Сталинизм и война

Как сталинизм не был итогом естественного социального развития, а был навязан обществу, так и эта система не явилась результатом внутреннего развития науки. Она была навязана силой. Сталин и его группа, несомненно, использовали, как и при формировании режима в целом, то обстоятельство, что марксистско-ленинской историографии в стране не было. Мало кто из тогдашних ученых представлял себе, что характерно для подлинной, а не декларированной марксистско-ленинской науки. Среди историков-коммунистов были сильны влияния сектантства, социологизма. По мнению Г.Марчука, «первые удары» советская наука испытала со стороны лысенковщины[83]. Не ясно, в чем здесь дело: или история — не наука, или завершение ее разгрома еще на рубеже 20—30-х гг. — не «удар». Сталин и его приближенные не ошибались, ликвидируя науку с ее принципами исследовать подлинный источник, все подвергать сомнению. Она была не только не нужна режиму, но и вредна ему. Не годилась она для воспитания верноподданничества. Не было в ней места и для героев в сталинистском понимании этого слова.

Под видом преодоления «гнилой, продажной интеллигенции», наука была лишена наиболее квалифицированных своих кадров. Их отстраняли от должностей, им запрещали печататься, морально дискредитировали. Борьба идей была превращена в «борьбу на уничтожение». Инакомыслящих, не только из буржуазной среды, ссылали, заключали в тюрьмы, высылали за рубеж, расстреливали. В менее грубой форме эта практика продолжалась и после смерти Сталина. Характерно, что за рубежом возникла целая школа историков России[84]. Аналогичные процессы происходили в других отраслях обществоведения.

Так же, как в становлении сталинизма в целом, в формировании картины прошлого особую роль сыграл сам Сталин. Известны постоянные прямые вторжения «вождя» в науку, а также использование полученных ею знаний в политических или идеологических целях. Напомним письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция», замечания И. Сталина, А. Жданова, С. Кирова по поводу конспектов учебников по истории СССР и новой истории, краткий курс истории ВКП(б). Все, что в истории было неугодно Сталину, он хладнокровно вычеркивал. Десятки имен вообще исчезли, другие были скомпрометированы. Литература о «врагах народа» была уничтожена. «Краткий курс» вместе с постановлением ЦК ВКП(б) 14 ноября 1938 г. «о постановке партийной пропаганды» освящали культ. В постановлении недвусмысленно подчеркивалось, что «проверенная» трактовка истории исключает какие-нибудь иные толкования. Так был положен конец каким-либо исследованиям в этой области знания. Другим крупным вторжением Сталина в освещение прошлого были его прямые суждения, открытые или косвенные рекомендации, касающиеся второй мировой войны. В первую очередь в этой связи должны быть названы его книга «О Великой Отечественной войне Советского Союза» и биография Сталина.

Были в ходу и другие способы воздействия на историческую науку. Она должна была следовать не только каждой мысли, но и слову, и букве в высказываниях «вождя», в официальных документах, газетах и журналах, особенно таких, как «Правда» или «Коммунист». Для историков были святыми различные стереотипы, возникшие по воле Сталина. Таковы утверждения о «сталинской конституции — самой демократической в мире», о победе социализма, обострении классовой борьбы при социализме, полном соответствии социалистических производственных отношений производительным силам.

Оказали влияние утверждения Сталина о «безраздельном господстве оппортунизма» в период между Марксом и Лениным[85], о фашизме и других явлениях современного капиталистического мира. Нормальное развитие знания прекращалось, на темы накладывался запрет, действовавший в течение десятилетий. До сих пор многое не изучено. В то же время часть обществоведов и публицистов продолжает руководствоваться некоторыми сталинскими представлениями. До последних дней можно встретить в прессе и монографиях осуждение пацифизма, составившего ныне теоретическую основу движения зеленых. Последнее, как известно, отличается ярко выраженными демократическими и антимилитаристскими тенденциями. Не настала ли пора осуществить сравнительный анализ пацифизма (в прошлом и настоящем) и провозглашенного в СССР — РФ политического мышления? Как в доме повешенного не принято говорить о веревке, так в советской литературе господствовала формула умолчания по поводу массового террора 30-х — начала 50-х гг.

Другой историографический факт. Стали недоступными многие документы трех разделов (1772, 1793, 1795) территорий Великого княжества Литовского и Польского королевства между Россией, Австрией и Пруссией. В историографии господствовал в высшей мере избирательный подход к различным сюжетам. Так, явно было ослаблено внимание к истории крестьянства, сталинская оценка его роли в прошлом и настоящем, несомненно, была ложной. Если не по прямым указаниям Сталина, то под влиянием конъюнктуры написаны «Наполеон» Е. Тарле, «Иван Грозный», «Петр Первый», «Хлеб» А. Толстого, «Сталиниана» С. Герасимова, «Иван Грозный» и «Бежин луг» С. Эйзенштейна. Последний фильм был посвящен образцовому пионеру П. Морозову (режиссер и автор сценария — А. Ржешевский).

Так же как в появлении сталинизма повинен не один «вождь», в становлении системы освещения прошлого значительна роль его приближенных. Уже в 1929 г. в литературе к 50-летию Сталина его восхваляли Л. Берия, К. Ворошилов, А. Жданов, Л. Каганович, М. Калинин, В. Куйбышев, А. Микоян, В. Молотов, Г. Орджоникидзе и другие[86]. Миф о генсеке как организаторе и вдохновителе побед в гражданской войне, включая героическую оборону Царицына, сфабрикован Ворошиловым в статье «Сталин и Красная Армия». Более сложен вопрос о роли самих историков. Сейчас велик соблазн представить всех их «детьми своего времени», возложить всю ответственность на политиков. Впрочем, даже А. Жданова и М. Суслова некоторые авторы называют лишь «продуктом эпохи». Наука будто бы не виновата, если не востребовано гуманистическое толкование социализма. Уже на упоминавшемся совещании историков в 1962 г. проявилось стремление видеть по две стороны баррикад историческую науку и сталинистов, как будто среди первой не было вторых.

Нормальное взаимодействие исторических наук с политической практикой предполагает социальный заказ; глубокий анализ с использованием мирового опыта; обратную связь. Из этого не следует, однако, что ученый должен пассивно ждать заказа. Полностью относится к историкам сказанное Л. Абалкиным об экономической науке, ответственной, по его мнению, за трудности в экономике. Наука отстала в разработке соответствующих рекомендаций и проявила нерешительность в защите и реализации имевшихся предложений. Историческая наука занимала в инструментарии сталинизма особое место. Без нее группа Сталина, свернувшая с октябрьского пути, не смогла бы раздуть костер «классовой борьбы» внутри страны, сорвать нэп, усилить ложное представление советских людей о международном положении СССР как осажденной крепости. Режим направлял освещение истории, основную же деструктивную деятельность осуществляли сами историки. И они не были пассивным объектом сталинских или брежневских манипуляций. Аналогичны процессы в других науках. Известно, что кибернетика разрушалась математиками, генетика — биологами. Может быть, в области истории начальство вело себя более разнузданно. Каждый считал себя (и считает до сих пор!) знатоком истории. К чести науки лучшие ее представители и в тяжелые годы оставались учеными. Многие же историки небескорыстно пошли на службу порочной идеологии, заняв позицию «чего изволите?». Они повторили это и в 1991–1997 гг.

Военные историки не заставили себя долго ждать после ответа Сталина на письмо одного из них — Е. Разина[87]. Вскоре появились развернутые «обоснования» пресловутой сталинской стратегии «заманивания» и кутузовского контрнаступления. Одним из первых призыв Сталина писать в ультрапатриотическом стиле воспринял П. Жилин, впоследствии — начальник ИВИ[88]. Достаточно было появиться сообщению о лишении сталинских премий автора работы о характере движения Шамиля (1950), как историки перешли от идеализации мюридизма к его нигилистическому отрицанию. Так произошло и в случае с рецензией на статью Энгельса «Внешняя политика русского царизма» и другими работами Сталина, в которых отражался этот сюжет[89]. Историки стали обосновывать тезисы о том, что Россия к началу первой мировой войны утратила роль великой державы, роль жандарма Европы, стала полуколонией, превратилась в резерв главных держав мира, стала проводить оборонительную политику. Стоило Сталину сказать об «основном экономическом законе социализма», как историки начали находить его повсеместно. По мнению М. Стишова, закон о максимальном удовлетворении материальных и культурных потребностей общества действовал уже в годы гражданской войны, т. е. в условиях экономической разрухи, массового голода[90]. Эти тенденции не были преодолены даже после смерти диктатора. На совещании преподавателей общественных наук в 1965 г. Е. Жуков призывал положить конец «выискиванию ошибок у Сталина». С. Трапезников осуждал «огульную критику сочинений Сталина». Это будто бы было равносильно критике сочинений Ленина. Характерно, что Трапезников предлагал тогда переиздать краткий курс истории ВКП(б).

3

Системе освещения прошлого, как и сталинизму в целом, органически присуща полная безнравственность. Личная диктатура прикрывалась революционными знаменами и одновременно эксплуатировала память и учение Ленина, искажая, предавая их. «Вопросы ленинизма» называлась основная работа Сталина — вульгаризированное изложение ленинизма. С годами имя Ленина упоминалось все реже. Это можно проследить по цитированию его трудов в материалах съездов ВКП(б), работах Сталина. Дело дойдет до прямой дискредитации Ленина. Однако полностью от социалистической фразеологии Сталин никогда не откажется. Этот прием был эффективным. Даже после разоблачения Сталина среди ученых, мемуаристов и публицистов можно встретить убежденных в его «революционности» или «преданности марксизму»[91].

В этих условиях ученые и популяризаторы утрачивали профессиональную честь, поверхностные работы выдавали за монографии или диссертации, манипуляции общественным мнением — за научную пропаганду. Историки должны были создавать иллюзию «правильности» властей, оправдывать их практику. Во имя достижения «великой цели» оправдывались любые бесчеловечные средства. «Политическая целесообразность» официально ставилась выше «формальной законности», что лишало политику морального начала[92]. Через всю историю сталинизма красной нитью проходит фальсификация. Сталин и его группа искажали, например, суть ленинского Письма съезду[93], выборы ЦК на XVII съезде ВКП(б). Против кандидатуры Сталина было подано не шесть голосов (согласно официальным сведениям), а 260, или 160[94]. Вопреки заявлениям Сталина, СССР не стал индустриально-аграрной страной ни в первой пятилетке, ни во второй, ни в третьей. Таким он стал лишь в 60-е гг. «Мы должны отвыкнуть лгать», — подчеркивает Д. Лихачев, имея в виду, что в наследство нам досталась ложь во всем — от идеологии до экономики, официальная и неофициальная[95].

Режим не только открыто отмежевался от общечеловеческой морали. Известные христианские заповеди, во многом отражавшие ее, были превращены в предмет насмешек. В стране беззастенчиво попирались и провозглашенные Сталиным и его группой официальные моральные принципы. «Дискуссия — признак силы партии», — провозглашал Сталин в декабре 1923 г., а вскоре предпринял все, чтобы не допустить в партии какие-либо дискуссии[96]. На словах он клеймил антисемитизм и другие проявления шовинизма. На деле культивировал их. В беседе с немецким писателем Э. Людвигом Сталин вполне обоснованно утверждал: «Единоличные решения всегда или почти всегда — однобокие решения. Во всякой коллегии, во всяком коллективе имеются лица, с мнением которых надо считаться». Сталин утверждал даже, что по опыту трех революций в России из 100 единоличных решений — 90 однобокие. Описав в идиллических тонах будто бы коллективную деятельность ЦК ВКП(б), Сталин сделал вывод: «Никогда, ни при каких условиях наши рабочие не потерпели бы теперь у власти одного лица»[97]. Эта беседа происходила 13 декабря 1931 г., когда культ уже процветал махровым цветом, когда «одно лицо» уже имело неограниченную власть, включая право помилования.

«Вождь» часто обращался к теме своего культа. В беседе с Л. Фейхтвангером он возложил ответственность за этот культ на необразованные массы. В письме к Разину — на незадачливого полковника. В 1938 г. он даже писал в Детское издательство: «Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина».

Книжка изобилует массой фактических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом.

Но это не главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ — говорят эсеры. Народ делает героев — отвечают эсерам большевики. Книжка льет воду на мельницу эсеров, будет вредить нашему общему большевистскому делу.

Советую сжечь книжку.

И. Сталин»[98]. Число проявлений фарисейства велико. Таковы декларации: «Сделать все колхозы большевистскими, а колхозников — зажиточными», «кадры решают все», «наиболее полное удовлетворение постоянно растущих потребностей», мифы о «добровольной подписке на займы», самой счастливой в мире советской молодежи, «монолитном единстве», «всеобщем одобрении» («по просьбе трудящихся»). Как связать следующие сюжеты обществоведения и пропаганды тех времен, во многом сохранившиеся до сих пор: после принятия конституции 1936 г. стали резко осуждать непрямые выборы как буржуазные, антидемократические, но сохраняли таковые в партии; говорили о «морально-политическом единстве советского общества» и одновременно о бесчисленных «врагах народа». Противоречила здравому смыслу официальная версия рекорда Стаханова. В действительности 14 норм вырабатывала бригада из 3–4 рабочих, а не один забойщик. Любому человеку, чье сознание не было поражено авторитаризмом, суждения о вкладе Сталина в марксизм-ленинизм, о роли Сталина (или Брежнева) в войне представлялись несуразными. Ложны все сталинское освещение прошлого, вся история партии, начиная с I съезда РСДРП, значение которого по существу было сброшено со счетов; история революционного и демократического движения в России, которое представлялось чрезвычайно обедненным; история российской монархии, российской буржуазии. Среди приемов фальсификаций — плагиат, присвоение трудов зарубежных историков; прямые подлоги; отбор лишь выгодной режиму информации; отказ от научного анализа, аргументации, замена их грубостью. Широко прибегали Сталин, его последователи и к такому приему: то или иное мнение «вождя» объявлялось «аксиомой большевизма», «дальнейшая разработка» его объявлялась ересью. Тезис «всем известно» в устах Сталина и его присных звучал как запрещение каких-либо сомнений[99].

Видное место в этом арсенале занимает формула умолчания в самых разных ее проявлениях. Запрещали публиковать те или иные источники, авторские работы, даже не угодные властям произведения классиков марксизма-ленинизма. Такова работа Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII века», касавшаяся, в числе прочего, внешней политики царизма, его международной роли, корней этой политики, методов дипломатии[100].

Запрещались труды лиц, объявленных одиозными. При Сталине в их число входили в первую очередь почти все соратники Ленина, целые группы деятелей науки, искусства. При Хрущеве — Сталин и многие из его приближенных. Некоторые наиболее ретивые проводники этой формулы изымали имя Сталина отовсюду, вплоть до того, что Сталинградская битва и сталинградское направление стали называть «волгоградскими». При Брежневе — Хрущев и его соратники, при Ельцине — Горбачев. Вся наша история буквально пестрит такими пропусками. Даже самые добросовестные из ученых считали нравственным обойти молчанием то, о чем запрещалось писать правду. Возник длинный ряд запретных тем, обусловленных не столько идеологическими соображениями, сколько просто произволом влиятельных лиц.

4

Тесно связан с безнравственностью бюрократизм, другая черта сталинизма и его системы освещения прошлого. Вместе с бюрократическим нивелированием всего общества была унифицирована и историческая наука. Весьма показательно, что последняя в течение многих десятилетий не обращалась к теме бюрократизма в прошлом человечества, к истории борьбы демократии с бюрократией. Были скрыты предупреждения основоположников марксизма-ленинизма о бюрократических опасностях, подстерегающих любую революцию. Был отвергнут опыт человечества в формировании надежного механизма пресечения авторитарных притязаний. Вместо этого многие историки бездумно пропагандировали тезис Сталина о сохранении и укреплении диктатуры пролетариата вплоть до построения коммунизма «во всемирном масштабе» и связанный с ним тезис о будто бы «ревизионистском характере» учения об общественном самоуправлении. Такая пропаганда продолжается до последних лет[101]. Бюрократизмом пронизана структура и деятельность соответствующих учреждений АН, составляющих основной центр исторической науки [102]. Созданная в XVIII в. академия носит черты той эпохи. Сталинизм не только законсервировал их. АН в еще большей степени стала замкнутой корпорацией, где под видом демократии господствует олигархия. Она сама себя пополняет новыми членами, как правило, за счет «своих людей». Привилегии привлекают многих энергичных людей, как правило, далеких от науки. Характерно, что выборы стали своеобразным шоу. В течение нескольких месяцев до и после они — в центре внимания сотен и тысяч сотрудников. Многократное участие в выборах некоторых докторов наук превратилось в какую-то неприличную лотерею. Путь в члены АН многих из них лежал через чиновничьи должности директоров, заведующих, их заместителей. Таков избранный членом-корреспондентом уже в годы перестройки В. Куманев. Тщетно будете вы искать его в числе авторов выдающихся трудов. Зато этот малоприметный доктор наук в течение многих лет был секретарем вице-президента АН, в качестве заместителя академика-секретаря Отделения истории правил институтами. Не для него ли специально и должность-то эту учредил Федосеев в годы борьбы с бюрократизмом? Скандальный характер носит избрание членами РАН ряда представителей новой власти.

Члены АН остаются здесь пожизненно, независимо от их научных потенций. Средний возраст академиков на рубеже 80—90-х гг. — 70 лет. Как становятся членами АН, непонятно подчас самим академикам. Но можно с уверенностью сказать, что большинство членов АН — историков избраны вопреки ее уставу: они не «обогатили науку выдающимися научными трудами» или «трудами первостепенного научного значения». И в этом проявляется характерная для сталинизма профанация. Многие члены АН уже по своему возрасту не могут работать продуктивно. Подавляющее же большинство ученых — это наемные служащие, лишенные нормальных прав и условий работы, особенно при новой власти. Архаические порядки удобны режиму. С помощью пожизненной ренты многие члены АН становятся послушным его орудием, неотъемлемой частью «номенклатуры». Отделение истории АН во многом напоминает собой некое министерство. Один не лишенный юмора автор назвал его «административной инстанцией по делам исторической науки»[103]. Через него «вождь» и его преемники получают «нужную им науку».

Структура исторических институтов неповоротлива. Учрежденные «навечно» отделы из пятилетки в пятилетку «находят» себе темы, часто ненужные обществу. Темы менялись лишь формально от одного съезда партии до другого. В «новых трудах» на уровне массовой пропаганды популяризовались официальные решения. В ряде институтов руководители открыто заявляли о сугубо идеологическом характере этих учреждений. В условиях засилья чиновников трудовые коллективы далеко не всегда поддерживают ученого-новатора, то есть нормального ученого. Он мешает работать в полсилы или никак не работать. Так возникает групповой эгоизм — мощное оружие функционеров. Кто же поднимет руку на сам коллектив?

Бюрократическая структура позволяет содержать за счет сравнительно небольшого числа подлинных ученых непомерное число чиновников. Так, в отделе, не насчитывающем и 10 сотрудников, зачастую получают зарплату два-три полностью или частично освобожденных лица. Институты оплачивают так называемых консультантов, сотрудников и лаборантов, обслуживающих лишь директоров и других чиновников. Возникла система планирования, учета и оплаты труда, оставляющая простор для произвола. И здесь правит пресловутый вал. Независимо от качества планируемой работы исполнитель обязан выдать определенное число «авторских листов».

Администраторы далеко не всегда — лучшие ученые, владеющие передовой методологией, иностранными языками, имеющие крупные научные достижения. Подбор кадров превратился в поиск послушных служителей режима. Управление наукой монополизировано. Широко распространено, в частности, замещение одним и тем же лицом многих должностей. Так, директор института, его заместитель обязательно оставляют за собой должность заведующего отделом. Они, как правило, также члены многочисленных советов, коллегий. Академик-секретарь и его заместитель обязательно должны стать и членами Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР в области науки и техники. Как сообщала пресса, некоторые ученые числятся более чем на десяти должностях. Эти должности дают им власть, деньги, почет, в частности, заграничные командировки. Интересы же дела мало кого волнуют. Подобная практика наблюдалась и в Министерстве обороны СССР. Зачем, например, М. Моисееву было возглавлять или быть членом редколлегий многотомных изданий «Советская военная энциклопедия», «История Великой Отечественной войны советского народа», а Р. Пихоя — «Вопросов истории», «Исторического архива», «Источника», «Военно-исторического журнала»? Нет достойных ученых или этим лицам недостаточно обязанностей по их основной должности? Разве не показал еще опыт десятилетий, что такой должностной подход к науке лишь тормозит ее развитие?

В этой затхлой атмосфере процветали вышинские и лысен-ки. Однако до сих пор не преодолены погоня за должностями и титулами, присвоение чужого труда в обезличенных много-томниках, ложное соавторство, приписки, протекционизм, благоговение перед начальством, групповые пристрастия, конъюнктурщина, элементарная недобросовестность. Как иначе назвать издание или представление к защите заведомо неоригинальных книг или диссертаций в расчете на поддержку «своих» ученых советов, издательств, рецензентов, журналов? Стоит ли удивляться, если в СССР — РФ, с одной стороны, сонм академий, с другой — кризис в экономике, науке, образовании. Страна закупает за рубежом передовые технологии и учебники по истории СССР. Не случайно, что ряд ученых и публицистов поставил под сомнение целесообразность РАН как таковой. Тем не менее уже в 1994 г. только в Москве насчитывалось более 60 академий. Как ни странно, часть военных историков числится в Академии естественных наук.

Феодальные традиции РАН подверглись вполне обоснованной критике. Не известно, чтобы кто-либо из ответственных ее представителей выступил с убедительными контрдоводами. Некоторые незадачливые ее защитники ссылаются на тот факт, что она «пережила разные эпохи» и поэтому будто бы способна соревноваться с любыми новоявленными объединениями. Они забывают, что в эти «эпохи» она служила не только науке, но и еще больше — автократическим режимам. Как согласовать тезис о победном шествии АН с признанием огромных пластов бескультурья и воинствующего невежества? Почему большинство ведущих в научном отношении стран без труда обходятся без подобных структур, не опоздали ли мы с роспуском АН лет на 70?

Наивно полагать, что научная номенклатура менее вредна, чем номенклатура партийно-государственная, что она сама когда-то сдаст свои антисоциальные позиции без вмешательства прогрессивных сил, что АН «постепенно» станет общественной организацией, как нам обещают. Чтобы иметь подлинную науку, должно решительно отказаться от окостеневших структур, создать научные общества, союз научных обществ. Кому невыгодно их создание? Представляется целесообразным, чтобы все ученые, по крайней мере, обществоведы, работали в вузах. Лишь небольшая их часть работала бы по совместительству в научных обществах в качестве организаторов науки. Вся исследовательская работа осуществлялась бы на договорной основе.

Неравенство в условиях работы существует не только внутри АН. Еще хуже в вузах, особенно не имеющих собственных издательств, оторванных от специальных библиотек и архивов. К началу 90-х гг. работающие в вузах 50 процентов докторов и кандидатов наук страны выполнили лишь около 10 процентов научной работы. Возникло неравенство и среди исторических дисциплин. В привилегированном положении находились история КПСС и история СССР. Преподающие их имели меньший объем учебных поручений и большие возможности для научной работы. История партии по сравнению с другими составными частями науки была предельно догматизирована и поставлена под наиболее строгий контроль. Курс истории КПСС стал обязательным во всех вузах. Все это нанесло вред не только истории партии как предмету исследования и преподавания, но и воспитанию будущих специалистов и авторитету самой партии. Нетерпим разрыв между академической и вузовской наукой. Мировая практика показала, что подлинный ученый не может творить, не преподавая; подлинный преподаватель лишь тот, кто сам ведет исследовательскую работу. Освещение прошлого чрезвычайно выиграло бы, если бы при резком сокращении (в качестве первой меры!) числа исследовательских институтов и численности их сотрудников была повышена их эффективность. Одновременно с этим были бы вовлечены в творчество все или хотя бы большинство преподавателей вузов.

Бюрократии присущи догмы: истина возглашается только сверху, право на существование имеет только одна точка зрения, инициатива наказуема, единство общества требует и единую историографию, критика — это отсечение всего, что не совпадает с официальным, ненависть к любому инакомыслию. Запреты заложены в самой природе бюрократизма, повсеместные, на всех уровнях. Каждый запрет влечет за собой определенные меры контроля. Запрещение многократно дублировалось, очищались библиотеки, крамольные книги сжигались. Немногочисленные их экземпляры заключались в отделы специального хранения, созданные лишь в немногих библиотеках. Доступ к ним строго ограничивался. Использование документов, воспоминаний, прессы во многом сводилось на нет.

Произошли деформации издательств. В их обязанности вменили контроль. Это отодвигало на задний план задачу хорошо отредактировать и издать книгу. Контролировать же научную ценность каждой книги издательства просто не в состоянии — невозможно содержать редакторов-специалистов по всем отраслям науки. Такой контроль был сведен к безбрежной перестраховке, изгнанию из рукописей любой неординарной мысли. Нетерпимость всесильных редакторов и «черных» рецензентов к оригинальности авторов вызвало бурный рост посредственных или просто плохих публикаций. Наиболее уродливые формы это приобрело в АН и ее издательстве. Рукопись проверяли сотрудники данного сектора, отдела. Затем она проходила рецензирование, «внутреннее» и «внешнее», ее обсуждали на ученом совете института, назначали ответственного редактора книги, часто имеющего отдаленное представление о предмете монографии. В издательстве рукопись «изучали» редактор и рецензент, имя последнего тщательно скрывалось от автора. Лишь затем начиналось редактирование. Лучшим, часто единственным способом решить сомнения было опустить соответствующие места. Это называется «вычеркнуть для… ясности».

Бюрократизация науки, может быть, наиболее ярко выступает в Высшей аттестационной комиссии. Типичными недостатками многих одобренных диссертаций (это не отрицает сама ВАК) являются отсутствие новизны, непригодность для практического внедрения. Эта комиссия несет ответственность за некомпетентность многих лиц, подвизающихся в области истории, за отставание советской исторической науки. Весьма показательно, что с благословения ВАК авторы диссертаций намеренно обходили молчанием их место в истории изучения избранной темы; множились диссертации по «закрытым темам». Так легче было скрыть их никчемность. ВАК критиковали еще на упоминавшемся совещании историков 1962 г., в прессе. Однако это учреждение необходимо просто упразднить, одновременно поднять ответственность ученых советов за качество диссертаций, передав часть контрольных функций научным обществам.

В результате всех этих мер созданы официальная историография, претендующая на монопольное владение истиной, и соответствующая популяризация знаний. Для подтверждения бесконфликтности советской историографии периодически проводились погромы тех или иных групп ученых с обязательными «оргвыводами». Насколько действенны были эти меры, мы убеждаемся до сих пор. Так, исторические журналы АН в течение нескольких лет перестройки не могли взять правильного направления.

5

Другой родовой признак сталинизма — некомпетентность — органически связан с безнравственностью и бюрократизацией. Их влияние, вполне естественно, привело к резкому снижению профессионализма историков. Этому способствовало прямое изгнание из науки специалистов и замещение их малокультурными людьми, научившимися лишь манипулировать марксистско-ленинской фразеологией. Обычно слова «сталинизм и наука» вызывают в нашей памяти расправу с генетикой и кибернетикой. Однако нужно еще выяснить, какой отрасли знания был нанесен большой ущерб. История как наука не только была уничтожена. Нескольким поколениям под видом истории преподносили нечто предельно упрощенное и извращенное. Некоторые успехи, достигнутые в археологии, этнографии, других исторических дисциплинах, лишь подчеркивают общую мрачную картину. Деинтеллектуализация проявилась в истории и как предмете преподавания. Десятилетиями исторические факультеты принимали в значительной мере тех абитуриентов, которые не рассчитывали на свои силы в других профессиях; исторические кафедры и институты формировались в большой степени за счет полуобразованных. Описательство, откровенное перепечатывание уже опубликованного диктовались не только социальным заказом, но и ограниченными возможностями историков.

С некомпетентностью непосредственно связаны другие пороки. Лучшим считался тот ученый, который издал больше печатной продукции, лучшим трудом — больший по объему. Считалось престижным раздувать штаты институтов. Подавлялась индивидуальность ученых. Многотомные коллективные труды прикрывали научное бесплодие «руководителей науки», выступавших в качестве начальников редакций томов, редакторов и ответственных редакторов, членов редакционных коллегий. Все или почти все многотомники по истории потерпели провал. Таков 12-томник «История СССР с древнейших времен до наших дней». Его заключительный том так и не издан, хотя первый том увидел свет еще в 1966 г. Многие из коллективных работ не содержат новой информации или выводов, лишь отвлекают огромные творческие и материальные ресурсы. Проявления некомпетентности многообразны. Так, конференцией обычно руководит не самый крупный специалист в этой конкретной отрасли знания, а наиболее крупный чиновник. Он представляет на международных конференциях и советскую науку, едет в заграничные командировки, не зная трудов тех ученых, с которыми ему предстоит вести дискуссии. Лишь три процента обществоведов используют источники на иностранных языках. Об этом же говорит убогое техническое оснащение историка, жалкое состояние библиотек и архивов.

Пожалуй, наиболее ярко профессиональный уровень исторической науки характеризуется тем, что еще в 30-е гг. она была лишена основной своей социальной функции. Она перестала изучать опыт минувшего, извлекать из него уроки в интересах настоящего и будущего. Общество не может развиваться, не познавая опыт, свой и чужой, положительный и отрицательный. Известно, какое внимание уделяли этому Маркс, Энгельс, Ленин[104]. Сталинизм, наоборот, исходит из того, что выбор «вождя» всегда единственно правильный. Альтернативы он поставил вне закона. Исследовательский принцип «что было бы, если бы…» стал и до сих пор остается объектом неумных иронизирований. Но разве история, считавшаяся со времен Древней Греции великой учительницей, может существовать вне этого принципа? Разве изучать уроки прошлого не означает ставить все и вся именно в сослагательное наклонение? Изгнание альтернатив открывало дорогу фаталистическим взглядам на прошлое человечества. На самом деле люди отнюдь не всегда лишены права выбора. Для его реализации, естественно, нужны прогрессивные теории, партии, лидеры. Мысль о предопределенности событий, представление о том, что все происходило и могло происходить лишь так, как на самом деле произошло, — несостоятельны, а в политическом отношении вредны. Диалектическое понимание истории признает варианты развития, роль случайностей в истории, проявление необходимости через случайность.

Сама жизнь побудила историков в годы перестройки обратиться к альтернативам. Наиболее серьезной может быть признана попытка руководимого П. Волобуевым научного совета АН по комплексной проблеме «История Великой Октябрьской социалистической революции». Им проведен «круглый стол», сборник материалов которого назван «Россия, 1917 г. Выбор исторического пути» (1989). Интересна постановка и других вопросов: были ли альтернативы сталинизму, была ли возможность отстранить Сталина от руководства партией и страной в 30-е гг., в начале войны, в момент его новых пагубных просчетов в октябре 1941 г.; было ли возможно предотвратить вторую мировую войну, создать антифашистский союз народов и государств раньше, до ее развязывания фашистами.

Однако большая часть историков еще очень далека от решения этой актуальной задачи. Некоторые из них прямо или косвенно вообще отвергают ее. Осуждают, например, политизацию науки. И это верно, если иметь в виду ее поглощение пропагандой. Но под разумной политизацией нужно понимать выработку соответствующих рекомендаций на основе опыта прошлого. Ряд ученых полагает, что внимание к «пресловутым альтернативам» будто бы «недопустимо в изложении исторических событий», но «строго обязательно — в философии истории». Однако, как вообще можно события освещать вне «философии истории»? Возвращение к сталинскому тезису об одновариантности исторического процесса выражается в различных формах. «Иного не дано» — так назвали, например, книгу (1988) издатели из «Прогресса», считая свои мысли единственно верными.

Изгнание Сталиным и его группой из концепции социализма человека в качестве цели общественного развития и высшей ценности придало антигуманный характер истории как науке и предмету популяризации. Из прошлого был исключен человек — творец истории. Закрытый характер советского общества, психология осажденной крепости породили тенденцию к обособленному исследованию отечественной и всемирной истории; пренебрежение западными ценностями, провозглашение всего отечественного единственно разумным, неприятие мировой науки, борьбу с низкопоклонством перед иностранным.

6

О сталинистских методах освещения прошлого. Их влияние широко и глубоко, их преодоление — главная задача историографии. Эти методы, как и сталинизм в целом, эклектичны. И дело здесь не только в своеобразном уме Сталина. Диктатор, поставивший науку в положение прислужницы сиюминутной политики, не мог сформировать научного подхода к прошлому. Эклектичность неизбежно вытекает из стремления Сталина брать то, что соответствует нынешним потребностям. В теории и практике он широко заимствовал отнюдь не только у Маркса, Ленина, Троцкого и Бухарина, как полагают некоторые авторы. Среди его учителей были многие: от Нерона и Лойолы до Гитлера и Муссолини, чего, впрочем, он и сам не скрывал. Сталин оперировал положениями вульгарного материализма и идеализма, дурно политизированной диалектики и метафизики. Загоняя целые классы и народы в резервации, уничтожая миллионы людей, огосударствляя все и вся, он применял методы управления, свойственные рабовладельческому строю, феодализму и раннему капитализму.

Сталин цинично отказывался от ранее высказанных им суждений. Так, в докладе на XVIII съезде ВКП(б) он выразил «уважение новой народной социалистической интеллигенции», в конце доклада даже провозгласил здравицу в ее честь. Пройдет два с лишним года, и он вернется к опорочиванию интеллигентов. Отвергнув в беседе с Уэллсом свою приверженность идее мировой революции, через несколько лет он во всеуслышание повторит свои цели ликвидировать капиталистическое окружение, свергнуть капитализм. Более цинично поступал Сталин, «опровергая» суждения западной прессы об итогах первой пятилетки, коллективизации, о голоде в СССР[105]. Его манипуляции в области истории приводили к странному сочетанию взаимоисключающих положений. Так, общая тенденция к отрицанию всего дореволюционного уживалась с апологией внешней политики царской России, ее полководцев и др. Эклектичность в историографии не преодолена до сих пор. Таковы попытки соединить элементы сталинистской и научной концепции в трактовке ряда событий второй мировой войны.

Среди сталинистских подходов к прошлому отметим также антитеоретичность. В числе ее истоков — некоторые особенности биографии и характера творца сталинизма, его учеба в духовной семинарии, отсутствие систематического образования, воинствующее неприятие философии, прямолинейность и схематизм, антидиалектический стиль мышления. По свидетельству знавших его людей, Сталин с трудом расставался с той или иной своей идеей или намерением, даже если объективные обстоятельства явно изменились[106]. Впрочем, и сам Сталин не скрывал своего пренебрежительного отношения к теории. «В тезисах слишком много философии», — заявляет он в ответе на письмо Разина, имея в виду «отвлеченные положения». Заметим вскользь, что на самом деле в советской историографии, особенно военной, слишком мало философии. Широко известно, мягко выражаясь, бесцеремонное обращение «вождя» с марксистско-ленинской теорией. Напомним его совершенно не мотивированный отказ от законов и категорий диалектики во втором разделе четвертой главы краткого курса истории ВКП(б). Их место заняли «основные черты марксистского диалектического метода». При этом был опущен закон отрицания отрицания. Под стать «вождю» его приближенные и преемники. Как правило, это были удивительно бесцветные люди. Их презрение к теории вообще и образованию, грамотности дорого обошлось обществу.

Антитеоретичность историографии проявляется в самых различных формах. В первую очередь это — описание фактов без попыток их обобщения, без проникновения в глубь явлений, беспроблемность, мелкотемье. Ползучий эмпиризм удобен и властителям, и профессионально неподготовленным историкам. Он освобождает первых от нежелательных выводов из опыта истории, а вторых от непосильной работы. Факто-графизм восторжествовал в исследованиях и популяризации со времени сталинских замечаний о макетах учебников по истории для средней школы, обнародованных в 1934 г. Программы и учебники побуждали школьников и студентов, лиц, обучающихся в системе политического образования, заучивать огромное число фактов, но не познавать закономерности, не мыслить. Сталин и сталинизм освятили пренебрежение к понятийному аппарату науки.

Антитеоретичность проявляется в недооценке исторических источников и даже целенаправленном их уничтожении. По прямым указаниям «вождя» перестали публиковать полностью, без изъятий, те или иные архивные фонды. Немногочисленные публикации последних десятилетий — это, как правило, лишь сборники различных извлечений из тех фондов. Их научное значение не выше, чем учебных хрестоматий. Их формировали главным образом в соответствии с ложно понятыми «государственными интересами», но не в научных целях. Появилось странное понятие «литературный источник» и связанная с ним практика: историк создает свои «труды», переписывая уже опубликованное другими на прежнем же низком уровне осмысления. Все отступления от теории, связанные с историческими источниками, восходят к Сталину и его группе. Они уничтожали участников революций потому, что их жертвы были живыми свидетелями истории. Вместе с ними они уничтожили любые материалы, которые могли бы стать источником. Сталин и его преемники не рекомендовали или просто запрещали писать воспоминания. Воспоминания безжалостно сокращались и извращались брежневско-сусловской цензурой. Открытая же кампания против «бумажных документов» была начата много раньше — в упоминавшемся письме Сталина в журнал «Пролетарская революция». Источникам были противопоставлены так называемые «аксиомы большевизма». В то же время сталинизм вывел из сферы внутренней и внешней критики источника документы ВКП(б) и, естественно, работы самого «вождя»[107].

С невниманием к теории связаны не изжитые до сих пор ошибочные представления о самых элементарных вещах. Ограничиваются ли функции истории лишь областью воспитательной или без опоры на научно осмысленный опыт прошлого нельзя обойтись и в других областях общественной жизни? Не сложилось единого мнения о методологии исторической науки. Многие отождествляют ее с идеологией или мировоззрением. Подобную ошибку Федосеева подвергли критике еще в 1962 г. на совещании историков. До сих пор, однако, мало что изменилось. Через толщу заблуждений лишь начало пробивать дорогу мнение о том, что само по себе мировоззрение дает лишь философскую основу методологии. Последнюю же необходимо постоянно разрабатывать в ходе исследовательской работы. В неудовлетворительном состоянии методологии повинны в первую очередь не философы, а историки с их слабой философской подготовкой.

Разноречивы суждения о критике. В исторических и публицистических трудах нередко смешиваются обыденное и научное понятие критики. Однако научная критика, предполагающая непременный разбор положительных и отрицательных сторон предмета или явления, только по недоразумению может быть квалифицирована как «разнос», «очернение». Даже простое выявление негативного представляет собой необходимый шаг к развитию знания. Любое исследование немыслимо без критики. Вызывают недоумение такие словосочетания, как «изучение и критика», «научный анализ и критика». Последняя претит тому, кто ждет от науки апологии. В этом случае наука теряет всякий смысл. Развивающееся общество не может существовать без постоянной критики своего развития, удержания всего положительного, отказа от деформаций и ошибок. Это полностью относится и к развитию самой науки о прошлом общества. Она должна постоянно корректировать работу исследователей, мемуаристов, популяризаторов. Необходима инвентаризация всех знаний о прошлом. Можно ли двигаться вперед, не зная, как и что изучено в мировой литературе по отечественной и всеобщей истории? Ныне особенно необходимо восстановить в своих правах такие важнейшие теоретические дисциплины, как историография и источниковедение. В СССР их еще недавно называли «вспомогательными». Ими должны овладеть все историки, а не только узкие специалисты. Нужно вернуть в науку многие забытые в свое время правила, например, учитывать вклад своих предшественников. Отказаться от бесконечного повторения пройденного под видом «комплексных», «обобщающих», «монографических», «диссертационных исследований». Примером таких трудов является трехтомник о советском тыле и войне (Г. Куманев и другие). Недалеко ушли и многие наши конференции, называемые «научными».

Непосредственно связан с антитеоретичностью догматизм. Он игнорирует конкретные условия места и времени, фактически отрицает развитие мира, пронизывая всю теорию и практику сталинизма. Это ничего общего не имеет с «догмами марксизма-ленинизма», как утверждает А. Некрич и некоторые другие авторы. Догмы из неких обрывков революционной теории созданы самим Сталиным и его группой. Это связано не только с образом мышления Сталина и его людей, но и с их политической программой, псевдореволюционной по форме, однако сугубо консервативной по содержанию. Догматизм и консерватизм — явления во многом совпадающие друг с другом. Они доказали свою способность процветать в обществе независимо от социально-экономической формации. Все это тем более важно подчеркнуть, что в последнее время в прессе появились голоса в… защиту консерватизма. Едва ли это можно объяснить языковой неграмотностью. Некоторые авторы, маскируя свою позицию, вводят совершенно нелепое выражение «умный консерватизм».

Догматические тенденции в историографии чрезвычайно распространены. Назовем одну из ранних попыток «вождя» бездумно распространить категории новейшего времени на историю древнего мира и средних веков. «Революция рабов, — утверждал Сталин, — ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся. Но вместо них она поставила крепостников и крепостническую форму эксплуатации трудящихся… Революция крепостных крестьян ликвидировала крепостников и отменила крепостническую форму эксплуатации. Но она поставила вместо них капиталистов и помещиков, капиталистическую и помещичью форму эксплуатации трудящихся»[108]. В этих фразах много некорректного или просто ложного. Можно ли утверждать о неких революциях рабов, крепостных крестьян; почему «революция рабов… поставила крепостников», а революция крестьян — капиталистов; как получилось, что помещики сменили крепостников, разве крепостники — не помещики? С догматизмом напрямую связаны просчеты Сталина в оценке фашизма: Гитлер отнюдь не повторял путь Вильгельма II; опыт первой мировой и гражданской войн во многом был неприемлем в 1939–1945 гг. вследствие революции в военном деле.

Догмы буквально сковали изучение прошлого и пропаганду знаний. Это — тезисы о социальной революции исключительно через вооруженное восстание; о коренных преимуществах социализма, которые будто бы автоматически приводят к поражениям капитализма, уничтожают основу для противоречий и даже различий между социалистическими государствами; о полной и окончательной победе социализма в СССР, монолитном единстве партии и советского общества, о постоянно и стихийно возрастающей роли партии. В большинстве такого рода работ исследование фактически отсутствовало. Его заменяли в лучшем случае новые примеры к старым схемам.

Многие историки просто находили те или иные удобные для данного случая цитаты из произведений классиков марксизма-ленинизма и, конечно, самого Сталина. При этом подлинная сущность взглядов Маркса, Энгельса, Ленина часто искажалась. Так, выхватывалась какая-либо мысль раннего Маркса, а тот факт, что зрелый Маркс от этой мысли отказался, обходили молчанием. Цитаты выдавались в качестве истины в высшей инстанции. Эти традиции оказались настолько живучими, что прослеживаются и в последние годы. В одном из учебников по истории сохранена ложная трактовка троцкистов и других «врагов народа». Этот прием широко используется удобными для новых властей авторами.

7

Несовместимость сталинизма как методологии с диалектической логикой, может быть, наиболее ярко проявляется в грубых нарушениях одного из главных требований диалектики — исследовать предмет всесторонне. Абсолютизация тех или иных сторон события, явления, игнорирование других сторон органически присущи всей сталинистской «историографии». Ярко прослеживается это, например, в освещении двух революций — французской и российской. При исследовании первой из них обойдены такие важнейшие вопросы, как цели и средства, принуждение и убеждение, разрушение и созидание, идеалы и действительность, цена революции и эволюции, взаимоотношение народа и власти, соотношение классового и общечеловеческого. Многое из положительного наследия революции 1789 г. игнорировалось, в том числе — заложенные ею основы современной концепции прав человека.

Октябрьская революция в течение десятилетий была в центре внимания историков. В АН функционировал научный совет по этой комплексной проблеме (до последних лет его возглавлял Минц). Тем не менее и эта революция освещена сугубо односторонне. Только простой перечень не изученных тем составил многие страницы. Среди них: война как ускоритель общественных процессов, революционное сознание и революционная психология народных масс, проблема учредительного собрания, материальные предпосылки и объективные условия революции в России, альтернативы развития России, становление революционной законности, Октябрь и проблема мировой революции, интеллигенция и революция, нравственное значение Октябрьской революции, политические портреты деятелей эпохи трех русских революций и гражданской войны, гражданская война как подвиг и антиподвиг, «военный коммунизм», экономика, идеология, социальная психология, контрреволюция, проблема насилия, революция и культура, российская эмиграция. Эти темы по существу впервые названы в качестве предмета исследования[109]. Многие из них имеют свое продолжение. Такова проблема насилия. С ней прямо связана односторонняя трактовка Сталиным функции государства. Как известно, он полностью сбрасывал со счетов участие народа в общественных делах[110]. В наибольшей степени этот методологический порок поразил официальную историографию второй мировой войны.

Односторонний подход составляет основу бесчисленных упрощений, так характерных для сталинизма в политике и методологии. Таковы вульгаризация ленинского завета — о пересмотре прежних большевистских взглядов на социализм, упрощение (до предельного искажения!) ленинских представлений об индустриализации и коллективизации. Весьма примитивны представления Сталина и его группы по аграрному вопросу, например, его утверждение о монополии феодалов на земельную собственность. В действительности при феодализме было многообразие этой собственности, помимо феодальной существовала общинная, мелкокрестьянская, впоследствии — капиталистическая или полукапиталистическая. Ограниченный ум «вождя» не терпел многоукладности. Он видел лишь два варианта: капиталистический или социалистический. Причем тот и другой он представлял себе весьма упрощенно. Ему не дано было понять, например, что в труде земледельца изначально заложено нечто общечеловеческое, не поддающееся влиянию различных социально-экономических формаций. Суждения Сталина об «опасности восстановления капитализма в СССР» при сохранении в деревне различных форм собственности были или наивными, или фарисейскими. Аналогичные взгляды, прозвучавшие на Втором съезде народных депутатов СССР, отнюдь не выражают заботу о подлинном социализме[111].

В политике и историографии широкое распространение приобрела черно-белая манера. Так, все движения России, кроме большевистского, объявлялись контрреволюционными. Чуть ли не все мыслители-идеалисты XIX–XX вв. от Чаадаева до Ганди были отнесены к реакционерам. Плюрализм мнений в ВКП(б), непременная черта любой демократической партии, был назван беспринципной борьбой за власть. Парламентаризм с его сильными демократическими потенциями был отделен стеной от советской демократии. Различные упрощения поразили военное дело. Мир был механически расчленен Сталиным на две враждебные друг другу части. Это противоречило всемирному характеру хозяйственных связей, экономической взаимосвязанности стран, развитию мировой культуры. Схема «друг — враг» отодвигала на задний план общечеловеческие ценности. Все некоммунистические течения в мировом рабочем движении Сталин отнес к «разновидностям социал-демократизма», фактически сбросив их со счетов[112].

Упрощенству Сталина сопутствовали внешняя простота изложения, «народный» язык, что давало повод апологетам говорить даже о его преимуществах перед Лениным. За многословной риторикой, бесчисленными повторениями часто скрывалось, однако, отсутствие логики, необоснованность суждений, элементарная неряшливость. За всем этим стояла уверенность в том, что этот автор заведомо прав. Стремление воспроизводить мысли «вождя» не только по существу, но и по форме, сильно обедняло язык историка и популяризатора. Его не спасала и пышная фразеология. Современная военная историография, например, пронизана многочисленными прямыми заимствованиями из выступлений Сталина и публицистики военных лет, в том числе ненужными усилениями типа: «смелость и мужество, отвага и героизм, ложь и фальсификация». Может быть, наибольший вред нанес сталинизм русскому (и не только русскому) языку тем, что он милитаризировал его. До сих пор не только в освещении прошлого, но и в самых различных сферах жизни широко применяется сугубо военная терминология, как правило, совершенно неуместно. Это — борьба, кампания, фронт, армия, бригада, железный батальон, маневры, штабы, мобилизация, добровольцы, атака, наступление, команда, командные высоты. «Отряд интеллигенции», «идеологические битвы» — не абсурдно ли это?

8

До сих пор шла речь о методологических принципах, порожденных нарушением требований теории познания. Наряду с ними необходимо отметить идеологически обусловленные подходы к прошлому. Это — персонификация истории, националистические извращения, примитивное социологизирование. Разумеется, гносеологические и идеологические истоки весьма тесно переплетены. Такова апология как одно из отступлений от требования всесторонности и одновременно — проявление персонификации истории и искажения классового подхода. Уничтожение памяти народов обусловлено не только антиисторизмом, но и культом.

Персонификация истории непременно сопутствует культу личности. В беседе Фейхтвангера с «вождем» в 1937 г. писатель-антифашист отметил «чрезмерный, безмерный, безвкусный» культ Сталина. Гость не сумел понять (он лукавил), что это «обожествление» было инспирировано именно в таких размерах самим Сталиным, что совсем ни при чем были «люди», которые будто бы «чувствуют потребность выразить свою благодарность», ни при чем и «склонность» русских к преувеличениям. Фейхтвангер наивно сообщает, что Сталин «прощает» рабочим и крестьянам — они не имеют «хорошего вкуса», но считает «вредителями и подхалимствующими дураками» тех интеллигентов, которые пытаются дискредитировать его. «Вождь» заверил писателя, что партийные комитеты уже строго осудили фальшивую практику ненужных и бессмысленных восхвалений[113].

Культ и его распространение в историографии некоторые авторы выводят из известной народнической доктрины героев и толпы. Но идеология культа имеет несравненно более древнее происхождение. Явно прослеживается стремление вытеснить религиозный культ сталинским. Вульгарный атеизм был лишь инструментом в руках «вождя». В то же время он многое заимствовал из религии; замена знаний верой, факта мифологемой, обращение к неразвитому интеллекту, старым культурам.

В официальных кругах 30—50-х гг. очень ценились «сильная личность», «эпический герой», культ отца. «Мы готовы к бою, Сталин, наш отец», «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин», — повторяли на все лады многочисленные песни предвоенных лет, и в этом звучала языческая идея о праве отца жертвовать своим сыном. Тот же смысл имел пропагандистский штамп об «отце народов». Последствия сталинского патернализма до сих пор не изжиты. Из препарированного ими марксизма-ленинизма Сталин и его клика оставили лишь столько, сколько соответствовало их корыстным целям. Социалистическая идея была превращена в своеобразную религию, классики — в святых, Сталин же стал богочеловеком. Важное место занимало культовое отношение к Ленину. Формирование такого отношения Сталин начал еще при жизни Ленина, объявив его «гениальнейшим из гениальных людей»[114]. Произошло то, о чем предупреждал сам Ленин. В 1917 г. в работе «Государство и революция» он писал, что после смерти великих революционеров «делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени для «утешения» угнетенных классов и для одурачения их…»[115]. После аналогичной операции с Лениным занять его место было уже делом техники.

Проявления культа в освещении прошлого многообразны. «В ту осень, — читаем мы в книге, опубликованной в 1989 г., — многие считали, что большевикам пришел конец… Деникин продолжал свой триумфальный марш… Но вот появились Егоров и Сталин, брошенные на решающее направление, и словно бы произошло чудо. Буквально через неделю фронт был воссоздан, деникинские полки остановлены севернее Орла, затем они попятились, побежали»[116]. Культом буквально пронизана вся официальная история советского общества. Аналогичный подход свойствен и части литературы по истории дооктябрьского периода[117]. Персонификация — явление несравненно более широкое, чем простое воспевание самодержца в духе поэтов и историографов при дворах азиатских сатрапов и европейских монархов. Куда более сложно преодолеть исключение из истории самого народа. До сих пор его роль отражена дежурными фразами. Впрочем, не преодолена и наиболее примитивная культовая традиция. Так, не успев развенчать славу одного «великого полководца», спешим поставить на освободившийся постамент другую фигуру.

Националистические извращения прошлого также тесно связаны с политической практикой сталинизма. Известно, что он дискредитировал идею социалистической федерации. Под аккомпанемент вполне правомерных лозунгов о дружбе народов и интернационализме возникла авантюристическая установка на слияние всех наций. Были преданы забвению интересы некоторых национальностей. Одним из примеров такой политики стало закрытие почти всех еврейских школ на территории СССР в 1938 г. и другие проявления антисемитизма. И, наоборот. Если в первые годы сталинизма подчеркивать свою принадлежность к русской нации было не только неудобно, но и опасно — могли обвинить в шовинизме, — то позднее появилась другая крайность — тезисы о «старшем брате», «первой среди равных», тенденциозное выделение русской нации как «руководящего народа»[118]. Однако более последовательны Сталин и его группа в их национальном нигилизме. Это прослеживается уже в известном упрощенном толковании нации (1912). Национальные черты были сведены к нулю, а нация чуть ли не отождествлялась с государством[119]. Сталинизму свойственно игнорирование реального существования многих национальностей СССР. Так, если по переписи 1906 г. было определено 194 народности, то по переписи 1939 г. их числилось лишь менее ста[120].

Малейшие извивы ущербной политики и теории Сталина повторяла официальная историография. У нас нет истории русского народа, как и истории малых народов. Но есть тенденция к сведению истории всех народов СССР к истории России. Укоренился ложный тезис об исключительно добровольном присоединении всех наций и народностей к царской России. При Ленине это присоединение рассматривалось в целом (то есть в качестве основной, но не единственной тенденции) как результат колониальной политики царизма. Это отнюдь не запрещало историкам исследовать специфику этой политики по отношению к различным народам, вошедшим в состав России, и особенности политики России, Великобритании и других держав. Однако позднее присоединение этих народов стали рассматривать как «наименьшее зло» (гнет персов или турок был «хуже»). В 1937 г. и эту концепцию отвергли, присоединение было объявлено безусловным благом. Проблема присоединения, как и проблема формирования России, и ныне удовлетворительно не исследованы.

Шовинистические тенденции в историографии достаточно заметны. С ультрапатриотических позиций оценивалось, например, поражение России в войне с Японией. Оно, по мнению Сталина, «легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано»[121]. Такая трактовка противоречит интернационалистскому подходу к истории. По Ленину, «дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия… Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению. Русский народ выиграл от поражения самодержавия»[122]. Сталин же снимал вопрос об империалистической политике царизма на Дальнем Востоке, об участии его в разделе Китая. К. Раш утверждал, что «русское крепостное право было самым мягким в Европе»[123]. Русофобские изыскания ряда историков в какой-то мере могут быть объяснены, но не оправданы упомянутыми тенденциями, как и стремлением Сталина действовать «от имени русских».

Шовинизм и национальная ограниченность внутренне связаны. Они, как и классовая ограниченность, метафизически противостоят общечеловеческому. В наших книгах отечественная история часто затмевает всемирную. Вторая отходит на задний план в качестве лишь некоего фона. От этого страдает в первую очередь освещение самой истории СССР — РФ. Таково категорическое отрицание каких-либо варяжских и иных влияний на восточных славян. Однако ему противостоит другое, не менее далекое от правды утверждение о норманнских корнях русской государственности. Последнюю точку зрения в свое время приняли, в частности, фашистские «историки». Ее пытаются возродить некоторые отечественные авторы, опираясь на один из источников, нарочито истолкованный[124].

О социологизме, который пронизывал всю историю и историографию советского общества и который в большой мере сохранился до сих пор. Это — и представление об истории как «идеологической науке»; это и упрощенное противопоставление партийности объективности, отождествление партийности с целесообразностью; это и тезис об истории как политике, опрокинутой в прошлое; это и искаженная трактовка конкретных событий. Например, выводят вторую мировую войну из «антикоммунизма» западных держав, вне связи с межимпериалистическими противоречиями и борьбы двух группировок за влияние на СССР как мощный геополитический фактор; ограничивают источники победы СССР исключительно классовыми рамками.

Такой подход обычно сводится к апологии или, наоборот, отрицанию, умолчанию, недооценке. Так освещали боевой путь Красной Армии с момента ее организации до последних дней. Это была цепь сплошных побед. Вся Великая Отечественная война заслонена во многих наших книгах парадом Победы 1945 г. «Все советское значит отличное», «советская власть — высшая форма демократии», — утверждали, имея в виду настоящее и прошлое. Считалось, что марксизм-ленинизм автоматически обеспечивает Советскому Союзу передовые рубежи. Апологетика отнюдь не нейтральна. Законная гордость победителя после войны под влиянием официальной пропаганды и историографии переросла, например, в опасное самодовольство. Оно до сих пор питает застойные и контрреволюционные явления. Деформировано и само знание. Многие историки уверовали в полное совершенство сделанного ими, перестали видеть нерешенные проблемы.

Проявления нигилизма также многозначны. Историки, как и пропагандисты, закрывали глаза на все отрицательное в прошлом и настоящем. Бюрократия, авторитаризм, бесправие, безработица, принудительный труд, черная экономика, мафия, нищета, наркомания, проституция изображались в виде исключительной «привилегии» эксплуататорского строя. Это можно прочесть в словарях, отредактированных академиками[125]. Официальные историки опускали все, касающееся грубых просчетов Сталина в годы войн или мира. О военных поражениях стати упоминать, и то вскользь, лишь после XX съезда партии, убийство Сталиным и его сообщниками десятков тысяч командиров Красной Армии угодливо изображали как «увольнение»[126]. «Вождь» и его группа требовали сплошь черными красками изображать все, что было до «сталинской эры». Россия будто бы была «самой нищей и неграмотной». В речи «О задачах хозяйственников» 4 февраля 1931 г. Сталин утверждал, что «старую Россию» непрерывно били за отсталость монгольские ханы, турецкие беки, шведские феодалы, польско-литовские паны, англо-французские капиталисты, японские бароны. Били «безнаказанно» за отсталость военную, культурную, государственную, промышленную, сельскохозяйственную, за то, что Россия будто бы отставала «от передовых стран на 50—100 лет»[127].

Все непролетарские классы и слои населения были сектантски представлены как регрессивные. Все несталинские политические течения, начиная с «примитивных коммунистов» (терминология Сталина) времен революций в Англии и Франции, кончая современными социал-демократами и пацифистами, «вождь» и его преемники недооценивали, презирали[128]. Нет сомнения в том, что те из авторов, которые выводят сталинизм главным образом из отсталости России, испытывают влияние самого Сталина. Им, как и ему, свойственно, например, игнорировать демократические институты в прошлом России (вечевое управление, крестьянскую общину, рабочие артели, прессу XIX — начала XX вв., земское движение, различные общества, Советы, Думу и др.).

Едва ли можно согласиться с тем, что сталинизм — это доведенное до абсурда требование разрушить «до основания» мир насилия. Сталин отнюдь не заблуждался вместе с «левыми», он бесчестно эксплуатировал их максимализм, свойственное массам нетерпение, культивируя связанные с этим деформации. Так, под видом культурной революции была уничтожена старая интеллигенция, готовая служить революции, но не новому самодержцу. Сталин и его группа стремились лишить советские народы исторического самопознания, превратить граждан в Иванов, не помнящих родства. Оторванным от истории сознанием просто манипулировать. Таких людей легко побудить предавать собственных отцов и убивать матерей.

Средства, к которым прибегла группа Сталина, весьма разнообразны. Это — забвение или прямое уничтожение многих памятников. Преднамеренно отсекались многие корни старины. Москва и другие города во многом утратили своеобразие. Была в большой мере уничтожена историческая топонимия страны. Произошло повальное переименование городов, улиц, предприятий, учреждений. Многие оставшиеся памятники были осквернены. В храмах устраивались склады химических удобрений, гаражи, тюрьмы с пыточными камерами и крематориями, рестораны. Разрушение вековых ценностей питало социальную жестокость. Сжигались документы КГБ, МИД, материалы переписей населения. Закрывался доступ в архивы даже для научных сотрудников. Сравнивали с землей многие старинные кладбища, значение которых, естественно, нельзя ограничивать лишь источниковедческой областью. Огромный ущерб памяти народов и в целом их духовности нанесло грубое отступление от общепринятых обычаев войны. Главным образом по вине Министерства обороны по истечении десятилетий после Победы останки многих сотен погибших воинов Красной Армии не погребены.

Запущено музейное и библиотечное дело. В 30-е гг. дошло до распродажи за границу многих исторических и художественных ценностей. Многие учреждения культуры находятся в катастрофическом состоянии. Огромный ущерб делу нанесен фактическим устранением краеведения, получившего в России значительное развитие. В 1928 г. в школах был ликвидирован этот предмет. Подобная судьба постигла и изучение фольклора. Исследование повседневной жизни народов, в том числе с привлечением широкой общественности, очень сильно отстает от развитых стран мира[129].

Таким образом, сталинизм лишил научной основы историографию и популяризацию исторических знаний. Они стали инструментом безнравственного манипулирования массовым сознанием. Эта система не могла держаться на авторитете идей и опиралась лишь на власть. Фальсификация истории активно способствовала становлению и упрочению режима. Антинаучная методология, обслуживавшая сиюминутные интересы автократии, заслоняла от общества будущее, была не способна к использованию исторического опыта и социальному прогнозированию. Это сильно задержало развитие исторической науки, резко упал ее профессиональный уровень, она в значительной степени вернулась к догегелевским канонам. В условиях бурного подъема науки в современном мире это привело к отставанию советской историографии. По своим методологическим возможностям, предельной идеологизации, незнанию иностранной научной литературы отечественные специалисты, особенно по истории КПСС и советского общества, находятся на уровне зарубежных крайних консерваторов. Произошла деградация личности многих ученых. Возник конфликт между тем, что они думали и писали. Деспотия и в историках культивировала низменные качества: ложь, лицемерие, чинопочитание, страх, неспособность принимать самостоятельные решения. Такой образ мышления и поведения исключал обновление.

III. Сталинистские традиции в литературе о второй мировой войне

1

Основы советской военной историографии, как и знаний «для народа», заложены самим Сталиным. Он хотел скрыть свои грубейшие просчеты и прямые преступления и положил начало извращенному истолкованию главного — ответственности за развязывание войны, за поражение РККА 1941–1942 гг., цену победы. Во время перестройки история войны стала полем небывало острой борьбы мнений авторов научных, мемуарных, публицистических и художественных произведений различных направлений. Резко обострился спор между сторонниками сталинизма и антисталинизма в освещении войны. Литература о второй мировой войне возникла в СССР во время войны. Ее содержание определили подходы и суждения Сталина, собранные в книге «О Великой Отечественной войне Советского Союза» и других изданиях. Книга много раз переиздавалась массовыми тиражами на языках народов СССР и других стран. Она стала своеобразным евангелием для сталинистов. Само по себе описание событий на основе оценок его участников и других исторических источников — дело обычное. Искажение событий в угоду его участникам так же старо, как и сама история. Однако освещение минувшей войны — особый случай. Пропаганда, опиравшаяся на террор, сформировала угодные Сталину представления о войне. Их до сих пор разделяют многие граждане и, что особенно нетерпимо, многие историки.

Выступления Сталина в годы войны могут служить полноценным свидетельством его лживости, привычки перекладывать собственную вину на других, уверенности в собственной безнаказанности. Многие известные теоретические положения о войне Сталин приписывает себе в расчете на то, что большинство читателей не могли уличить его в плагиате. В качестве же источника по истории самой войны выступления Сталина весьма малопригодны. Военные историки должны критиковать их как любой другой источник, но не пребывать в жалкой зависимости от них.

Приказы наркома обороны, другие документы, представленные в сборнике Сталина, носят сугубо пропагандистский характер. Они рассчитаны на определенное восприятие внутри страны и за рубежом. Меньше всего их автор претендовал на объективное изложение событий, их анализ. Ставка делалась на внешний эффект. Таковы приведенные и 6 ноября 1941 г. заниженные сведения о советских потерях и завышенные — о потерях немецких; уверения в том, что силы Германии уже иссякают, в ней «царят голод и обнищание», она «истекает кровью». «Еще несколько месяцев, еще полгода; может быть годик, — гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений». Трудно сказать, было ли это выражением незнания или преднамеренной дезинформацией. Впрочем, находятся люди, которые оправдывают это как «ложь во спасение». Поражают примитивные приемы, к которым прибегает «вождь», чтобы поднять дух народа и армии. С полным основанием А. Курносов в работе «Памятные книжные даты. 1991» противопоставляет обращениям к народу Сталина аналогичные речи У.Черчилля. Последние отличаются искренним признанием тяжелейшего положения собственной страны, уважением к согражданам. Бросаются в глаза многочисленные противоречия в выступлениях Сталина. Так, для широкой публики на первое место в ряду причин поражения Красной Армии летом 1941 г. выдвигается отсутствие второго фронта западных союзников, который отвлек бы от советско-германского фронта часть германских сил. В приказе же № 227 от 28 июля 1942 г. вся вина возлагается на войска, трусов и паникеров.

Нельзя разделить мнение о том, что сборник сохранил сейчас лишь источниковедческий интерес. Многие мысли Сталина, к сожалению, продолжают жить. Сошлемся сначала на статью, опубликованную в энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945» (1985). По мнению ее безымянного автора, в этом сборнике отражены важнейшие положения ленинского учения о защите Отечества, программа борьбы с агрессорами, раскрыты причины войны и сущность фашизма. Сталин осуществил будто бы научный анализ обстановки на этапах войны, показал источники победы, развил ряд важнейших положений военного искусства. Мы вернемся еще ко всем этим несостоятельным утверждениям.

В ответе на письмо Разина Сталин продолжает начатое в книге «О Великой Отечественной войне». Он стремится реабилитировать себя, присвоить себе славу «великого стратега», развенчать вклад Ленина в разработку военной теории и его роль в руководстве войной. Автор прибегает к ложному сравнению Ленина — профана с Энгельсом — «знатоком военного дела». Впрочем, Сталин упрекнет и Энгельса, имевшего неосторожность высказать будто бы ошибочное мнение о военных способностях Барклая-де-Толли. Пытаясь дискредитировать Ленина, Сталин фабрикует ленинские рекомендации молодым преемникам досконально изучать военное дело.

Стремясь изобразить, как далеко позади он оставил Ленина, Сталин обращается к сугубо специальным вопросам военной науки, стратегии и тактики. В деле критики доктрины К. Клаузевица, пишет Сталин, мы, «наследники Ленина», не связаны никакими указаниями Ленина. Дальше — больше. «Вождь» решается «раскритиковать» не только Клаузевица, но и всех военных теоретиков Германии, включая В. Кейтеля, хотя его таковым и в фашистской Германии никто не считал. Подход чрезвычайно прост: если эта страна дважды потерпела поражение за последние 30 лет, значит ее «военная идеология не выдержала испытания». И поэтому нужно «покончить с незаслуженным уважением» к немецкой военной науке. Мы, победители, должны подвергнуть ее критике. Сбрасывая со счетов весь германский военный опыт, Сталин предпочел умолчать, по крайней мере, о двух обстоятельствах. Немецкая «военная идеология» устами генерала Л. Бека заявила Гитлеру накануне войны, что эта война будет проиграна Германией с первым же ее выстрелом. Обошел молчанием Сталин и вопрос о том, какой ценой удалось победить немцев при всей «отсталости» их науки. Ответ Сталина содержит прямое требование к военным историкам изучать отступление как «законную форму борьбы» и контрнаступление как «очень интересный вид наступления». Им явно владела навязчивая идея о поражениях Красной Армии в 1941–1942 гг. Историки должны были заняться опытом «старых парфян», которые завлекли римлян в глубь своей страны, и гениального полководца Кутузова, который загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления.

Свои упражнения с историческими параллелями «вождь» начал в беседе с И. Майским еще в декабре 1941 г. Дипломат спросил его: «Можно ли считать, что основная линия стратегии в нашей войне и войне 1812 г. примерно одинакова, по крайней мере, если брать события нашей войны за первые полгода». Сталин возразил: «Отступление Кутузова было пассивным отступлением, до Бородина он нигде серьезного сопротивления Наполеону не оказывал. Наше отступление — это активная оборона, мы стараемся задержать врага на каждом возможном рубеже, нанести ему удар и путем таких многочисленных ударов измотать его. Общим между отступлениями было то, что они являлись не заранее запланированными, а вынужденными отступлениями»[130]. В целях оправдания собственных просчетов Сталин, его пропаганда и «историография» широко прибегали к параллели «1812–1941». Приведенная фраза содержит неверное утверждение о Кутузове и его предшественниках, будто бы не оказавших Наполеону вплоть до Бородина «серьезного сопротивления». В обычном для него чванливом духе «вождь» не преминул подчеркнуть, что он «лучше», чем Кутузов. На первый взгляд представляется странным, что Сталин не подчеркнул: он не сдал Москвы в отличие от Кутузова. Полагаем, что такое сравнение неизбежно повлекло бы за собой сопоставление людских потерь. Общие же жертвы 1941 г. по прямой вине Сталина во много раз превосходили жертвы России при Кутузове.

Полное нравственное падение Сталин снова обнаружил при редактировании своей краткой биографии, приписав себе все известные воинские доблести. С ее изданием (1952) наиболее низко пала и официальная наука. Составленная Г. Александровым, М. Галактионовым, В. Кружковым, М. Митиным, В. Мочаловым, П. Поспеловым, биография явилась пределом обожествления «великого вождя». Причем военный период вновь был подвергнут наиболее сильным искажениям. Именно в этой книге при участии самого Сталина был сфабрикован миф о «непревзойденном полководце всех времен и народов». Им были внесены в макет его биографии, и без того отличавшейся крайней апологией, такие вставки: «Товарищ Сталин развил дальше передовую советскую военную науку. Товарищ Сталин разработал положение о постоянно действующих факторах, решающих судьбу войны, об активной обороне и законах контрнаступления и наступления, о взаимодействии родов войск и боевой техники в современных условиях войны, о роли больших масс танков и авиации в современной войне, об артиллерии, как самом могучем роде войск. На разных этапах войны сталинский гений находил правильные решения, полностью учитывающие особенности обстановки».

В биографии отражен тезис об «активной обороне», этот блеф, призванный оправдать отход РККА по всему фронту. Наконец, пожалуй, самое циничное. Сталин пишет: «Сталинское военное искусство проявилось как в обороне, так и в наступлении… С гениальной проницательностью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы военного оперативного искусства». Но как раз непонимание «планов врага», начиная с критических предвоенных месяцев 1941 г., кончая Берлинской операцией, обусловило в конечном счете гигантские потери Красной Армии[131].

Старания генералиссимуса, его придворных историографов и поэтов не прошли даром. Если взять многие советские романы, кинофильмы и исторические «исследования», подчеркивалось на XX съезде КПСС, то в них совершенно неправдоподобно изображается роль Сталина в войне. Обычно рисуется такая схема. Сталин все предвидел. Советская Армия чуть ли не по заранее начертанным им стратегическим планам успешно оборонялась, впоследствии опять благодаря гению Сталина перешла в наступление и разгромила врага. Всемирно-историческая победа приписана всецело полководческому гению Сталина[132]. В официальной военной историографии преобладала лексика сталинистской пропаганды. Превосходство, успехи противника, фашистская оккупация были обязательно «временными», советский же патриотизм был «величайшим», работа партии — «титанической». Давно замечено, что язык — явление отнюдь не связанное лишь с формой сочинения. В литературу, например, вошел штамп «всенародная борьба в тылу врага», что неверно и по существу: на оккупированных территориях СССР оставалось более 80 млн человек, а в партизанском движении активно участвовало лишь более 2 млн.

Советская историография войны в основном развивалась вширь, т. е. на схемы, созданные Сталиным и его преемниками, нанизывались новые факты, но степень их обобщения, их анализ не углублялись, структура истории не менялась, выводы не обогащались. Прогрессивными учеными, правда, были предприняты попытки разорвать этот порочный круг. В условиях безраздельного господства сталинистской концепции, вопреки ей осуществлялась определенная подлинно исследовательская работа, в частности, в рамках Генерального штаба. В 1958 г. вышла серия томов об операциях Советских Вооруженных Сил в период Великой Отечественной войны, значение этого труда сохранилось до сих пор[133]. К этой серии примыкал военно-исторический очерк «Вторая мировая война 1939–1945», написанный видными историками Н. Павленко, И. Паротькиным, С. Платоновым.

Эта тенденция стала наиболее зримой в 1960–1965 гг., во время издания 6-томной истории Великой Отечественной войны специальным отделом ИМЯ при ЦК КПСС под руководством Е. Болтина. Явившийся духовным детищем XX съез-да партии, этот многотомник сделал крупный шаг в освещении войны, хотя в трактовке многих важных проблем и остановился на полпути. В многотомнике получили некоторое освещение поражения 1941 г., более или менее четко показано, что среди 20 млн погибших граждан СССР свыше половины служили в РККА. Проблему руководства войной по-прежнему прямо или косвенно искажали. Партийные и военные лидеры выдвинули тезис о единоличной вине Сталина, это было копией суждения о такой же вине Гитлера. До отстранения Н. Хрущева критика И. Сталина была широко распространена и не была делом одного А. Некрича, как пытаются ныне представить. Его книгу «1941. 22 июня» (1965) избрали в качестве повода для расправы с инакомыслящими. 30 лет спустя под этим названием издали по существу новую книгу. В ней полезны приложения (советско-германские документы 1939–1945 гг., фрагмент из книги автора «Отрешись от страха», стенограмма обсуждения названной книги 1965 г.). Если первая книга ограничивала сталинизм культом Сталина по шаблону XX съезда КПСС, то вторая — принимает западные консервативные стереотипы (СССР вступила в союз с фашистской Германией, стала участнико мировой войны 17 сентября 1939 г. и др.). Некрич сомневается, мог ли Сталин начать «превентивную войну», тем не менее считает «Ледокол» «исследованием».

Новые властители стремились придать грубой фальши некое подобие правды. Так, сконструирован тезис об объективных и субъективных причинах поражений 1941 г. Историки и мемуаристы охотно восприняли спорные или ложные суждения: история отвела СССР «мало времени», Германия использовала в момент нападения возможности «всей Европы», советская экономика отставала, вермахт был отмобилизован, владел опытом современной войны. В действительности же главную роль сыграл чисто субъективный фактор — грубые просчеты Сталина, его политических и военных советников В. Молотова, С. Тимошенко, Г. Жукова. Писать об их «ошибках» позволялось только строго ограниченному кругу авторов. Критика не посягала на главное. Советское общество должно было знать лишь славные страницы истории. В то же время плодотворно работал «Военно-исторический журнал», главным редактором которого был Павленко. Восстановленный в конце 50-х гг., он уверенно шел во главе других исторических журналов, главным образом благодаря тому, что его делали профессионалы (В. Дашичев, В. Кулиш, В. Поликарпов и другие), а не случайные люди, как это произойдет впоследствии. К первой половине 60-х гг. относится деятельность научной серии издательства «Наука» «Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях и документах» под руководством Самсонова. В 1964–1975 гг. было издано 90 книг, в том числе 40 мемуарных.

Однако начавшаяся вскоре реанимация сталинизма пресекла прогрессивное движение. Ликвидировали названные отдел и серию, сменили руководство журнала. Был создан ИВИ (начальник Жилин). Этим институтом в 1973–1982 гг. был опубликован 12-томник о второй мировой войне. Едва ли можно принять его сплошь отрицательную оценку (В. Астафьевым). Издание внесло некоторый вклад в разработку истории военных действий. Разумеется, ради этого не нужно было издавать 12 тяжелых фолиантов. Фундаментальным это издание было лишь по объему. Многие достижения авторов 6-томника были преднамеренно утрачены авторами 12-томника, продолжавшего традицию «Краткого курса истории ВКП(б)». Он должен был дать «руководящие установки», исключить иные мнения. Один из наивных заместителей Жилина говорил, что с изданием 12-томника, и все вопросы будут исчерпаны. Жилин умел поставить дело на широкую ногу. Выход каждого тома сопровождался организованными рецензиями. Руководителей издания наградили ленинскими премиями и орденами. Щедрость была настолько несоизмеримой с заслугами, что постановление о наградах не решились даже публиковать.

Огромный опус был односторонним во всех отношениях, источники тщательно отобраны. Характерно, что официальной историографией был изъят из истории войны одиозный приказ № 227, который юридически не был секретным и был даже издан после войны в одном из учебных пособий для слушателей военных академий. В 12-томнике были обойдены молчанием командно-репрессивная система и сталинизм в целом, их пагубное влияние на историю и историографию войны. Это было «исследование» по заранее определенной схеме с предусмотренными результатами, соотношением плюсов и минусов. Широкая научная общественность была отстранена от разработки этого узковедомственного издания. Там правили бал генералы, привлечение немногих и далеко не лучших историков из других учреждений лишь прикрывало характер издания. Решающее слово при разработке многотом-ника принадлежало председателям главной редакционной коллегии (ГРК) А. Гречко, позднее — Д. Устинову, не специалистам. Как сказал поэт, «писать не умеющий учит писать».

Отрицательное воздействие оказали претензии Брежнева, Гречко, Устинова, Епишева и других войти в историю и историографию в качестве выдающихся деятелей. Но нельзя разделить мнение Р. Савушкина, что главный порок 12-томника был в «навязанной историкам концепции исключительной роли Л. Брежнева». Весь многотомник был поражен не отдельными пятнами, а сталинистской методологией. Картина войны оставалась ложной. Но дело не только в этом, ИВИ на десятилетия остановил развитие военной истории в целом. Грубо нивелируя все и вся, он подавлял творческую мысль. Не случайно мы не имеем сейчас научной школы, а в ИВИ пытаются на ходу переделать в военных историков философов, юристов, переводчиков, политработников. Фактически было отменено решение ЦК КПСС об издании документов военных лет, и спустя пять десятилетий после войны по-прежнему нет достаточной Источниковой базы.

Такое развитие военной историографии в 70—80-е гг. привело ее к современному кризису. Основные центры этой историографии никак не откликнулись на мощный вызов эпохи. Прошло почти 10 лет со дня издания 12-го тома. Но сотни сотрудников ИВИ, военно-исторических отделов институтов истории СССР и всеобщей истории, ИМЛ (возглавляли их соответственно Г. Куманев, О. Ржешевский, Б. Томан) не издали ни одного более или менее значительного труда. Все остальные издания представляют собой перепевы старых идей, переходящих из одной книги в другую. Показательно, что и такие издания весьма немногочисленны. Традиционная концепция дискредитировала себя, новой создать до сих пор не сумели.

2

С выходом в свет 12-томной истории второй мировой войны получила законченное оформление сталинистская методология военной истории. Могут возразить: было покончено с мифом о «великом полководце». Во-первых, с ним не покончили сами авторы 12-томника, ныне в него вдохнули новую жизнь. Во-вторых, осталась персонификация — один из основных принципов освещения войны по Сталину. В какой-то мере авторам 12-томника удалось преодолеть преувеличенное толкование роли Сталина в войне. Точнее: им не удалось восстановить в полной мере ту вакханалию, которая кипела вокруг имени Сталина до 1953–1956 гг. Брежнев и его креатура были вынуждены считаться с общественным мнением в стране и за рубежом. Когда в докладе о 20-летии победы Брежнев упомянул Сталина под аплодисменты большинства присутствующих и стала явной опасность возрождения сталинизма, 25 выдающихся деятелей науки и культуры направили руководителям страны письмо с предупреждением против пересмотра известных партийных решений. Авторы письма стали называться «подписантами», что в устах сталинистов звучало примерно так же, как «лишенцы», «окруженцы». Названная опасность не исчезла вплоть до весны 1985 г. Характерна реакция конференции в Волгограде, посвященной 40-летию Сталинградской битвы, на предложение известного снайпера В. Зайцева вернуть городу имя «вождя». Президиум, за исключением Самсонова, и подавляющее большинство других участников приняли это с одобрением.

Своеобразным проявлением культовой методологии явилось изгнание из истории войны имени Хрущева, ненавистного тогдашним властям. В то же время первое место среди деятелей, выигравших войну, стал занимать Брежнев. Если в учебнике по истории КПСС, изданном в 1959 г. под руководством Пономарева, имя Брежнева занимало место в числе секретарей обкомов, вошедших во время войны в состав военных советов, то в третьем издании учебника — это имя уже возглавило список лидеров партии, находящихся на фронте. В 12-томнике Брежнев предстает уже как одна из центральных фигур второй мировой войны. Он упоминается 97 раз. После избрания на пост генсека Ю. Андропова ИВИ спешно издал книгу «Карельский фронт в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». В ней Андропов упомянут 17 раз, чаще чем любой военачальник. Известно при этом, что ни Брежнев, ни Андропов в действительности не занимали такого исключительного места в ряду участников войны. Во времена Хрущева особое внимание уделялось Сталинградской битве, из числа причастных к ней полководцев — А. Еременко. Во времена Брежнева — битве за Кавказ, Малой земле, из числа полководцев — Гречко. Ничуть не преуменьшая заслуг военнослужащих 18-й армии, нельзя не заметить, что преимущественное внимание эта армия привлекла лишь вследствие того счастливого обстоятельства, что мало известный во время войны начальник ее политотдела позднее стал генсеком. Другие, не менее заслуженные армии, тщетно ждут своих историографов.

При описании Сталинградской битвы историографией, кино, беллетристикой на первое место выдвинуты Г. Жуков, В. Чуйков, Р. Малиновский. Отодвинуты на задний план А. Василевский, командующий 64 армии М. Шумилов, командир 4-го механизированного корпуса генерал В. Вольский и другие. Внедрена обедненная схема: Чуйков оборонялся, Малиновский предотвратил деблокирование 6-й армии, Рокоссовский принял ее капитуляцию, Жуков все возглавил. Действия же войск внешнего кольца окружения, например, остались в тени. Резко отрицательный отклик в прессе получил изданный ИВИ словарь-справочник «Великая Отечественная война 1941–1945» под редакцией М. Кирьяна (1988). По нелепой традиции составители включили в книгу биографии современных руководителей, которые уже по своему возрасту имеют весьма отдаленное отношение к войне. Так, А. Бирюкова фигурирует в словаре на том основании, что в ее выступлениях тема войны «занимает значительное место». Как здесь не вспомнить басню И. А. Крылова «Пустынник и медведь»?