было показано, что нападение на Советский Союз было ни чем не прикрытой агрессией, летом 1941 г. СССР не собирался нападать на Германию. Различные публикации вскрыли подлинные цели фашистов на Востоке Европы. В 80-е гг. Э. Нольте и его коллеги (ФРГ) вновь пытались оживить легенду в связи с известной дискуссией, в ходе которой они оправдывали преступления фашистов, ссылаясь на «преступления большевиков». В последнее время возник и наиболее изощренный вариант версии — суждение о двух «упреждающих войнах» одновременно со стороны и Германии, и СССР. К чести историографии ФРГ и других стран Запада нужно сказать, что все это вызвало резко отрицательную реакцию. Большинство историков и других обществоведов отвергали попытку оправдать фашизм с помощью ссылок на сталинизм[190]. Тем не менее ныне в той или иной форме некоторые историки из РАН легенду приняли. Так, по мнению О. Вишлева, война со стороны Германии против СССР была превентивной «только в том смысле, в каком обосновывал Гитлер ее необходимость перед высшими чинами вермахта в 1940–1941 гг. — как войны против потенциального противника и возможного союзника Великобритании. Ни в каком ином смысле превентивной для Германии она не была»[191]. Но «ни в каком ином смысле» не применяло эту легенду и ведомство Геббельса…

Исследования видного военного историка из ФРГ М. Мес-сершмидта показали, что дислокация РККА на западной границе не была наступательной. Осуществляя агрессию, Гитлер и его генералы отнюдь не исходили из необходимости «упредить» советское выступление. Больше того, они рассчитывали на быстрый успех. Целями нападения были создание мощного геополитического блока, обеспечение сырья для длительной войны за мировое господство, решение проблемы «жизненного пространства», уничтожение большевизма. Главной целью фашизма было создание в Восточной Европе «Германской Индии»[192].

В советской литературе о зарубежной историографии войны, начиная с 50-х гг., легенда об «упреждающем» ударе постоянно привлекала неоправданно высокое внимание. Жилин и другие официальные историки и публицисты учитывали, что эта историографическая конструкция наиболее убога, что она более всего отвечает тому упрощенному представлению о зарубежной историографии, которое доминирует среди советских историков. «Разоблачить» ее не составляет никакого труда. Поверхностная критика легенды в отличие от наиболее сложных зарубежных концепций генезиса войны позволяла не касаться запретной для советской историографии темы — внешне-политического курса Сталина. Один из авторов этих строк, на протяжении 60—80-х гг. тщетно убеждал Жилина, что легенда не является ни самой опасной в идейно-политическом отношении, ни самой влиятельной в ФРГ, тем более в других странах; что большинство читателей за рубежом приняли сравнительно объективные точки зрения. В критике легенды необходимо, на наш взгляд, уделять внимание не только конкретной военной ситуации 22 июня 1941 г. на советско-германской границе. Главное заключается в рассмотрении глубинных явлений — той политики, которую проводили правящие классы Германии на протяжении десятилетий.

Известному французскому ученому А. Мишелю кризисная обстановка в Европе накануне второй мировой войны представлялась в виде своеобразного треугольника (Берлин, Лондон — Париж и Москва), каждая из вершин которого пыталась найти выход из кризиса за счет двух других. В какой-то мере это действительно так, хотя едва ли нужно отождествлять агрессоров и государства, которые хотя в той или иной мере и поощряли агрессию, но сами не были агрессорами. В настоящей главе мы рассмотрим суждения Сталина о позициях «вершин» этого треугольника. Преимущественное внимание уделим, однако, третьему участнику «европейского концерта» — СССР. До сих пор это изучено в наименьшей степени.

I. Сталин о фашизме и его «умиротворителях»

1

Научные представления о фашизме вообще и его немецкой разновидности, ставшей впоследствии своего рода классической формой, развивались в течение длительного времени и весьма неравномерно[193]. Сказалось изменение самого этого явления в начале как движения, впоследствии как диктатуры, в мирное время и во время войны, существенные различия между его национальными формами; наконец, появление различных аналогичных авторитарных режимов во многих странах. Сильно затрудняли научное исследование идеологические влияния. Суждения Сталина живут еще не только в обыденном сознании, но и в литературе, претендующей на научность. Кроме того, его представления о современном ему капиталистическом мире, и это важно подчеркнуть, в большой мере обусловили действия советской дипломатии вплоть до 90-х гг.

При ознакомлении с публикациями Сталина бросается в глаза его крайне недостаточное внимание к явлению, которое на рубеже 30—40-х гг. займет центральное место в мировой истории. В этих публикациях мы не нашли какую-либо характеристику, которая сравнялась бы по уровню обобщения с оценкой, данной XIII пленумом ИККИ в декабре 1933 г.: «Фашизм есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала. Фашизм пытается обеспечить за монополистическим капиталом массовый базис среди мелкой буржуазии, апеллируя к выбитому из колеи крестьянству, ремесленникам, служащим, чиновникам и, в частности, деклассированным элементам крупных городов, стремясь проникнуть также в рабочий класс». Как показано в новейших исследованиях, эта характеристика фашизма оказывается недостаточной, она может быть принята лишь в качестве основы. Она опирается главным образом на опыт диктатуры в Италии. Но эта ветвь оказалась периферийной. Характеристика не могла учесть опыт германской — основной — разновидности этого явления. Вторая мировая война, это главное «дело» фашистов, была еще впереди. Старое определение игнорирует или недооценивает геополитический, национальный и другие факторы, сужает сам круг носителей фашизма.

Характерно, что Сталин никогда не цитировал оценку, принятую впоследствии VII Всемирным конгрессом Коминтерна и включенную в программы КПСС и ряда других компартий. Судя по всему, «вождю» никогда не удавалось подняться до понимания нового качества современного ему мира. С одной стороны, капитализм Рузвельта сильно отличался от той схемы, которую догматический ум «вождя» нарисовал себе еще в прошлом веке и которую он разделял до конца жизни. С другой стороны, и реальный империализм Гитлера вышел далеко за пределы того, что могла нарисовать фантазия «вождя». Фашизм был совершенно иной формой империализма. В 1924 г. Сталин видел в нем лишь «боевую организацию буржуазии». Из доклада на XVII съезде ВКП(б) (1934) мы узнаем, что фашистская политика ему «напоминает в основном политику бывшего германского кайзера». Забегая вперед, напомним, что и 6 ноября 1941 г., когда эта политика раскроет себя во всем своем безобразии, «вождь» заявит: «По сути дела гитлеровский режим является копией того реакционного режима, который существовал в России при царизме». Обе эти исторические параллели полностью несостоятельны. Чем они вызваны? Незнанием предмета, в частности, истории Германии, страхом перед самодержавием, навеянным юношескими воспоминаниями? Известно, что оно весьма неблагосклонно относилось к бунтарю из Гори. По сути же проблемы: фашизм многократно превосходил российскую и германскую монархии вместе взятые по степени империализма, шовинизма, антидемократизма.

В том же докладе на XVII съезде в соответствии с представлениями об умирающем капитализме Сталин нашел в фашизме проявление «слабости буржуазии» и «назревания революционного кризиса». Здесь же он высказал мнение о «недолговечности» фашизма. По существу это лило воду на мельницу сторонников усыпляющего тезиса об автоматическом крахе фашизма. Непонимание его особой опасности дорого обошлось народам, в первую очередь советским. Этот просчет проходит красной нитью через все сочинения «вождя». В беседе с Уэллсом Сталин называет фашизм «реакционной силой», которая пытается «сохранить старый мир путем насилия». Но разве любая «реакционная сила» не поступает точно так же? Во время войны он широко применял по отношению к фашистам такие эпитеты, как «крепостники», «черносотенцы», «цепные псы банкиров и плутократов». Это — мало удачные, искажающие суть образы, но не концепции. Крепостники и черносотенцы лишь отдаленно напоминали фашистов. Последние отнюдь не были чьими-либо «псами». НСДАП — это политическая партия, которая особенно во время войны в значительной степени приобрела независимость от тех, кто в свое время призвал ее к власти. Это прослеживалось не только в политической, но и военной, экономической областях.

Непонимание фашизма проявляется также в игнорировании его предыстории. В зарубежной историографии в течение многих лет проходила дискуссия, означал ли фашизм своеобразный «провал» в истории Германии или он имел определенные исторические корни. Большинство ученых пришло к выводу о наличии в германском прошлом двух тенденций. Фашизм ведет свое начало от одной из них, именно: реакционной, милитаристской. Было ли доступно это Сталину или этого наука достигла лишь в наши дни? Нет это было доступно и ему. Имея в виду особенности германского капитализма, Ленин писал: «против этой группы, англо-французской, главным образом, выдвинулась другая группа капиталистов, еще более хищническая, еще более разбойничья — группа пришедших к столу капиталистических яств, когда места были заняты…» В Германии, отмечал он, «гигантская сила капитализма» соединялась с «гигантской силой государства в один механизм, ставящий десятки миллионов людей в одну организацию государственного капитализма»[194]. В то же время в стране сохранили сильное влияние в экономике, идеологии докапиталистические силы; буржуазно-демократические традиции в отличие от США, Англии, Франции здесь были слабыми. В первой мировой войне германские капиталисты не только не реализовали своих захватнических устремлений, но и были вынуждены подписать грабительский Версальский договор. Сталину же не дано было заметить, что эти черты германского империализма таят в себе опасность для всего мира.

Знание предыстории фашизма предотвратило бы ошибочную оценку его как «буржуазно-националистического течения». Именно так думал «вождь» в течение длительного времени. Лишь 6 ноября 1941 г. он скажет: «…Гитлеровцы являются теперь не националистами, а империалистами (выделено Сталиным. — Авт.}. Пока гитлеровцы занимались собиранием немецких земель и воссоединением Рейнской области, Австрии и т. п., их можно было с известным основанием считать националистами». После того, как они «захватили чужие территории… и стали добиваться мирового господства», «гитлеровская партия стала империалистической». Не подгоняет ли «вождь» и эту оценку под те ошибки, которые он допустил в прошлом? Не наивно ли полагать, что патриоты так легко «стали» империалистами? Разве книга «Моя борьба» не показала еще в 20-е гг., кем были они с самого начала? Непонимание этой истины трудно объяснить. Пожалуй, снова мы имеем дело с полуобразованностью. Какая разница, например, между «собиранием немецких земель» и «воссоединением»? Далее. Австрия никогда не входила в состав Германии. Больше того, такое вхождение было запрещено в Версале. Произошел захват независимого государства, но не «воссоединение».

Реваншистские («ревизионистские») требования фашистов были лишь определенным стартом на их пути к мировому господству. Якобсен отметает тезис о «националистическом» периоде в развитии фашизма: «Несомненно, это — ложь, что нацистская внешняя политика 1933–1939 гг. делилась на периоды ревизии и экспансии (1933–1937, 1938–1939). Напротив, речь идет о том, что до 1937 г. была фаза скрытой подготовки агрессии, с 1938 г. началась фаза открытой экспансии средствами угрозы применения силы и развязывания войны в 1939 г.». Впрочем, позднее Сталин опровергнет по существу свои ложные построения о метаморфозе «патриотов». В речи 9 февраля 1946 г. он приблизится к истине: Германия, Япония и Италия «раньше, чем напасть», «заявили во всеуслышание, что они добиваются распространения фашистского режима во всем мире, порабощения всех свободолюбивых народов».

Признание Сталиным глобального характера завоевательной программы германских фашистов придет поздно. Причем это признание никогда не было полным, последовательным. Фашистские цели мирового господства упоминаются лишь мимоходом, в придаточных предложениях. «Вождь» не видел, что наличие глобальной программы, в первую очередь, и отличает фашизм от предшествующих ему форм империализма. Не захват рынков сбыта и источников сырья было целью агрессоров во второй мировой войне, как и поныне продолжают считать сталинисты по аналогии с ситуацией начала века, а военный захват, политическое подчинение, экономическая эксплуатация всего мира. Победа агрессоров в войне 1914–1918 гг. угрожала захватом части колониальных владений Великобритании или окраинных земель России. Заметим, что Сталин всего за полгода до начала второй мировой войны ограничивал цели фашизма возвращением колоний, потерянных Германией в первой мировой войне. Победа же агрессоров в войне 1939–1945 гг. на самом деле угрожала независимости всех, в первую очередь великих держав. В западной литературе проходила дискуссия по поводу глобальных или региональных (европейских) целей фашистской Германии. А. Хилльгрубер и ряд других ученых своими специальными исследованиями доказали, что Германия преследовала цели мирового господства. Пока не найден единый документ, который отражал бы в целом глобальную программу ее завоеваний. Нельзя, очевидно, отрицать и импровизации в цепи разбойных маршей вермахта. Но имеющиеся документы и сами события подтверждают вывод о реальной угрозе со стороны фашизма для всех народов планеты.

Вполне естественно, что держава, посягнувшая на покорение мира, несет главную ответственность за вторую мировую войну и ее последствия. Ныне большинство историков всех стран считают Германию главным виновником. От существовавшего ранее тезиса о трех «военных очагах» отказались. Италия вскоре из союзника Германии стала ее сателлитом. Япония вела в какой-то мере «автономную войну». Однако ее правящие круги связывали свой успех лишь с ожидаемой победой Германии. Разумеется, не только неограниченные притязания германо-фашистского империализма выдвинули его на первое место среди агрессоров. В фашистском блоке Германия обладала наибольшим экономическим и военным потенциалом, опытом милитаризма. Ее дипломатия, едва ли отличавшаяся большим профессионализмом, тем не менее искусно играла на противоречиях противников. Ее пропаганда во много раз преувеличивала действительную силу вермахта в воображении не только обывателей, но и многих государственных деятелей Запада и Востока.

Новых завоевателей не сдерживали никакие нравственные и правовые нормы. Германский фашизм, соединивший в себе крайние черты империализма, милитаризма, расизма, современные военно-технические достижения, имел небывало сильную военную машину. В числе форм управления, к которым широко прибегали фашисты, были концентрационные лагеря. Среди методов экономической эксплуатации — широкое принудительное привлечение иностранной рабочей силы. Во время войны в основном насильственным путем было вывезено около 14 млн. иностранных рабочих. В 1944 г. их число в Германии составляло 6,5 млн.

Представляют интерес цели фашизма в Восточной Европе. В ряде своих выступлений Сталин ошибочно истолковывал их как восстановление власти российских помещиков и капиталистов. Советская пропаганда явно преувеличивала роль в осуществлении оккупации возвратившихся «в обозе захватчиков» — бывших владельцев земли, заводов, домов. Ни о каком восстановлении былой власти фашисты не помышляли. Среди их военно-политических руководителей были разногласия о степени привлечения тех или иных «бывших» из числа местного населения. В принципах же расхождения не было: уничтожить или предотвратить возрождение в этом регионе любой государственности, любого влияния, кроме немецкого. Со всеми русскими, украинцами, белорусами, представителями других народов предполагали поступить следующим образом: уничтожить ту их часть, которая, по мнению оккупантов, была враждебна «Великой Германии» в расовом или политическом отношении. Остальную часть — заставить работать на оккупантов. Речь не шла о поголовном истреблении, как считают и ныне некоторые авторы. Фашисты были достаточно практичны: основная масса населения должна была работать на них.

Сказанное о целях фашистов в СССР основано на многочисленных исследованиях отечественных и зарубежных историков, на достаточной Источниковой базе. Эти цели не только отражены в документах и воспоминаниях. Их осуществление вылилось в реальные дела фашистов. Существуют, однако, и иные версии. «Настоящей причиной» нападения на СССР, по мнению журналиста из «Молодой гвардии», являлась необходимость «основательно проверить себя на прочность». Немцы объявили себя высшей расой, им требовалось убедить в этом самих себя. Единственный достойный их противник — русские. И немцы начали войну. Если б при такой фантазии иметь еще и знание! Дело в том, что в отличие от кануна первой мировой войны перед второй в Германии не было того энтузиазма. Еще меньше его было в июне 1941 г. Действовал пакт о ненападении. В стране помнили заветы Бисмарка никогда не воевать с этим «достойным противником». Нельзя сбрасывать со счетов и пропаганду КП Г, СДПГ и других антивоенных партий. Пора отказаться от старого стереотипа, воспитанного Геббельсом не только в немцах: «народ и НСДАП едины». Новейшие исследования доказали, однако, что большинство немцев не были уверены в своей мессианской роли, они были скорее политически пассивны[195].

Часть историков на Западе, а сейчас и часть прессы в РФ, объясняют нападение на СССР стремлением фашистов выбить из рук Англии ее «континентальную шпагу». После провала попытки поразить Англию прямым ударом они будто бы прибегли к «стратегии непрямых действий». На самом деле в 1941 г. Англия из возможных своих союзников могла надеяться только на СССР. США не были еще готовы к большой войне. Положение Англии было критическим, и нападение Германии на СССР было спасением для нее. Однако завоевание СССР для Германии — задача, совершенно самостоятельная, стратегическая. Она не зависела от каких-либо тактических соображений. Если иметь в виду лишь «английский аспект» 22 июня 1941 г., то нельзя забывать (этого как раз не учитывал Сталин), что в тот момент Англия была не опасна для Германии, что немедленный захват Англии был невыгоден для Германии. Падет английское правительство и все богатейшее наследие Британской империи попадет в руки Японии, США, СССР. Так не без оснований полагали советники Гитлера, имея в виду, что слабость океанского флота Германии не позволит ей овладеть британскими колониями и доминионами. Ошибочно представлять Восточный поход в виде некоей вспомогательной операции в ходе германско-английского столкновения. По планам фашистского руководства сам «великий марш на Восток» готовился через промежуточные победы.

Нельзя не отметить еще одну версию, получившую широкое распространение на Западе, а в последнее время также проникающую и в отечественную литературу. Речь идет об антисемитском аспекте нападения на СССР. Ряд авторов прямо или косвенно пишут о решающем масонском влиянии, о неведомой «злой воле», которая стремилась направить друг на друга немцев и русских. При этом не приводятся какие-либо подтверждения. На самом деле фашисты уничтожили 6 млн евреев исключительно по расовому признаку, независимо от пола, возраста, мировоззрения, политических взглядов и др. Однако было бы ошибочным считать это «стержнем развязанной Гитлером войны». Ряд историков ставит на одну доску «окончательное решение еврейского вопроса и создание германской восточной империи». С 50-летним опозданием они попадаются на удочку фашистской пропаганды. Она представляла СССР в виде «еврейско-большевистского врага Германии», а «миллионы евреев в Западной России» — «биологическим базисом большевистского режима».