Сталинизм и война

Необходимо решительно отделить сталинские искажения марксизма-ленинизма, паразитирование на нем — от самого учения; отказаться от таких определений сталинизма, как казарменный, авторитарно-мобилизационный социализм, реальный социализм сталинистского типа, историческая аномалия социализма и даже русский социализм. Некоторые публицисты пишут о сталинизме как болезни «незрелого социализма»[32], хотя государственная собственность, внеэкономическое принуждение, абсолютная власть, культ самодержца, массовый террор и др. свойственны досоциалистическим и даже докапиталистическим формациям. Эти авторы отвергают как «антиисторическое» стремление, критикуя Сталина, не задеть народ, армию, социализм. Мы же видим в полном размежевании со сталинизмом главную задачу науки. Это трудно, но возможно и необходимо. Сталинизм — это полное отрицание социализма, в его оценке неприменима удобная формула: с одной стороны, с другой стороны. Он негативен со всех сторон. Нельзя ставить знак равенства между ним и советским обществом. С современных высот четко видно, как сильно задержал сталинизм его развитие, но он отнюдь не уничтожил его. Происходила непрерывная борьба прогрессивных и реакционных тенденций. Показать ее — одна из главных задач.

Несколько иначе следовало бы характеризовать Сталина и его группу. Их деятельность не была сплошь ошибочной или преступной, хотя эти стороны и доминировали постоянно. Были моменты, например, в 1941–1945 гг., когда интересы вождя и народов совпадали, и он пытался действовать соответственно, не становясь, однако, ни коммунистом, ни революционером. Его жажда единовластия и произвол не уменьшались. Нельзя полагать сплошь ложным и то, что было написано Сталиным. Его труды — один из источников по истории СССР первой половины XX в. При оценке Сталина в методологическом отношении разумно обратиться к ленинским суждениям о тайном агенте царской охранки Р. Малиновском. Благодаря своему красноречию, энергии, он стал членом ЦК РСДРП, депутатом Государственной думы. Ленин показал, что провокатор нанес огромный ущерб. Но, чтобы оправдать себя перед нами, он должен был проводить и большую полезную для партии работу.

Многие обществоведы воспользовались заимствованным еще в 20-е гг. из терминологии итальянского фашизма понятием «тоталитаризм». Фашисты так называли свой режим, авторы же новой тогда доктрины назвали так никогда не существовавший социальный тип, будто бы объединявший фашизм и социализм. В 30-е гг. для обоснования доктрины они использовали определенное сходство гитлеризма и сталинизма. Основу доктрины составила ложная схема «фашизм-гитлеризм-сталинизм-социализм». В научном отношении доктрина оказалась бесплодной. Она сковывала мысль ученого, побуждая его следовать заданной линии. Она оказалась не в состоянии выяснить многие проблемы двух разновидностей авторитаризма XX в. Никто из ее адептов не доказал необходимости отнесения этих систем к тоталитаризму. Доктрина не смогла также объяснить, почему, несмотря на утверждаемое ею их родство, «конфликт между правым экстремизмом и коммунизмом относится к наиболее острым противоречиям новейшей истории» (Л. Люкс, ФРГ); почему выбор старых германских элит в 1933 г. выпал на нацистов, если между фашистами и коммунистами не было никакой разницы (Р. Кюнль, ФРГ)[33]. Д. Байрау (ФРГ) подчеркнул, что на Западе эта доктрина была «отброшена как неудовлетворительная», но в Восточной Европе «алчно подхвачена как боевой клич». Был выгоден ее агитационный эквивалент — тезис о «краснокоричневых».

Зарубежные и советские ученые показали, что помимо всего прочего просто нет необходимости применять термин «тоталитарный» в смысле «авторитарный» и выделять из этого ряда режимы, связанные с именем Сталина, Гитлера, Муссолини и им подобных «вождей»[34]. Это лишь вносит путаницу. Достаточно сопоставить статьи «авторитаризм», «сталинизм», «тоталитаризм» в Большой советской энциклопедии и Кратком политическом словаре (1989). Наивны попытки их составителей понятие «авторитаризм» определить как тоталитаризм и наоборот. Российские преемники доктрины приняли этот одиозный термин вопреки здравому смыслу: одни бездумно, другие — не желая оскорбить словом «сталинизм» память «великого вождя», третьи — подменяя научную критику сталинизма очередным ниспровержением марксизма-ленинизма. Главное, очевидно, в том, что уже было на Западе в годы «холодной войны», когда доктрину успешно использовали в «антикоммунистических» пропагандистских кампаниях. Впрочем, на Западе порочность призывов объединиться против «красно-коричневой чумы» уже поняли. В Восточной же Европе политикам и обществоведам, по-видимому, понадобится свой собственный негативный опыт. Пока же ряд президентов, прикрываясь названным тезисом, сам заимствует многое из сталинизма и гитлеризма, например, изображая себя народными вождями, стоящими над парламентами и политическими партиями и подвластными лишь Богу.

Советские приверженцы доктрины попытались сказать свое слово. Философское общество СССР в 1989 г. издало сборник материалов «Тоталитаризм как исторический феномен». Он не представляет собой оригинального труда. Большинство его соавторов некритически переняли доктрину, от которой еще 10–20 лет тому назад в той или иной мере отказались многие зарубежные ученые. Авторы сборника воспроизводят тот разлад, который свойствен их западным единомышленникам в определении «феномена». Некоторые из них видят его суть в подавлении парламентской демократии, использовании террористических методов, идеологизации общества. Другие считают «тоталитаризм» лишь «одним из крайних проявлений власти». Третьи определяют как «специфическое понятие XX века, характеризующее особый тип взаимодействия массы с харизматическим лидером». Местные эпигоны, по существу простые проповедники удобной для них идеи, сугубо в агитационных целях «продлили» время существования «тоталитаризма». Одна из авторов доктрины X. Арендт сводила эту «форму поведения» к «геноциду», полагая: что в Германии «тоталитаризм» пришел к «своему концу» со смертью Гитлера, в СССР — со смертью Сталина (1953)[35].

Российские же «демократы» этот конец связали со своей революцией (1991). Не большие ли они католики, чем сам глава Ватикана? Авторы весьма легковесной книжки «Нужен ли Гитлер России?» (1996) необычайно расширили понятие «фашизма», включив в него любой национализм, патриотизм. Они находят его «бациллы» в православной церкви, резко преувеличивают роль русской его разновидности. Авторы и составители сборника направляют свои стрелы против «красно-коричневого» блока, представленного скорее в их фантазии, чем в реальной жизни.

Отвергая доктрину тоталитаризма, нельзя отрицать известного сходства сталинизма и гитлеризма. Несомненно, что Сталин и Гитлер дали имена наиболее антигуманным деспотиям в истории человечества. «Избегать новых гитлеров и Сталиных» — главный урок XX в. (Конквест). В некоторой мере сходны условия возникновения этих деспотий. В России и Германии в 1914 и в последующие годы произошли наиболее жестокие в их истории социальные потрясения, общества не смогли воспользоваться мировым опытом борьбы против угрозы самовластья, административно-репрессивной системы, новый социальный строй к моменту контрреволюционных переворотов Сталина и Гитлера не успел окрепнуть. Однако сталинизм сформировался в условиях разрушения капиталистических отношений, гитлеризм — на базе их укрепления. Сталин, разрушив по существу все классы общества, опирался в первую очередь на сформированные им партийный аппарат и карательные органы. Гитлер же и другие «фюреры» НСДАП вступили в сделку с наиболее реакционными и агрессивными кругами промышленности, гражданского и военного чиновничества. Основные массы населения им удалось привлечь с помощью активной социальной политики, демагогии и террора. В создании систем сыграли роль сами «вожди». Многие черты их характера совпадали (мании величия и преследования, презрение к людям, жестокость и лицемерие, низкая культура, некомпетентность и догматическое мышление и др.). Однако Сталин добился абсолютной власти, власть же Гитлера была ограничена старой и новой элитой. Рядом с ним были другие реальные лидеры — Розенберг, Геббельс (идеология), Геринг, Шпеер (экономика), Нейрат, Риббентроп (дипломатия), Рэм, Гиммлер (СА, СС), Гесс, Борманн (НСДАП), влиятельный генералитет.

При сходстве политической и идеологической систем вождизм развивался на разных социально-экономических основах. В СССР — на базе вновь созданной государственной собственности, в Германии сохранялись самые различные формы собственности — крупная, средняя и мелкая частнокапиталистическая, акционерная, государственная. В СССР были уничтожены крестьянство как класс, старая интеллигенция, морально и политически разложен рабочий класс. В Германии социальная структура была сохранена. Там и там было «хозяйство и труд под принуждением», но эта формула в Германии в полной мере справедлива лишь относительно иностранных рабочих. Сталинизм в экономике воспроизводил своеобразный «феодальный капитализм». Она находилась в руках чиновников, в ее развитии мало кто был заинтересован, методы хозяйствования были патриархальными, формы труда, как правило, примитивны. Сталинизм хищнически эксплуатировал огромные людские и материальные ресурсы страны. Сторонники тезиса о «тоталитаризме как форме модернизации» не учитывают, что СССР нуждался в индустриализации, а Германия — в регулируемой рыночной экономике. Обе страны заплатили за это обновление громадную цену (гитлеровская модернизация — это в конечном счете война), однако цена, заплаченная СССР, была в несколько раз больше.

Внешняя политика сталинизма и гитлеризма, на первый взгляд, также одинакова: претензии на руководство миром, милитаризация общественной жизни, презрение к пацифизму. Однако первая из черт к началу войны перестала быть характерной для СССР. Как показали новейшие исследования немецких историков, в развитии Германии 1933–1945 гг. очень многое определялось именно внешней политикой. В СССР же эта политика носила подчиненный характер. На первом месте были самоизоляция, забота о том, чтобы выжить в капиталистическом окружении. Известное положение о примате внутренней политики нельзя принимать как догму. В отдельных странах, в отдельные периоды эта политика может отходить на второй план. Может быть, наиболее ярко это выступает именно в СССР предвоенных и военных лет. Милитаристские свойства сталинизма не афишировались, они стали открыто проявляться лишь начиная с 1939 г. Новые разоблачения сталинизма не изменили старого вывода: фашизм был главным виновником войны. Обе системы отличал национализм. Но и здесь различия весьма велики. Сталинизм, повинный в депортации целых народов, открыто не проповедовал расовую и национальную нетерпимость. Дружба и равноправие были официальными лозунгами, и в большой мере были осуществлены реально. Эти ценности были восприняты многими, что позволяло режиму скрывать свою сущность. Альфой и омегой гитлеризма был расизм. Он повинен в геноциде. И сталинизм, и гитлеризм в высшей степени аморальны и противоправны. Там и там — массовые политические убийства, концлагеря. Но преступления первого были направлены главным образом против «собственного» народа, второго — против лиц не немецкой национальности. По политическим мотивам первый уничтожил многие миллионы советских граждан, второй — несколько десятков тысяч немцев. Сталин и его окружение, как правило, стремились соблюсти общепринятые нормы содержания чужих военнопленных, но подвергали преследованиям своих. Гитлеровцы сознательно истребили миллионы пленных красноармейцев, к возвратившимся же из плена немцам относились терпимо.

Обе разновидности авторитаризма отличались исключительной лживостью, они выступали под чужим революционным флагом, в их пропаганде большое место занимали образ врага, психология осажденной крепости. Совпадали многие приемы идеологической деятельности (публичное и тайное уничтожение книг, волюнтаристское вмешательство в искусство). Однако культ «вождя» в Германии не приобрел таких размаха, глубины, таких уродливых форм, как в СССР. Общей является формула крайней исключительности, при Гитлере — расовой, при Сталине — классовой. Фашистский принцип «народной общности», хотя и во имя сугубо несправедливых целей, способствовал сплочению немцев. Принцип продолжал действовать и после устранения фашистской идеологии. Основу же внешней и внутренней политики Сталина составлял пагубный тезис о непрерывном и прогрессирующем обострении классовой борьбы (открытые и скрытые преемники Сталина продолжают эту линию). Отечественные антимарксисты переняли ложное представление о том, будто бы для сталинизма характерен лозунг «ничего, кроме коммунизма», для гитлеризма — «все, кроме коммунизма». Но «сталинский коммунизм» был лишь ширмой деспотии, а утверждение об «антикоммунизме» Гитлера — это полуправда. Далеко не всегда и не все в его идеологии и практике определял антикоммунизм. Таковы, например, глобальный характер его завоевательной программы, его антисемитизм. Неверно полагать, что обе «тоталитарные системы» отрицали прошлое, семью, религию, искусство, культуру, науку. Фашисты проводили сравнительно осторожную политику. В защиту «немецкой семьи», например, они приняли даже законодательные меры. Их эклектичная идеология, привлекая различные слои населения — от безработных до владельцев монополий, — апеллировала и к патриархальным традициям, и к обновлению.

Гитлеризм был несравненно более прагматичным. Нельзя согласиться с ранним тезисом о нем как «революции нигилизма». Он стремился утилизировать то, что могло оказаться полезным. Так, широко использовал он патриотизм зарубежных немцев. Сталинизм же объявил вне закона даже тех советских граждан, которые имели родственников за границей. Весьма различным было отношение Сталина и Гитлера к церкви. Гитлеризм в отличие от сталинизма осуществлял более гибкую внутреннюю политику. Власти, учитывая непопулярность войны, опасались новой революции (синдром Ноября 1918 г.). В фашистской Германии допускались забастовки, привлекались к ответственности отдельные предприниматели за отступление от кодекса «народной общности». Права трудящихся были урезаны, но уровень их жизни оставался и до, и во время войны сравнительно высоким.

Представление о широком взаимопроникновении и взаимодействии сталинизма и фашизма не подтверждается доступными источниками. Сведения об этом отрывочны. Различно время существования режимов, их влияние на развитие СССР, Германии и других стран. Роль преемников гитлеризма после 1945 г. незначительна, открытые же преемники сталинизма в СССР вплоть до рубежа 80—90-х гг. занимали господствующие позиции. Его последствия до сих пор не преодолены. Огромное влияние оказал исход войны. Разгром, полная дискредитация гитлеризма не только реабилитировали сталинизм в глазах обывателей, но и небывало подняли его авторитет. Гитлеризм не пустил таких глубоких корней, не оказал такого разрушительного воздействия на общество. Порожденный империализмом, он не посягал на устои буржуазного строя и, в конечном счете, способствовал укреплению в ФРГ государственно-монополистического капитализма. Социальное партнерство, будучи освобожденным от фашистской идеологии, способствовало позитивным изменениям. Опираясь на неразрушенные экономические и социальные структуры, при сравнительно небольших военных расходах, руководство ФРГ обеспечило ее успешную интеграцию в мировое сообщество.

Конституируя некоторые общие черты сталинизма и гитлеризма, мы не можем говорить о совпадении этих систем. Их различия настолько значительны, что о «тоталитаризме» может идти речь лишь как о ложном идеологическом построении, но не о реальном явлении. Созданная «антикоммунистами» сугубо спекулятивная схема рассыпается при конкретно-историческом исследовании. За семь десятилетий существования доктрины ее создатели и их преемники не сумели выделить ни одного признака «тоталитаризма», который не был бы опровергнут. То, что предлагалось в качестве родовых признаков, на поверку оказывалось присущим многим другим социальным явлениям. Перенесенная в СССР — РФ доктрина отнюдь не усилит политические и тем более научные позиции ее новых приверженцев. Она лишь на время прикроет тот непреложный факт, что наиболее опасные последствия сталинизма в стране сохранились не только и, очевидно, не столько в так называемых «красных» и «коричневых» движениях.

Некоторые авторы полагают, что сталинизм — это не теория, а практика. С этим совершенно нельзя согласиться. Многие в СССР — РФ до сих пор представляют, что теория, методология могут быть лишь научными, прогрессивными. И это вопреки тому, что даже Сталин повторял давно известную истину о старых и новых, передовых идеях и теориях[36]. Он и его окружение, несомненно, создали теорию. Другое дело, что она была ненаучной, по своей политической сущности — реакционной, что Сталин нередко с циничным прагматизмом отвергал те или иные положения этой теории, если они не отвечали его сиюминутным политическим интересам.

Особо о термине «сталинщина». Отрицательные эмоции его авторов вполне оправданы. Но негативные общественные явления, обычно обозначаемые словами с таким суффиксом (например, аракчеевщина, колчаковщина, хлестаковщина), не обладают социальной устойчивостью, не имеют собственной развитой системы, охватывающей все сферы общества. Сталинизм — это разновидность автократии, паразитирующая на переходе от старого капиталистического к новому социалистическому строю. Сталинизм широко эксплуатировал энтузиазм народных масс, активно включившихся в социальное творчество, их приверженность к идеям социализма. Он искусно прикрывал себя девизом «Сталин — это Ленин сегодня», различными тезисами об ученике, соратнике, последователе Ленина. Небезуспешны непрекращающиеся попытки выдать корыстные интересы диктатора и его группы за классовые, государственные, их преступления — за историческую необходимость и даже закономерность. Эффективно внедрялся в умы и сердца миллионов миф о «великом стратеге» и «страже порядка», будто бы спасшем народы от фашизма и обеспечившем их счастье. Сталинизм держался на страхе и иллюзиях. Тотальная пропаганда использовала не только реальные успехи страны, но и осуществляемые в демагогических целях парады и зрелища, наземные и подземные дворцы и парки — при сохранении общего низкого жизненного уровня, нищеты и бедствий миллионов людей.

Каковы основные черты сталинизма? Политика — главная его функция. Сталин и его приверженцы использовали в своих узкокорыстных целях известное положение марксизма-ленинизма о роли сознательного в становлении социалистического строя. За фасадом диктатуры пролетариата был вполне целенаправленно создан режим личного неограниченного господства. Политика, преимущественно в самых грубых насильственных ее формах, пронизывала всю страну. Были огосударствлены общество и человек, сформирован административный аппарат, подвластный лишь диктатору и служивший ему главной опорой. Режим отличался противоправным характером. Наиболее резко это проявлялось в массовых репрессиях, осуществляемых карательными органами в целях установления и упрочения единовластия, а также в большой степени — для пополнения трудовых ресурсов ГУЛАГа, чьи производственные предприятия занимали видное место в экономике. Массовый террор, обесценение человеческой жизни были непременным свойством режима 30-х — начала 50-х гг., а не «трагическим апогеем сталинизма», как полагают иные авторы. Для сталинской политики характерны разрыв с наукой и нравственностью, авантюризм, дегуманизация.

Политизации неизменно сопутствовали примитивное идеологизирование всех сторон общественной жизни — от экономики до культуры и брачных отношений, в том числе вульгарный атеизм, уничтожение исторической памяти народов, полная нетерпимость к инакомыслящим, губительная система монополий в промышленности, сельском хозяйстве, науке, духовной жизни. Гипертрофированная идеологизация, культ личности обусловили многочисленные отступления от здравого смысла, абсурдные ситуации в народном хозяйстве, общественных отношениях. Процветали обскурантизм, воинствующая некомпетентность, гонения на интеллигенцию под видом «усиления классовой борьбы», невежественное вмешательство «вождя», его окружения, их преемников в различные отрасли науки, после чего последние на долгие годы прекращали свое развитие. Сталинизм обусловил чрезвычайно противоречивое развитие культуры, ее «усреднение», по существу — упадок.

Сталинизм деформировал партию, профсоюзы, другие общественные организации. Основополагающий принцип деятельности ВКП(б) — демократический централизм — был превращен в бюрократический централизм, ее организации и члены — в простых исполнителей. Это во многом относится и к коммунистам-руководителям. «Вождю» не нужны были соратники. Партийная номенклатура в довольно короткий срок превратилась фактически в составную часть и орудие командно-репрессивной системы.

В области экономической было осуществлено отчуждение тружеников от собственности и результатов труда, насаждены архаичные, исторически бесперспективные, преимущественно принудительные методы хозяйствования. Формирование предельно централизованной, бюрократической собственности подавило интерес к эффективному труду, породило расхищение людских и иных ресурсов, социальное иждивенчество — привычку получать не создавая, социальную несправедливость — уравниловку и одновременно привилегии, хищения и коррупцию. Экономика носила экстенсивный характер, что в первые годы Советской власти, может быть, в определенной мере было оправдано, однако Сталин и позднее не искал разумной альтернативы.

Сталинизм — это попрание ленинской национальной политики. Режим игнорировал насущные потребности развития и специфику различных наций, народностей, национальных групп. Под флагом общегосударственных интересов возобладал унитаризм. К резкому обострению национальных противоречий привели репрессии. Росту национального самосознания мешали сталинские теоретические установки на форсированное сближение наций, полную и окончательную решенность национального вопроса[37].

Сталинизм — это атмосфера все усиливающегося духовного закрепощения человека, подчинение его воле диктатора, воспитание трусости, подозрительности, доносительства, угодничества, лицемерия, уничтожение человеческого достоинства, воровство и пьянство. Сталинизм — это обман на государственном уровне (фабрикация «изменников родины», искажение итогов пятилетних планов, переписи населения, фальсификации истории и пр.).

Сталинизм на международной арене — это игнорирование общечеловеческих интересов и вульгаризация классового подхода; неадекватная оценка мирового развития, в частности, непонимание фашистской формы империализма, ложное представление о средних слоях как главных врагах коммунизма, вредная посылка о неизбежности мировой войны и утрата перспективы предотвратить ее. Это — политическая самоизоляция и автаркия, гегемонизм и имперские тенденции, экспорт насилия и террора. Сталинизм в мировом освободительном движении — это упущенные возможности создания единого народного фронта против фашизма и войны, стремление установить диктат над Коминтерном и «братскими партиями», вредная абсолютизация советского опыта, неумное восхваление всего своего и принижение всего «чужого».

Сталинизм, что особенно важно для изучаемой темы, означает отказ от научной методологии обществоведения вообще и историографии в частности; лишение ее главной социальной функции: изучать опыт прошлого, извлекать уроки. При сталинизме она в значительной мере становится служанкой пропаганды, лишенной научной основы. Наконец, сталинизм — это своеобразный метод руководства войной.

2

Суждения советских обществоведов об истоках сталинизма также весьма различны. Некоторые авторы выводят сталинизм из отсталости России, по существу, повторяют известный тезис видного меньшевика Н. Суханова[38] о том, что Россия не достигла такого развития производительных сил, при котором возможен социализм; пишут о малочисленности пролетариата, бюрократизме, низкой культуре в России. Большевики, иронизирует Ю. Поляков, в 1917 г. разбили яйца, но оказалось, что нет ни сковороды, ни плиты. Яичницы не получилось. В этом анекдоте — давняя мысль противников Октябрьской революции об отсутствии в России условий для перехода к новому строю. Нынешние критики, в течение десятилетий пребывавшие в железных объятиях сталинистской историографии, не лучше своих давних предшественников знакомы с предметом спора. В этом, как и во многих других случаях, оппоненты явно недооценивают роль личности, роль политической власти. Если Сталину и его группе удалось создать и сохранять в течение десятилетий систему, которая грубо противоречила экономическим законам развития цивилизации, то на каком основании ныне могут отвергать правомерность ленинского прогноза, высказанного, в частности, в письме к Суханову — построение действительного социализма при опоре на Советскую власть и иные вполне реальные факторы? Тем более что Ленин и его единомышленники не стремились немедленно перейти к новому строю. Разве не проходит красной нитью через ленинские труды мысль о постепенном характере всех преобразований[39].

Большевики задолго до Октября предвидели неизбежность революции, поскольку высший класс России не собирался поступиться своими привилегиями и освободить дорогу для прогрессивного ее развития. Но они не намеревались начинать революцию с социалистических преобразований. Те, кто рассказывает ныне о несостоявшейся «яичнице», исходя из сталинского тезиса о «введении» социализма как «непосредственной» задаче Октября. Как известно, Ленин отвергал такую установку уже в Апрельских тезисах 1917 г. Октябрьская революция, в первую очередь, решала общедемократические задачи, не реализованные февралем: мир, свобода, земля. Октябрь установил вначале не диктатуру пролетариата, а власть рабочих и крестьян. Эти события, отразившие чаяния народа и совершенные при его активнейшем участии, никак нельзя считать переворотом «кучки заговорщиков». Ставшие доступными архивные документы вновь подтверждают, что революция явилась результатом народного возмущения, массового движения рабочих и крестьян. Еще в январе 1918 г. как отмечалось А. Бутенко, председатель Учредительного собрания эсер В. Чернов заявил о «мощной тяге народов России к социализму». Это необходимо учитывать, решая вопрос о том, совершили ли большевики ошибки, предприняв красногвардейскую атаку на капитал. Все это надо еще изучать. Ленин превосходно понимал «отсталость» российского социализма от западного. Эту мысль повторит позднее Н. Бухарин. Непосредственно с этим связаны суждения Ленина о том, что в России легче было установить диктатуру пролетариата, но будет труднее развивать революцию. В этом свете, по меньшей мере, ошибочно представлять Ленина и его сторонников наивными людьми, которые лишь в ходе событий стали открывать для себя особенности страны.

Кстати, в последние годы что только не написано в СССР по поводу российской и русской национальной специфики, будто бы предопределившей и возникновение сталинизма, и вообще ход истории. Естественно, каждая страна, каждый народ суть неповторимые явления. Но тема эта не только чрезвычайно деликатна, но и необычно сложна, и менее других изучена. В этом случае особенно недопустимы любые безответственные суждения. Пишут, как об установленном факте, о «неистребимой тяге русских к концентрации власти», роковой склонности их к рабству. Пишут о «легковерии российского человека». В действительности в этом можно упрекнуть любой народ. Даже англичане, которые в течение столетий не знали тиранов, «легковерно» позволяли втянуть себя, например, в «ненужные» вторую мировою войну, а затем и «холодную войну». Не выдерживает критики тезис: «Никто и никогда в истории человечества не был так порабощен мифами, как наш народ в XX веке». А кто изучал степень такого порабощения других народов?

Нельзя принять и суждение, заимствованное у Н.Бердяева: марксизм преуспевал в России, соединившись с мечтой о мессианской роли в мировом масштабе[40]. Эта схема не объясняет многие факты. Как быть со странами, где марксизм также получил широкое распространение, но которые свободны от такой мечты? И, наоборот, как объяснить, что ряд стран не только мечтали, но и активно насаждали свое «мессианство», однако, без какого-либо участия марксизма? Появились и специальные публикации о «русской специфике». Среди них — нашумевшая книга Т. Маде, близкая к ней статья Л. Седова. Авторы выводят сталинизм из русского национального характера. Они не создали оригинальных исследований. Скорее всего — это нарочитая подборка высказываний писателей, публицистов о русской культуре, которая в течение веков, якобы, никак не может «дозреть до взрослого состояния». Без труда можно допустить, что сталинизм воспользовался какими-то особенностями характера русского и других народов. Может быть, он даже усилил какие-то черты, например, долготерпение. Такое качество, очевидно, не без успеха в течение многих веков воспитывали православная и иные церкви. Его, несомненно, эксплуатировали и продолжают нещадно эксплуатировать разные правители. Однако в целом возникновение сталинизма и национальные особенности народов СССР, несомненно, должны быть тщательно изучены.

Суждения по национальному вопросу, очевидно, наиболее слабое место в позиции наших оппонентов. Призывы Ципко и его единомышленников к «экономическому, духовному и культурному возрождению России» никак не сочетаются с их оценками русского народа и его традиций, утверждениями о «русском жутком бунте», «нашем русском свинстве», о «празднике угнетенных», который в России неизбежно превратится в «праздник сволочи», о «необразованных, не искушенных в мысли русских людях». Что же они хотят «возрождать»? На каком основании все это малоприятное они называют русским»? Разве США и по существу все великие державы не родились в результате революционных войн? Разве дело Великой французской революции не совершенствовалось в ходе последующих без малого ста лет? Может быть, все эти нерусские войны и революции не сопровождались такими же явлениями?

Другие авторы помещают сталинизм рядом с нечаевщи-ной в «крайне левом крыле» освободительного движения. Но революционная Россия еще в те дни прошлого века отреклась от нечаевщины с ее порочными нравственными принципами. Сталинизм успел показать себя настолько, что ныне ни один из объективных ученых не смешает его с революцией. Кроме того, подлинная история революционного движения в России знает также декабристов А. Герцена, Н. Чернышевского и И. Каляева с их безупречной моралью. Большевикам эти имена были хорошо известны. Об этом свидетельствуют многочисленные работы Ленина. В прошлом России, как, очевидно, и любой другой страны, были разные традиции. Почему же Сталин избрал сплошь негативное?

Довольно многие обществоведы высказывают мнение о «доктринальном истоке сталинизма»[41]. Но эта схема не объясняет, почему разные последователи Маркса по-разному восприняли его учение. Вполне очевидно, что ни одна из политических доктрин не может быть совершенной. Марксизм-ленинизм не является исключением. Не оставив в деталях разработанного плана построения социализма, Маркс и Ленин дали нечто большее — научный метод. Однако Сталину и его группе не дано было овладеть этим методом. И, главное, в их намерения это отнюдь не входило. Историки уже отвергли стремление обвинить в преступлениях гитлеризма в числе прочих Ф. Ницше и О. Шпенглера. Интересно, обвинял ли кто-либо Иисуса Христа в кровавых крестовых походах, злодеяниях инквизиции или Варфоломеевской ночи? Так или иначе, ни одно учение не несет ответственности за действия людей, назвавших себя его последователями. Маркс и Ленин не имеют отношения к делам всех политиков XX в., на штандартах которых было написано слово «социализм». Следует беспристрастно изучать, что хотел и сумел воспринять Сталин из учения и что извратил или просто отверг в своекорыстных целях, что из содеянного им непосредственно отвечало интересам трудящихся и не соответствовало бы целям самовластия. Лишь после этого можно будет окончательно судить, оказался ли сталинизм осуществлением революционной доктрины или контрреволюционным перерождением. Известные нам факты побуждают нас ко второму из этих выводов.

Подобного анализа в публикациях наших оппонентов мы не находим. Суть взглядов Ципко выражена в следующей фразе: «Во имя призрака, кабинетной, оторванной от жизни химеры… были принесены жизни десятков миллионов ни в чем не повинных людей». Вне поля зрения он умышленно оставляет царизм и другие силы российской и зарубежной контрреволюции, поставившие страну на грань катастрофы; деспотию Сталина и в целом сталинизм. В статьях автора не нашли места внешние условия развития советского общества, в первую очередь, интервенция 1918–1922 гг., постоянная враждебность многих капиталистических государств, агрессия 1941–1945 гг. Все это никак нельзя назвать «химерой».

Так же, как и сталинисты, новые «антикоммунисты» абсолютизируют разрушительную сторону революции и установленной ею власти в ущерб созидательным функциям — вопреки духу марксизма и главному направлению практической деятельности Ленина и его сподвижников в 1917-м и последующие годы. Опубликование новых сведений о сталинизме создало благоприятную почву для возникновения ложных мнений, тем более что проблемой «марксизм и насилие» специально никто из советских ученых не занимался. Провозглашенные Марксом, Энгельсом, Лениным цели «антикоммунисты» тенденциозно сводят к средствам их достижения. Так, диктатура пролетариата отнюдь не составляет суть марксизма, она мыслилась лишь на время перехода к обществу без классов[42], связанные с ней ограничения демократии также рассматривались как временные[43]. Некоторые авторы утверждают, что Марксово учение «связало социальный прогресс с красным петухом и… отрицает возможность социальных эволюций». Но это или незнание, или фальсификация. Да, в Манифесте Коммунистической партии действительно было признано «лишь насильственное ниспровержение». Впоследствии, однако, Маркс и Энгельс не только допускали, но и считали целесообразным мирный путь развития революции[44].

В последнее время новые критики бросились к неопубликованным ленинским заметкам, запискам, телеграммам, которые, по мнению старой партийной цензуры, компрометировали Ленина. Вырванные из контекста, лишенные объективных пояснений (как и при каких обстоятельствах возник тот или иной материал и т. д.), они, на самом деле, могут произвести впечатление на полуобразованного читателя. Они не способны, однако, ниспровергнуть ленинского творчества в целом. Нечистоплотность публикаторов можно показать на таком примере. Волкогоновым и его единомышленниками предано забвению обоснование Лениным основных целей диктатуры пролетариата. Уже в марте — апреле 1918 г. на первый план он решительно выдвигает как «главную задачу» всякой социалистической революции ее «положительную работу», возможную «только при самостоятельном историческом творчестве большинства населения»[45]. Это высказано Лениным в «Очередных задачах Советской власти». Кровавого опыта гражданской войны еще не было, до «Политического завещания» оставалось еще 5 лет. Игнорируют и то обстоятельство, что Маркс и Ленин неоднократно подчеркивали способность капиталистического общества к самообновлению, совсем не обязательно связанному с насилием.

Может быть, наиболее опасен ложный тезис о жестокости большевизма. Вспоминают лозунг о поражении «своего» правительства в захватнической войне и ее превращении в гражданскую, и на этом основании обвиняют большевиков в «жажде скорой гибели миллионов русских солдат», хотя именно РКП(б) вывела Россию из империалистической войны без превращения ее в гражданскую. Возникшая впоследствии гражданская война вовсе не была реализацией упомянутого лозунга. Нашим оппонентам, очевидно, неизвестно, что требование большевиков добиваться поражения «своего» реакционного правительства в развязанной им несправедливой войне не только принято, но и получило дальнейшее развитие в борьбе германских и иных антифашистов в годы второй мировой войны. Характерно, что лозунг был принят не только коммунистами, но и либералами, христианскими демократами — от «Красной капеллы» до «Белой розы». Все они считали величайшим злом для германского и других народов Европы победный исход гитлеровской войны. Многие из них вели активную разведывательную деятельность в пользу СССР, США и других государств антифашистской коалиции. Начальник германской военной разведки адмирал Ф. Канарис считал такую деятельность (с точки зрения официальных властей — государственную измену) единственным рациональным и нравственным выходом из тупика, в который завел Германию фашизм[46].

Антимарксисты утверждают, что насилие никогда не может быть повивальной бабкой нового. Но как поступить с гигантским историческим опытом, который накоплен человечеством до и после Маркса и который свидетельствует о противоположном? Не только социалистические, но и буржуазные революции, как правило, опирались на насилие. Разве не прибегали к нему самые демократические режимы, например, против реакции или сепаратизма? Дело историков — не затушевывать этот факт, а изучить, всегда ли мера этого насилия оправдывалась конкретными условиями, возможно ли решение социальных проблем вообще без насилия. А наиболее кровавые мировые войны, возникшие в недрах капитализма? Их опыт не был исключительно негативным. Первая из них благоприятствовала победе революции в России, Германии и других странах, поставила перед человечеством общую проблему предотвращения новой кровавой бойни, вместе с освободительными движениями привела к краху империи; Европа и весь мир сделали шаг к демократизации. Вторая мировая война именно силой восстановила попранную фашизмом независимость многих стран. Военный разгром агрессоров предопределил либеральный путь развития капитализма, в последующие десятилетия он претерпел некоторые прогрессивные изменения.

Из нескольких десятков партий России критики исключительно на большевиков возлагают ответственность за развязывание гражданской войны и ее преступления[47]. Но кто изучил эту проблему? До каких пор будут административно вещать, не исследуя дело? Сталинистская историография писала исключительно о белом терроре, ныне пишут также исключительно — о красном. А был ли террор других цветов? Как они соотносятся друг с другом? Может быть, это — нарушения обычаев и правил ведения войны? Насколько изучены мирная альтернатива развития России в 1917 г., ответственность за развязывание гражданской войны иностранных держав? Последнее хотим особо подчеркнуть. Консерваторы зарубежные и местные не любят вспоминать бесславный и кровавый «поход 14-ти государств». Когда началась гражданская война? Летом 1918 г., в момент Октябрьского переворота 1917 г. в Петрограде, корниловского мятежа, а, может быть, в момент расстрела июльской демонстрации, Февральской революции? Специалисты еще спорят. А дилетантам все ясно.

Обращение наших оппонентов к конкретно-историческим моментам часто не выдерживает критики. Говорят: большевики апеллировали к «бунту», они захватили власть. А нужны были бунт и захват, если власть фактически принадлежала Советам, а большинство в них — большевикам? Временное правительство, лишенное народной поддержки, не оказало сколько-нибудь серьезного сопротивления. Утверждают, что другие политические партии будто бы не стремились к власти, спокойно ожидая решений Учредительного собрания. Это по меньшей мере спорно. Остается без ответа другой — более важный вопрос: намерены ли были «ждать» солдаты, крестьяне, рабочие и, с другой стороны, — приверженцы монархии, контрреволюции вообще? Напомним только о корниловском ультиматуме А. Керенскому 26 августа 1917 г. немедленно уйти в отставку[48].

Сталинская пропаганда всячески преувеличивала масштабы насилия и кровопролития вообще в ходе революций и, в частности, при захвате Зимнего дворца. В соответствии с таким социальным заказом историки «разыскивали» вооруженные восстания в прошлом других стран. Как это ни странно, сиюминутные интересы наших оппонентов и в этом случае совпадают со сталинской фальсификацией. На самом деле, и это общеизвестно, «первые месяцы после 25 октября 1917 года» Ленин назвал «победным триумфальным шествием революции»; «победа давалась нам необычайно легко». Утверждение о том, что большевики «свободно выбирали» гражданскую войну, выглядит по меньшей мере нелепо. У них власть, зачем же им война? Эти соображения должны быть учтены при подлинно научной оценке события.

Тезис о «жестокости» распространяется в самых различных вариантах. В 1990—1997-е гг. большая часть прессы отдала дань моде, опубликовав те или иные сведения о казни бывшего российского императора и членов его семьи. Сам этот факт в истории великих революций не был чем-то из ряда вон выходящим. Он без особого труда объясняется условиями гражданской войны. Авторы публикаций забывают, что писать историю много легче, чем ее делать. Поражает сам выбор сюжета. Разве не более важна, в частности, такая тема: ответственность российского двора и церкви за возникновение первой мировой войны (за убийство миллионов людей!), за создание революционной ситуации и развязывание гражданской войны? В теоретическом плане давно установлено, что революции и гражданские войны готовят консерваторы, препятствующие реформам. Считающие себя демократами могли бы обратиться и к таким трагическим страницам народной истории, как Ходынское поле, Кровавое воскресенье, виселицы 1905–1907 гг., расстрел на Лене, войны 1904–1905, 1914–1918 гг. Восстанавливая историю православной церкви, нельзя забывать резко отрицательные суждения о ней, в частности, В. Белинского, Л. Толстого, оценки современных зарубежных историков: церковь как «продажное орудие правительства» (Л. Фишер)[49]. Ее история не была только светлой. Восстанавливая добрую память русского казачества, можно ли сбрасывать со счетов его реакционные традиции?

Нельзя приукрашивать положение предреволюционной России, отрицать политическое и экономическое бесправие неимущих, грабительскую практику хозяев. Так, впрочем, было не только в России. США, например, и в 1929 г. не имели системы пенсионного обеспечения, пособий по безработице. Из всех партий России лишь РКП(б) выдвинула программу, отвечающую интересам большинства населения. Она открывала социалистическую перспективу — благосостояние, свободное развитие каждого человека. Октябрь спас страну от катастрофы, распада на мелкие государства, которые легко стали бы добычей захватчиков. По мнению М. Ферро (Франция), французские революции 1789–1871 гг. не добились того, что осуществил Октябрь: «одновременное свержение старого режима, уничтожение социального и экономического неравенства и установление народного правительства»[50].

Октябрьская революция имела большое международное значение. Она ускорила окончание первой мировой войны, способствовала разрушению трех вековых реакционных империй (Россия, Германия, Австро-Венгрия). Идея социализма приобрела сотни миллионов приверженцев и стала общечеловеческой ценностью. СССР сыграл решающую роль в разгроме фашизма. Так потерпела поражение хищническая и антинародная форма капитализма. Под влиянием социалистических движений произошло реформирование капитализма в развитых странах, усиливалась социальная защищенность малообеспеченных. С крахом сталинизма, рядившегося в коммунистические одежды, не умерла социалистическая идея. Как и любое стремление к лучшей жизни, она отражает реальную действительность. Идеи Октября — социальная справедливость, гражданское достоинство, гуманизм, дух коллективизма, интернационализма — овладели массами и превратились в материальную силу.

Наивно или злонамеренно предложение о парламентском расследовании «Об исторической и правовой оценке насильственного свержения законного правительства демократической Российской республики в октябре 1917 года и о роли в событиях 1917–1918 годов партии большевиков во главе с Лениным В. И.»[51]. Февральская революция возникла стихийно. Это показывает, например, В. Молотов, бывший в то время одним из сотрудников большевистской «Правды». Следуя сталинской традиции (большевики всегда и везде были в авангарде событий!), он пишет: «В Петрограде сидели. Готовили Февральскую революцию». Но уже на следующих страницах читатель узнает, что возникший в ходе революции Петроградский Совет рабочих депутатов начал заседать без участия большевиков, что в первое время их в нем «было мало-мало», что «не только для Ленина день революции был неожиданным, но и для нас, находящихся в Питере»[52].

Обвинители большевизма должны также учесть и другое обстоятельство. Вплоть до 25 октября 1917 г. объективные условия, породившие Февральскую революцию, сохранялись, главным образом, по вине партий, представленных во Временном правительстве. Продолжалась империалистическая война. «Рабочие, крестьяне и средние классы, — пишет Фишер, — ненавидели прогнивший царский режим и боялись его реставрации», «солдатская масса отказывалась воевать». За годы войны царизм мобилизовал 14 млн человек, к концу 1917 г. число одних только убитых достигло 1 700 000. К январю 1917 г. число дезертиров достигло более миллиона. Июльское наступление русской армии в 1917 г. стоило жизни нескольких сот тысяч человек[53]. Читатель должен принять во внимание, что таких бедствий до тех пор человечество еще не знало. Вторая мировая война, гибель десятков миллионов человек были еще впереди.

Не были решены и другие вопросы революции — хлеб, земля. Страна скатывалась к национальной катастрофе. Авторы предложения судить большевиков лишь повторяют подобные попытки лидеров эсеров и меньшевиков. Еще 1 марта 1920 г., отвергая обвинения в том, что «большевики залили страну кровью в гражданской войне», Ленин говорил: «Нашелся бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если б вы действительно начали социальную реформу?» Эсеры и меньшевики, находясь у власти с февраля по октябрь, руководствовались утопичной программой. Они пытались «сговориться с капиталистами», «не обижать капиталистов», да еще в условиях четырехлетней несправедливой войны. «Судьи» должны будут также учесть, что вопрос о мирном или немирном развитии российской революции был в центре внимания большевиков. Первый путь для них был, безусловно, предпочтительным. «20–21 апреля и 3–5 июля, — с тревогой писал Ленин в 1917 г. в статье «Начало бонапартизма», — страна была на волосок от гражданской войны»[54]. 3 сентября в статье «О компромиссах» Ленин предлагал вернуться к «доиюльскому требованию: вся власть Советам, ответственное перед Советами правительство из эсеров и меньшевиков», без участия буржуазных партий. Оно могло бы возникнуть и упрочиться всего в течение нескольких дней «вполне мирно». «Оно могло бы обеспечить с гигантской вероятностью мирное движение вперед всей российской революции… МИРНОЕ ИЗЖИВАНИЕ партийной борьбы внутри Советов»[55].

Пытаясь обосновать тезис о доктринальных истоках сталинизма, ошибочно оценивают политику «военного коммунизма». Выводя ее исключительно из марксизма, преднамеренно сбрасывают со счетов то обстоятельство, что ни одна страна не обошлась бы без чрезвычайных мер в условиях восьмилетней войны, разрухи, распада. Это нельзя не учитывать в предстоящем подлинно научном анализе политики РКП(б) тех лет. Оказывала ли определенное влияние марксистская теория на поведение революционеров? Несомненно. Это прослеживается уже в самом названии принятой большевиками политики «военного коммунизма», хотя она и не имела никакого отношения к коммунизму. Попытка историков партии в былые времена объяснить это название ссылкой на принцип «кто не работает, тот не ест» не убедительна. Разве те, у которых отнимали хлеб, не работали? Термин «военный коммунизм», несомненно, был ошибочным. Очень важно подчеркнуть, что важнейшая составная часть политики, названной «военным коммунизмом», — продовольственная разверстка — была введена не большевиками, а еще прежними российскими властями до октября 1917 г.

Задача науки показать взаимодействие различных тенденций — социалистической теории и революционной практики, революционного нетерпения масс и железной необходимости (разруха, голод и т. п.). Одному из сотрудников Института истории СССР В. П. Дмитренко едва ли это удалось. Не преувеличивает ли он стремление «смять животворные силы аграрной революции», ошибку большевиков, не согласовавших свои действия с эсерами? Не ясно, каких эсеров имеет в виду автор — правых, левых, до или после их восстания. Правда, в конце концов автор сам признает, что чрезвычайные меры были оправданы обстановкой в деревне, взаимоотношениями между народами России, гражданской войной[56]

Весьма характерно, что примитивное государственное хозяйствование, возникшее в стране во время гражданской войны, Л. Троцкий называл не коммунистическим хозяйством, а экономикой осажденной крепости: «Не было у нас социализма и не могло быть». По мнению Фишера, «военный коммунизм» был вызван не марксистской догмой, а крайней нуждой, разорением и войной.

Совершенно неисторично изображать (вслед за Сталиным) большевизм застывшим и единым. В действительности большевизм был живым и в высшей степени динамичным, ему была свойственна постоянная борьба мнений. В ЦК РКП(б) не прекращались дискуссии по поводу Временного правительства и Советов, власти, мира с Германией, общечеловеческой культуры вообще и старых специалистов в армии и народном хозяйстве, в частности, национального вопроса, крестьянства, новой экономической политики, мирового революционного движения и мирного сосуществования, внешней торговли и концессий. В центре внимания было и соотношение ненасильственных и насильственных методов деятельности в стране и во вне ее. Определенные представители большевизма, несомненно, отличались экстремизмом. Таковы Сталин и его группа. В деятельности ЦК РКП(б), например, в период борьбы с массовым голодом были вынужденные чрезвычайной обстановкой, репрессивные акции[57]. Можно ли, однако, на этом основании считать большевиков экстремистами? Можно ли, как это сделал 22 апреля 1993 г. в выступлении по российскому телевидению сотрудник РАН Ю. Борисов, утверждать, что, стремясь «модернизировать» Россию, Ленин был «беспощадным» и считал «все средства хорошими»? Общие моральные принципы большевизма Ленин выразил так: «в нашем идеале нет места насилию над людьми; слишком дорога для нас цена крови наших рабочих и солдат; мы пойдем на тяжелую дань, лишь бы сохранить жизнь рабочих и крестьян»[58]. И в этом свете оказывается несостоятельным стремление затушевать различие в политических позициях Маркса — Ленина и Сталина.

Требовать применительно к условиям России 1914–1922 гг., соблюдения безупречного принципа «не убий!» едва ли позволительно. Даже спустя семь десятилетий не удалось еще построить мир без насилия. И в нынешнее сравнительно благополучное время по-прежнему добро и право вынуждено подчас защищаться с оружием в руках. Не имеет никакой основы отождествление террора 1918–1922 гг. и преступлений Сталина. Одно дело — открытое столкновение двух вооруженных сторон в экстремальной обстановке войны и интервенции, другое — тайное убийство миллионов людей, обманутых, невиновных, безоружных, как правило, не оказывавших даже сопротивления. Ныне растет число тех, кто бездоказательно ставит на одну доску революцию и контрреволюцию, преступления, авторитаризм, империалистические войны, невежество, бездуховность, голод, эпидемии. Ученые должны остановить этот процесс. Огульное порицание всего и вся весьма далеко от здравого смысла. Разумеется, отрезвление рано или поздно наступит, но какую цену заплатят за это обманутые экстремистами люди?

Руководствуясь конъюнктурными соображениями, новые критики подчас игнорируют Ленина, перекидывая мост непосредственно от Сталина к Марксу. «Сталинизм есть плата за экономический утопизм марксизма», утверждает один из них. Допустим, на минуту, что такой «утопизм» был. Но после Маркса был Ленин с его нэпом, его требованием поставить на первое место именно экономический интерес, «соразмерять заработок с общими итогами выработки продукта», «с общими итогами работы фабрики». Разве не Ленин, осуждая идеологизирование экономики, коммунистическое чванство, решительно призывал уже весной 1918 г. «перенять все ценное из завоеваний науки и техники»; отвергал «левое ребячество» в экономике: «мы больше нанационализировали, на-конфисковали, набили, наломали, чем успели подсчитать». «Задачи социалистического строительства требуют упорной продолжительной работы и соответственных знаний… Едва ли и ближайшее будущее поколение, более развитое, сделает полный переход к социализму»[59], — подчеркивал Ленин.

Приписывая ему авантюризм, оппоненты цитируют обычно речь на 3-м Всероссийском съезде комсомола. Действительно, он говорил, что его слушатели через 10–20 лет будут жить в коммунистическом обществе. Но в тексте этой же речи читатель может встретить отождествление «коммунистического порядка» с «жизнью без помещиков и капиталистов»[60]. Ленин, несомненно, имел в виду самую начальную стадию этого общества, определяя ее наступление лишь с точностью до 10 лет. Можно ли вообще полагать, что в этой речи перед молодежью Ленин стремился теоретически обосновать конкретные сроки перехода, можно ли судить о развитии ленинской мысли по одной его популярной работе?

Критики обходят молчанием теоретическую и практическую деятельность Ленина. Ссылаясь на то, что появление термина «марксизм-ленинизм» в какой-то мере связано с именем Сталина, некоторые авторы отвергают этот термин. Однако такие соображения формальны. Без вклада Ленина в развитие марксизма это учение не было бы тем, чем оно стало в XX в. Нельзя не учитывать также, что в мире есть люди, не без оснований относящие себя к марксистам, но не принимающие Ленина. Достаточно отметить, что многие государства — члены ООН считают себя социалистическими. В соответствии с духом учения Ленин отверг некоторые его положения, как и левацкие его истолкования. Таковы новая трактовка социалистической революции в одной стране, политический и нравственный подвиг Брестского мира, призыв к «практицизму и деловитости», кооперированию населения уже в марте — апреле 1918 г.[61], стремление перевести революцию на мирный путь, осуждение принципа «любой ценой», возрождение идей Манифеста Коммунистической партии о соглашениях коммунистов со всеми демократическими партиями и организациями. Достаточно вспомнить в этой связи знаменитую «Детскую болезнь «левизны» в коммунизме».

Не выдерживают критики обвинения Маркса и Ленина в сектантстве. Они будто бы стремились создать новое общество, опираясь на интеллектуальный потенциал лишь самых обездоленных слоев населения. Но напомним, в частности, критику Лениным тезиса о так называемой пролетарской культуре, его постоянные призывы овладеть культурой общечеловеческой: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество»[62]. Подчеркивают, что в большевистской партии образованные люди составляли ничтожное меньшинство. Игнорируют при этом, что значительное число интеллигенции пошло за большевиками, в частности, большая часть русских офицеров лояльно служила революции в рядах Красной Армии, что существенно способствовало ее победе. Оппоненты тенденциозно вкладывают в уста классиков известные слова из песни о разрушении «до основания» старого мира, оправдывая тем самым преступления сталинизма. По существу так же поступают они и с теорией Маркса — Ленина, подгоняя ее под преступную практику Сталина, в частности, его действия против интеллигенции.

Искажают ленинские положения о нравственности. Да, у Ленина были выражения о подчинении морали «интересам классовой борьбы пролетариата», но он не сужал эти интересы. Он полагал, что коммунистическая нравственность «объединяет трудящихся против всякой эксплуатации». Он отрицал всякую нравственность, «взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия»[63]. Критики строят свои рассуждения не на всестороннем анализе источника, а на манипулировании вырванными из контекста некоторыми, недостаточно корректно сформулированными выражениями. Сообщают о защите Лениным закона, запрещавшего рабочим и служащим советских хозяйств (то есть государственных хозяйств) иметь собственных животных и огороды. При этом умышленно опускают из текста слово «советских», вместо животных упоминаются куры. При цитировании умалчивается выраженная в ленинском «Ответе на записки» готовность Советского правительства сделать исключения из этого закона. Игнорируются многократные предупреждения Ленина об исключительно добровольном, «без малейшего принуждения» переходе к общественной обработке земли. Для всесторонней оценки ленинского отношения к трудящимся наши оппоненты могли бы также обратиться и к другим работам. В одной из них практической задачей союзов молодежи Ленин считал как раз «работу на подгородных огородах», «для того, чтобы спастись от голода, надо развить огороды», подчеркивал он[64].

Все сказанное не означает, что главным создателем режима — Сталиным и его группой не были использованы различные объективные факторы, в том числе и связанные с национальной спецификой или доктриной. Формируя культ личности, они, несомненно, опирались на царистские и религиозные традиции народов России, общую невысокую культуру большей части населения. Сталин и его окружение, используя недостаточную разработанность программы революционных преобразований, формировали собственное примитивное представление о социализме. При этом они, разумеется, учитывали неразвитое социалистическое сознание не только трудящихся, но и большинства членов самой большевистской партии. Партия была сильно ослаблена: во время гражданской войны она потеряла многих кадровых революционеров. Ее руководитель Ленин как теоретик и политик был на несколько голов выше других лидеров партии. Исключительной была его роль в формировании программы и тактики партии. Не только в России, но и во всемирном рабочем движении никто не мог сравниться с Лениным. В этом была и сила, и слабость РКП(б). С уходом Ленина никто не мог его заменить. Начавшаяся еще при Ленине внутрипартийная борьба после его смерти резко обострилась.

При этом было бы ошибочным абсолютизировать роль Ленина, представлять его, как делал Сталин, в виде некоего «единоличного властителя», воля которого будто бы определила все послеоктябрьское развитие страны. И эта фальсификация используется нынешними противниками социалистической идеи. Они возлагают на Ленина ответственность за все происшедшее после Октября. Отнюдь не считая деятельность Ленина сплошь безупречной, мы не можем забыть, что он, естественно, был просто не в состоянии охватить все. К тому же большую часть времени в 1917–1924 гг. он болел. Чтобы отстоять свою точку зрения, ему приходилось иногда идти против большинства членов Центрального комитета, допускать компромиссы. Иными словами, в том или ином решении, подписанном Лениным, далеко не всегда выражено его личное мнение. Не говоря уже о том, что многое искажалось исполнителями. Как показал Ю. Буранов, даже знаменитое завещание Ленина — Письмо съезду — было «отредактировано» Сталиным.

В период революции роль политических партий и их лидеров, естественно, возрастает. В конкретных же условиях России (военно-политический разгром всех оппозиционных партий, однопартийная система власти) эта роль увеличивалась многократно. В развернувшемся соперничестве в партии и стране победили, по словам Мао Цзэдуна, необразованные образованных. Необходимо добавить к этому, что переворот Сталина означал также победу безнравственности и произвола над моралью и правом. В отличие от своих соперников Сталин не был отягощен какими-либо нормами поведения. Это был «горец, не тронутый Европой» (Фишер). Сильнейшим его оружием была крайняя неразборчивость в средствах. Нельзя принять суждение: Сталина «двигала наверх старая гвардия», «одна шайка» (В. Пикуль)[65]. «Успех «вождя» в большей мере объясняется именно тем, что ему удалось сначала расколоть руководство РКП(б), а потом уничтожить его.

Не отрицая определенного значения того или иного реального фактора развития 20-х гг., на первое место в ряду обстоятельств, способствовавших формированию сталинизма, необходимо поставить личность Сталина. «Вождь» не был создан системой, как полагают некоторые авторы, хотя бы потому, что самой системы еще не было. Этим и воспользовался Сталин, хорошо разбираясь в обстановке внутри партии и страны. Для самодержавных намерений он успешно использовал свою работу в Рабоче-крестьянской инспекции, Наркомнаце, Секретариате ЦК. В корыстных целях Сталин использовал и внешнеполитическую ситуацию. «Капиталистическое окружение» СССР он и его группа представляли как однозначно враждебное. Одним из главных тезисов сталинской пропаганды было утверждение о постоянно усиливающейся антисоветской агрессивности империализма. Так пытались оправдать усиление централизации, массовые репрессии, резкое падение жизненного уровня. Эта мысль красной нитью прошла, например, через «Сто сорок бесед с Молотовым» вопреки желанию бывшего «второго лица» в государстве и записавшего их литератора.

3

Отвергая тезис о порочной личности Сталина как главном источнике контрреволюционного «великого перелома», представители обоих антимарксистских направлений обращаются к положению о «естественно-историческом развитии». Над ними довлеет сталинистская вульгаризация марксистского представления о роли экономического фактора в развитии человечества. Однако по Марксу и Ленину, этот фактор был определяющим лишь в конечном счете. В отдельные периоды истории, в отдельных странах могут играть такую роль не только объективные, но и субъективные факторы, в том числе и личность.

Эта позиция изложена в известном письме Ф. Энгельса Й. Блоху 21 сентября 1890 г. «Согласно материалистическому пониманию истории, в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу. Экономическое положение, это — базис, но на ход исторической борьбы также оказывают влияние и во многих случаях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее результаты — государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т. п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм. Существует взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое движение как необходимое в конечном счете прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество случайностей (то есть вещей и событий, внутренняя связь которых настолько отдалена или настолько трудно доказуема, что мы можем пренебречь ею, считать, что ее не существует). В противном случае применять теорию к любому историческому периоду было бы легче, чем решать простое уравнение первой степени». И далее. «Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии».

К критике этого заблуждения неоднократно обращался и Ленин. Так, в книге «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» он отмечал, что великий научный подвиг Маркса и Энгельса состоит в том, что они «были первыми социалистами, выдвинувшими вопрос о необходимости анализа не одной экономической, а всех сторон общественной жизни». Обосновывая несостоятельность лозунга бойкота III Государственной думы, Ленин подчеркивал: «Марксизм отличается от всех других социалистических теорий замечательным соединением полной научной трезвости в анализе объективного положения вещей и объективного хода эволюции с самым решительным признанием значения революционной энергии, революционного творчества, революционной инициативы масс, — а также, конечно, отдельных личностей, групп, организаций, партий, умеющих нащупать и реализовать связь с теми или иными классами»[66].

Личные свойства главного создателя сталинизма не могли не оставить и действительно оставили глубокий след. Нельзя разделить мнение о «сложной, далеко не однозначной фигуре». Сталин — это достаточно цельная натура. Примерно последние 30 лет своей жизни он последовательно проводил курс на захват и упрочение личной власти, ни во что не ставя интересы советского народа и мирового сообщества. Он не обладал большим и изощренным государственным умом и даже мудростью, как пытаются представить. У него нельзя отнять исключительную хитрость, понимание текущего политического момента. Однако едва ли он обладал способностью предвидения, без чего немыслим современный руководитель столь высокого ранга. Признавая лишь собственное мнение, собственный опыт, он заранее обрекал руководимую страну на бедствия.

Вопреки утверждениям пропаганды, «вождь» не внес ничего нового в марксистско-ленинскую теорию. Он никогда не был ее классиком, войдя в историю как фальсификатор этого учения. Его опусы в какой-то мере отражают марксизм-ленинизм. Однако они изобилуют заблуждениями и прямыми искажениями. Многое из того, что приписывается Сталину, фактически является плагиатом. Созданная Сталиным командно-репрессивная система не только безнравственна, антигуманна, но и антиинтеллектуальна, нерациональна. Многие решения и деяния «вождя» и его группы были лишены здравого смысла. Таковы возвращение крестьянства в крепостное состояние, широкое применение крайне нерентабельного принудительного труда. При окостенелом складе ума Сталину не дано было понять, что развитие человечества нельзя повернуть вспять.

Некоторые историки и мемуаристы стремятся найти в названной системе нечто положительное. Однако для обеспечения порядка, воспитания ответственности, сосредоточения сил нации во имя достижения определенных целей совсем не обязательна такая система. Зачем расстреливать руководителей города для того, чтобы очистить от снега зимнюю Москву, как советует ныне В.Бережков? Нужна ли третья мировая война для стимулирования нового технического прогресса? Широко известно, между тем, что в чрезвычайных условиях «великой депрессии» 1929–1933 и войны 1939–1945 гг. Рузвельту удалось осуществить несколько крупнейших программ, например, освоение бассейна реки Теннесси, создание атомной бомбы, не устанавливая в стране жестокой личной диктатуры. При этом он отнюдь не ввергал свой народ в страшные бедствия.

Многие просчеты Сталина не связаны с его неспособностью к долгосрочным прогнозам. В этом случае просчеты, может быть, были бы простительны: не каждый рождается гением. Таково насаждение Сталиным монополий во всех отраслях жизни общества. Однако их гибельность была понятна еще Ленину, монополия ведет к застою и загниванию, поскольку она исключает инициативу и состязательность. Это было доступно современникам Сталина — тому же Рузвельту, осуществившему дальнейшее развитие антитрестовских законов; Гитлеру, сохранившему в Германии все виды собственности. Ограниченностью ума Сталина необходимо объяснить и его враждебность к реформам. Ему были свойственны преклонение перед количеством тонн, кубометров, гигантомания. Создание промышленности за счет разрушения сельского хозяйства было абсурдным. «Валовое мышление вождя» проявилось в конце 30-х гг. в отчетном докладе ЦК ВКП(б) XVIII съезду партии[67], в речи на собрании избирателей 9 февраля 1946 г. дальнейшее развитие страны он связывал в первую очередь с количественным ростом базовых отраслей. «Великая программа вождя» превышена в десять и более раз. СССР в 1988 г. добыл 624 млн. т нефти, США — лишь 455. Однако отставание от этой страны в экономическом отношении не было преодолено. В основе другой нелепости — при самом крупном производстве металла в мире СССР завозил в большом объеме трубы и прокат — лежит тот же сталинский подход. Неразумной была налоговая политика правительства Сталина-Молотова. Известно как, в последние годы вследствие такой политики была уничтожена большая часть садов, большая часть крупного рогатого скота. Крестьяне и жители пригородов вынуждены были переходить к разведению коз, названных в народе «сталинскими коровами»[68].

Человек, считавший себя мастером материалистической диалектики, не мог понять, что при таких подходах количество не перейдет в качество. Он не заметил приближения научно-технической и технологической революций, недооценил способностей капитализма приспособиться к новым условиям, не понял укоренения государственно-монополистического капитализма во всех развитых странах, бурного роста их производительных сил. Преемники Сталина не были дальновиднее его. До последних лет в СССР интенсификация ассоциировалась с тейлоровской системой и, вопреки Ленину, отвергалась. Производными от экстенсивного метода являются и известные принципы «любой ценой», «чем дороже, тем лучше», жизнь за счет наследства, оставленного нам предками. В 1976–1984 гг. от экспорта энергоносителей было получено 176 млрд инвалютных рублей.

В значительной степени вследствие воинствующего провинциализма Сталина и его группы, сектантского склада их ума возникли антимарксистское противопоставление классового, национального общечеловеческому; отрицание экономических законов, свойственных всем социально-экономическим формациям; пренебрежение признанными во всем мире моралью и правом; безнравственная система знаний о прошлом; закрытый характер советского общества и отставание его по многим основным показателям современной цивилизации; угроза скатывания на периферию мирового развития. Провинциализм — понятие не географическое, а социальное. Иные жители столиц более провинциальны, чем население окраин. Такой образ мышления отличается не только отсталостью, простоватостью, наивностью, но и подражательством, скованностью, ограниченностью и узостью взглядов. Боязнь показаться провинциалом — также проявление провинциализма. Сектантство — явление, обусловленное ограниченностью не только в политическом, но и интеллектуальном смысле этого слова.

Все это предопределило неудачи не только в народном хозяйстве, но и во внешней политике СССР. Сталин и его окружение упорно следовали стереотипам, ошибочность которых была очевидна многим современникам. «Я возражаю против этой упрощенной классификации человечества на бедных и богатых»; «большой корабль — человечество, а не класс», сказал Сталину один из крупнейших деятелей культуры Г. Уэллс (Англия) во время их беседы в 1934 г.[69] Октябрь и последующее развитие СССР многому научили буржуа. Сталин и его советники не заметили этого. В мире все более усиливалась поляризация сил, миролюбивых демократических, с одной стороны, милитаристских фашистских, — с другой. Возникла объективная возможность и крайняя необходимость Народного фронта. Сталин не заметил и этого. Оказался недостаточным и авторитетный анализ мирового развития, осуществленный VII конгрессом Коминтерна (1935). Сталин пошел на соглашение с фашистской Германией, тщетно пытаясь предотвратить агрессию лишь против СССР, тогда как основную тенденцию в дальнейшем развитии капиталистического мира определяли не агрессивные фракции буржуазии, а миролюбивые, демократические.

Одномерное мышление Сталина и его советников обусловило их практику и в военном деле. У Ленина и некоторых его современников созревал вывод о том, что в новых условиях война как средство политики становится недопустимой, немыслимой. Сталину же не дано было понять это. В его сознании ничего не изменилось и после второй мировой войны. Как известно, она означала в первую очередь провал попыток партии Гитлера добиться своих целей военными средствами. Не изменило убеждений Сталина и появление принципиально нового оружия. И после всего этого «вождь» и его преемники пытались использовать во внешней политике военное давление, например, во время берлинского кризиса 1948 г., и даже военные средства (в ГДР, Венгрии, ЧССР, Афганистане). Экстенсивный принцип был распространен и на армию. Длительное время в СССР считали: чем она больше, тем сильнее. Это втянуло СССР в безрассудную гонку вооружений. Выходец из непосредственного окружения Сталина Хрущев, став во главе партии и государства, восстановил ленинский курс мирного существования, но его политика не была последовательной.

В современной обществоведческой, мемуарной, публицистической литературе и беллетристике прослеживается любопытная тенденция. Самые различные авторы от Кагановича и Молотова до Гроссмана и Солженицына стремятся нивелировать всех действительных и мнимых преемников Маркса, в первую очередь, Ленина и Сталина. Не подтверждает ли это прямо или косвенно уже отмеченный нами вывод об исключительной роли лидеров как в Октябрьской революции, так и в контрреволюционном перевороте на рубеже 20—30-х гг. Элементарные требования логики обязывают того, кто признал исключительную роль Ленина в Октябрьском перевороте, признать и аналогичное исключительное, хотя и с противоположным знаком влияние ухода Ленина сначала из руководства партией, а потом и из жизни. Эти же требования распространяются и на оценку роли Сталина.

Имеющиеся источники позволяют сделать вывод о крайне противоположных политических и просто человеческих качествах Ленина и Сталина. Бердяев, не принимавший марксизма, подчеркивал в 1937 г.: Ленин не был диктатором, Сталин же — «вождь-диктатор в современном, фашистском смысле»[70]. Фишер полагает, что Ленин «не хотел загонять в рай дубиной», он выступал против принуждения в создании нового общества, что в послеленинские годы это требование было отброшено. «При убийственном режиме Сталина» и после его смерти советские люди жили «в постоянной атмосфере принудительности и давления». Эта жизнь «неисчислимыми миллионами световых лет» отделена от принципов, изложенных в ленинском труде «Государство и революция»[71]. В условиях СССР, изолированного от мира на протяжении десятилетий, при полном разрушении былых социальных структур, жесточайшем терроре, систематическом устранении из общественной жизни народа, — личность, наделенная неограниченной властью, несомненно, играла исключительную роль. Некоторые историки тщетно стремятся нарисовать идиллическую картинку торжества ленинских принципов коллективного руководства страной накануне и в ходе войны. Мемуаристы же показали предельно четко: у Сталина не было соратников, были статисты, в лучшем случае — советники.

Какова социальная база сталинизма? Нельзя принять старую официальную точку зрения, согласно которой он опирался на рабочих и крестьян. Он держался исключительно благодаря обману и насилию. Даже по мнению Молотова, положение рабочих и крестьян было весьма тяжелым. Прямо или косвенно он признал, что в стране было постоянно чрезвычайное положение. В какой-то мере можно признать, что сталинизм был выразителем интересов разношерстных элементов города и деревни из бывших обездоленных, униженных. Своими репрессиями он обеспечивал их «движение вверх по карьерной лестнице». На самом деле подлинные революционеры были заменены в основном людьми, думающими лишь о собственной выгоде. Среди них были и деклассированные.

Однако нельзя полагать, что одни булгаковские шариковы решали проблему. Вот что писал Сталину в 1939 г. Ф. Раскольников: «В судорожных попытках опоры вы… создаете одну за другой привилегированные группы, осыпаете их милостями, кормите подачками…» По мнению Троцкого, власть Сталина представляла собой современную форму цезаризма, он стоял наверху самого грандиозного из всех аппаратов. Об этом аппарате пишет Фишер: «иерархия чванных, жадных до роскоши чиновников-карьеристов, которые в течение десятилетий жертвовали принципами ради власти и оправдывали самые бесчеловечные средства стремлением к поставленным целям, сформулированным ими самими и мало похожими на то, о чем думали Маркс, Энгельс и Ленин»[72]. Насколько позволяют судить доступные источники, «номенклатура» была главной опорой сталинизма. Последующее развитие подтвердило и верность наблюдений Раскольникова. На самом деле в сохранении и укреплении сталинизма были заинтересованы также облагодетельствованные слои населения — в промышленности, сельском хозяйстве, науке, культуре. Нельзя принять мысль Троцкого о «верности» Сталина аппарату. С помощью непрерывных хитроумных передвижений, карательных и других мер деспот охранял не верность чиновничеству, а независимость от него. В своем завтрашнем дне никогда не были уверены даже самые приближенные к «вождю» лица.

Касаясь истоков и сущности сталинизма, ряд авторов прибегают к различным историческим параллелям. Несомненно, сталинизм в какой-то мере повторяет некоторые черты цезаризма, бонапартизма. По мнению А. Гуревича, лидер революции и диктатор, утверждающийся после ее победы, несовместимы в рамках одной личности. Робеспьера сменяет Наполеон, Ленина — Сталин. Но вырастает ли деспотия с неизбежностью из каждой революции? Достаточно ли корректно отождествление Сталина с Наполеоном? Наполеон сохранил главные завоевания революции, Сталин — уничтожил их. Также несостоятелен тезис Троцкого о «сталинском термидоре». Термидорианский переворот во Франции был направлен не против революционного класса, а лишь против дальнейшей радикализации революции. Он не только не тронул основные ее приобретения, но и закрепил их в интересах буржуазии и крестьянства. Сталинизм же означал перерождение диктатуры пролетариата в личную диктатуру, тиранию. Широко распространен также старый образ «революция пожирает своих детей». Но к сталинизму он не применим. Вождизм был не продолжением революции, а ее отрицанием. В данном случае детей революции пожрала контрреволюция. В основе этих заблуждений, как правило, лежит ложное представление о Сталине как коммунисте.

II. Сталинизм и освещение истории

Сформированная Сталиным, его окружением и преемниками система освещения отечественной и всемирной истории не сошла со сцены вместе с ними. И это препятствует полному и объективному исследованию прошлого, успешному использованию советским обществом знаний в решении сегодняшних и завтрашних проблем. Эта система охватывает не только научную, мемуарную, популярную литературу. Она включает толкование истории в художественной литературе, искусстве, прессе, радио, телевидении; преподавание истории в начальной, средней, высшей школе. Перестройка этой системы не может быть сведена лишь к слому организационной основы, пересмотру тех или иных конкретно-исторических взглядов. Это — не самое главное. Труднее и важнее освободить освещение прошлого от методологических влияний сталинизма, который низвел историческую науку до положения служанки односторонней политики, лишил права быть учительницей жизни. К сожалению, ведущие советские историки пытаются обойти это молчанием[73]. Выросшие при Сталине и определявшие состояние науки в последующие десятилетия многие из них сохраняют свое влияние в среде ученых. Лишь отдельные члены АН, например, Самсонов, констатировали «жалкое состояние» исторической науки»[74].

Мы уже отмечали: каждое новое поколение должно по-новому писать свою историю. Во всяком случае современная ситуация не может быть объяснена интересами молодых. Она может быть сопоставлена с положением исторической науки в Германии после разгрома фашизма. Ученым ФРГ, вооруженным не самой «передовой» методологией, удалось рассчитаться с историческим наследием Гитлера и стоявшей за его спиной элиты и отмежеваться от их преступлений. Это послужило одним из условий успешного развития ФРГ[75].

Многие же историки либо не научились еще произносить слово «Сталин» без священного трепета, либо просто выжидают. Провозглашенная сверху перестройка застала их врасплох, у них нет необходимых заделов, и суть этого не столько в недостатке источников, сколько в страхе перед новым указующим перстом и низкой методологической культуре. Раздаются голоса: мы не имеем права судить прошлое и должны ограничиться только тем, чтобы понимать его. Но разве можно понимать не оценивая? Не предлагают ли нам старый вариант: наука и нравственность сами по себе? Новому прочтению подлежит все созданное советскими историками. Известен ли ныне какой-либо их труд, который можно было бы переиздать без переработки. Активизация методологической работы стала ныне велением времени.

Тенденциозное освещение истории занимало очень значительное место в формировании и укреплении сталинизма. Преодоление его последствий немыслимо без критики старых принципов освещения прошлого. Честная историография — важное условие воспитания творчески мыслящего человека. Новое политическое мышление не проложит себе дорогу на мировой арене, не опираясь на правду истории.

1

Проблема «сталинизм и освещение истории» впервые была поставлена в работах Троцкого и Раскольникова, опубликованных за рубежом[76]. Первая из аналогичных работ, вышедших в СССР, принадлежит перу А. Панкратовой, главного редактора журнала «Вопросы истории», члена ЦК КПСС. В ее выступлении на XX съезде партии отмечалось сильное отставание исследования истории, особенно советского общества. Путь КПСС, по мнению автора, изображают как некое триумфальное шествие, все недостатки объясняют действиями «врагов народа». С полным основанием Панкратова отвергла решение научных вопросов «приказами и голосованием»[77]. К этому выступлению примыкает доклад заместителя главного редактора журнала Э. Бурджалова о состоянии науки и работе журнала на встрече с читателями 19–20 июня 1956 г. Автор подверг критике некоторые положения «Краткого курса истории ВКП(б)», брошюру Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», вскрыл несостоятельность ряда сталинских взглядов на историю. Однако уже в 1957 г. начались грубые нападки на прогрессивных представителей науки. Расправу над редколлегией журнала вершили М. Суслов, П. Поспелов и другие последователи Сталина[78] .

Тем не менее сталинистам не удалось сразу пресечь линию XX съезда. Об этом свидетельствуют, в частности, материалы Всесоюзного совещания историков, проходившего в декабре 1962 г. в Москве. В докладе Б. Пономарева на совещании «отрицательные последствия культа личности для исторической науки» сведены к умалению роли Ленина, масс и партии, превознесению роли Сталина; распространению немарксистского подхода к изучению исторического процесса; администрированию, недобросовестной критике в научных коллективах[79].

В выступлениях ученых из АН и вузов были приведены проявления культа в освещении прошлого. М. Нечкина с полным основанием подчеркивала, что «тяжелым наследием… остался глубокий разрыв между историком и методологией его науки». В. Хвостов осуждал «разрыв в работе историков, с одной стороны, экономистов, философов, юристов, социологов — с другой», слабую философскую подготовку историков. Многие отмечали «разрыв между вузами и академическими институтами», «совершенно недостаточную координацию научной работы». Отмечалось, что часть ученых годами «попусту тратят народные деньги». И. Минц говорил о «многом застарелом в организации науки». Другие показали, что в ряды историков попало немало случайных лиц, в первую очередь, из числа не справившихся с партийной или советской должностью. Была осуждена дискриминация вузовских специалистов по всеобщей истории, внесено предложение об издании популярного исторического журнала.

Так же как XX съезд не вскрыл истоков и сущности сталинизма, совещание далеко не полностью показало его влияние на освещение истории. Тон совещанию задавали те историки и обществоведы, которые уцелели в 30-е — начале 50-х гг. и вместе со Сталиным и его приближенными ответственны за состояние науки и популяризацию знаний о прошлом. Среди них — Пономарев, Поспелов, Минц. Характерно, что никто из этой группы не признал своей личной вины. «Скажите хотя бы два слова о своих ошибках», — говорил, обращаясь к ним, А. Л. Сидоров, один из видных ученых.

Совещанию не удалось объективно оценить «четвертого классика» марксизма-ленинизма. Так, Бурджалов требовал безоговорочно развенчать «верного ленинца» с его «теоретическим наследием», «освободить от сталинских установок» трактовку различных событий. В то же время Пономарев отмечал «заслуги Сталина перед партией»: «Историки, со своей стороны, не могут отрицать определенных положительных действий Сталина и в исторической науке, в частности, в разработке некоторых проблем происхождения и сущности нации, в отстаивании в первые годы после смерти Ленина правильных взглядов на некоторые вопросы истории большевизма против троцкистских наскоков». Характерно, что слова о мнимых заслугах Сталина в разработке теории нации в издании доклада 1964 г. были опущены[80]. «В школьные и вузовские учебники внесено еще недостаточно материала, содействующего преодолению ошибочных представлений о роли личности в истории вообще и культа личности Сталина», — говорил Пономарев. Эти слова свидетельствуют о нежелании или неспособности вернуться к науке; вместо коренной перестройки учебников, глубоко пораженных сталинизмом, — внесение некоего «материала».

Теоретическая слабость или политическая робость проявились и в докладе, и во многих выступлениях. Так, Пономарев призывал создавать в науке «школы и направления», не пояснив, однако, что это такое. Трудно представить себе, что он имел в виду множественность мнений. Фактически же она существовала и ныне существует. Это — научное и сталинистское направления и немалое число промежуточных позиций. Сомнителен тезис докладчика о «различии между исторически прогрессивными результатами войны и реакционными целями, которые ставил царизм». Не приукрашенный ли это вариант апологии внешней политики царизма? Далее, как можно «сочетать» освещение «огромнейшей роли» Кутузова с показом «величайшего всенародного подъема и роли народных масс России» в Отечественной войне 1812 г.? В этом проявляются, по крайней мере, злоупотребления суффиксами «ейш», «айш», обязательными для сталинистской пропаганды. Касаясь мемуарной литературы, докладчик, в первую очередь, сосредоточил внимание на «очень увлекательном» ее характере. Затем потребовал «максимальной проверки фактов и данных». Но память мемуариста часто бывает единственным источником (чем и ценны мемуары) и вследствие этого «проверить» воспоминания просто невозможно. Почему-то автор призывал мемуаристов не «писать о себе». Лишь мимоходом он упоминает источниковую ценность мемуарной литературы.

Материалы совещания были пронизаны призывами бороться «против буржуазных фальсификаторов истории СССР». Некоторые участники, например, М. Ким, верно осуждали «верхоглядство» в этой области. Однако они не раскрыли правду до конца. Многие критики зарубежной историографии вообще не знают ее. Кроме того, Ким и его коллеги не сказали, что отечественные фальсификаторы истории СССР не уступают зарубежным. Основной доклад содержал старые требования о «решительном отпоре» буржуазной историографии, которая будто бы тождественна «антикоммунистической пропаганде» и «полностью стоит вне науки». Одну из главных задач истории — изучение уроков прошлого, выработку политических и иных рекомендаций на этой основе — совещание фактически обошло молчанием.

Большинству докладов и выступлений было свойственно стремление сгладить острые углы. Не имевшие пределов искажения истории назывались «субъективизмом». Грубейшие просчеты Сталина и его советников в оборонном строительстве в должностном выступлении генерала Епишева назывались «ошибками». Когда речь должна была идти о губительном влиянии сталинизма, А. Манфред говорил лишь об «отпечатке культа Сталина» на историографии. Хвостов, отмечая начетничество, сведение работы над источником к подборке иллюстраций, подтверждающих то или иное высказывание Сталина, не сказал, однако, что при такой практике фактически ничего не оставалось от подлинной науки. «Антинаучные и антимарксистские методы» часто лишь отмечались без их глубокого анализа. Некоторые эпизоды совещания имеют прямое отношение к нравственности. Так, основной докладчик, напомнив, какие богатые у нас архивы, выразил сожаление в связи с недостаточным их использованием в науке и обвинил историков в «боязни» самостоятельного поиска. Однако он ни слова не сказал о недоступности архивных материалов. И хотя выступавшие отмечали это, в заключительном слове автор ложно утверждал: «Сейчас архивные фонды широко открыты».

Вызывают сомнение некоторые суждения, высказанные на совещании. «Началось все с письма Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма», — утверждали Б. Пономарев, Е. Городецкий и другие, имея в виду искажение Сталиным истории партии, истории вообще. Всего скорее, этим письмом был завершен определенный период в развитии науки. Авторитарные же тенденции начались много раньше. В названном письме они впервые выражены открыто и грубо, в качестве своеобразной политической программы Сталина и его группы. Дело в том, что еще в 1923 г. Г. Зиновьев, Л. Каменев, И. Сталин предписали историкам партии пути и цели их исследований. В следующем году первый том капитального труда В. Невского по истории партии был строжайше запрещен вследствие того, что автор не подчинился требованиям этого «триумвирата»[81]. К искажениям истории Сталин и его попутчики широко прибегали во внутрипартийных дискуссиях 1923–1924 гг. Об этом свидетельствует упоминавшаяся работа Троцкого «Сталинская школа фальсификаций (Поправки и дополнения к литературе эпигонов)», изданная в Берлине в 1932 г. В ней опровергались сталинские оценки позиций Троцкого в период от Февраля к Октябрю, во время восстания, Брестского мира и дискуссии о профсоюзах, по поводу военной работы Троцкого, его деятельности в Коминтерне, его отношения к крестьянству, молодежи, хозяйственной политике партии и др. В книге раскрыты приемы искажения: фальшиво подобранные цитаты, запрет публикации и сожжение документов.

Рекомендации совещания в условиях реанимации сталинизма, несомненно, нанесли новый ущерб науке. Таково требование Пономарева «сконцентрировать усилия основной части научных работников на коллективном решении теоретически и политически наиболее важных проблем исторической науки». Докладчик всячески подчеркивал «плодотворность и перспективность коллективных форм работы». Этот призыв не был встречен с восторгом. Л. Черепнин с полным основанием назвал коллективные труды «наихудшим типом организации работы»: «Над каждым томом работает более десятка авторов, причем каждый из них пишет иногда одну главу, а то и параграф, а над ними имеются еще две надстройки в виде, во-первых, просто редакции и, во-вторых, главной редакции. При этом каждый автор очень мало втянут в общий теоретический замысел». И хотя Пономарев оговорился, что такие работы не должны исключать индивидуальные, сам он недвусмысленно отдавал предпочтение коллективным. К сожалению, эти «формы» в СССР пустили корни. Истекшая треть века показала, чем это обернулось для общества.

Совещание объявило науку уже благополучно «освобожденной от сковывающих догм культа личности». Минц доложил о ликвидации последствий культа, а Хвостов — о достижениях в изучении рабочего движения, международных отношений, второй мировой войны. В духе отвергнутого еще Лениным чванства был выдержан основной доклад. Пономарев поставил задачу — «во всех областях исторического знания иметь ученых такого масштаба, которые задавали бы тон в мировой науке», поскольку мы — «великая социалистическая держава», которая идет «во главе культурного развития человечества». В сугубо старом стиле Ким выступил за изъятие из пользования книг, содержащих ошибки, ссылаясь на то, что у нас есть «разные читатели — подготовленные и неподготовленные». Поспелов выступил против Бурджалова уже на самом совещании. Все это таило в себе опасность полного восстановления сталинизма в историографии. Бурджалов предвидел это, хотя и оценивал перспективы оптимистически: «XX съезд КПСС разбудил нашу критическую мысль, и ее теперь не заглушить. С зигзагами и отступлениями, но советская историческая наука идет вперед».

Большинство конструктивных рекомендаций совещания остались благими пожеланиями. В целом оно еще раз продемонстрировало разрыв между словом и делом. Так, развитие историографии и источниковедения было объявлено «важнейшим условием повышения научно-исследовательских работ в области истории». Эти разделы исторической науки действительно небывало выросли. Однако вскоре выяснилось, что даже историография не может спасти себя от фактографии, как полагали ранее многие ученые. И большинство работ, которые были названы авторами и издательствами «историографическими», по существу были лишь библиографическими, поскольку они лишены именно критического содержания, без чего историография как наука немыслима. Наиболее ярко эта тенденция проявилась в парадных публикациях Института истории СССР. По замыслу они призваны подводить итоги развития науки за пятилетие. Фактически же они сильно напоминают победные реляции незадачливых полководцев. Среди таких книг — «Изучение отечественной истории в СССР между XXV и XXVI съездами КПСС» (1982).

Пономарев осудил «преобладание в печати аннотационных рецензий, которые пересказывают содержание». С полным основанием он потребовал, чтобы «каждая из них сама являлась определенным вкладом в науку». На деле ничего существенно не изменилось. На совещании был поставлен вопрос о методологической работе. Он до сих пор не решен. Одно из требований Пономарева гласило: «покончить с практикой комплектования редколлегией коллективных трудов по принципу представительства и именитости, не считаясь с тем, в какой степени тот или иной ученый может действительно плодотворно работать в данном составе редколлегии». Не получили должного отклика и призывы начать исследования многих запрещенных тем, например, «показать ошибки Сталина в области внешней политики».

Развитие исторической науки после 1962 г. на самом деле явилось «отступлением». Может быть, наиболее ярко это отразилось в томе IV «Очерков истории исторической науки в СССР» (1966). В этом социальном историографическом труде критика Сталина была представлена лишь приглушенно и далеко не во всех главах и разделах. Общее состояние литературы явно приукрашивалось. Так, в разделе «Историография гражданской войны в СССР» (Н. Кузьмин) читаем: «…С начала 30-х годов в работах о гражданской войне стали появляться преувеличенные оценки роли И. В. Сталина в достижении победы над интервентами и белогвардейцами». Однако автор считает: «Общая линия развития советской историографии истории гражданской войны характеризовалась утверждением марксистско-ленинской методологии и ленинской концепции, их победы над антинаучными, антиленинскими взглядами». Эти формулы не объясняют широко известные историографические факты — умолчания, прямые сознательные искажения, апологию. Автор раздела «Разработка истории внешней политики СССР» (А. Иоффе) фактически исходил из предположения о непогрешимости как внешней политики СССР, так и ее отражения в советской историографии. Он принимает на веру сталинский тезис о перманентном обострении мировой обстановки и усилении подготовки новой антисоветской интервенции. За общими хвалебными рассуждениями о внешнеэкономических связях СССР автор скрывает отказ Сталина от ленинских принципов, переход к автаркии.

Охранительные тенденции прослеживаются и в главе «Проблемы новейшей истории в советской историографии». Изменения в литературе авторы связывают «с начавшимся отходом Сталина от ленинских норм партийной жизни и складыванием культа личности». «Недостаточное знакомство Сталина с капиталистическими странами Запада и их историей, — по мнению авторов, — явилось источником ряда ошибок и неправильных выводов, подхваченных в литературе». Все сказанное верно, но далеко не раскрывает пагубного влияния сталинизма. Оценивая главу, мы сравниваем ее, естественно, не с нынешней литературой, а с трудами, которые вышли одновременно с «Очерками», например, с книгой Б. Лейб-зона и К. Ширини «Поворот в политике Коминтерна» (1965). Иными словами, авторам главы была доступна уже тогда высокая степень научности.

Странное впечатление производит вывод Г. Алексеевой в главе «Создание научно-исторических учреждений и формирование кадров историков-марксистов». «Репрессии против историков-марксистов», «распространение не ленинских взглядов по ряду исторических проблем» будто бы «в значительной мере законсервировали и затормозили процесс перевоспитания старых кадров историков, овладение ими марксистско-ленинской теорией и методологией», что привело к «модифицированному возрождению традиций и концепций буржуазной историографии в ряде областей исторического знания». Кого нужно было «перевоспитывать», если в СССР подавляющее большинство немарксистских историков было так или иначе отстранено от науки? Что имеет в виду автор, говоря о «не ленинских взглядах» — буржуазные или сталинские? Кто должен был «перевоспитывать», если историки, считавшиеся по своей партийной принадлежности марксистами, на самом деле таковыми не являлись? Они не успели овладеть марксистско-ленинской методологией, стать учеными-профессионалами. Они принимали за науку сталинистские подходы к прошлому. Наконец, о «возрождении» буржуазной историографии. В действительности его не было. Но такое возрождение, особенно либеральной школы, в научном и нравственном смысле было бы громадным шагом вперед (а не назад!) от повальных искажений истории, свойственных сталинизму.

Заметим вскользь, что последующие труды историков из АН знаменовали собой уже полную их капитуляцию. В ряде книг открыто прозвучало, например, осуждение недооценки некоторыми советскими авторами роли генералиссимуса в обеспечении победы (А. Митрофанова)[82]. Публичное обсуждение истории вновь было достаточно жестко регламентировано. Сталинизм, его истоки и место в недавнем прошлом, его соотношение с социализмом, его последствия остались закрытыми зонами. Для многих исследователей с их теоретической подготовкой эти темы вообще были недоступны. Итак, порочное влияние культа личности на освещение истории подвергалось критике после XX съезда КПСС. Однако тогда не удалось воссоздать полной картины ни самого сталинизма, ни искаженного им освещения прошлого. Помешали мощные консервативные силы. В сталинской системе освещения прошлого воспроизведены многие черты самого сталинизма. Рассмотрим некоторые из них.

2