Помоги проекту - поделись книгой:
Пока же, – точно так же, как встать утром без семнадцати минут семь, чтобы не опоздать на службу; точно так же, как каждый помнит, сколько минут займет у него передвижение от дома к месту службы; как постоянный «ленч» – закуска в 12 дня, – точно так же необходима и вошла в жизнь каждого американца песенка. Почти 5 лет заражена Америка танцем; 5 лет одно и то же движение ног, один и тот же танец, исполняемый «скопом», надоедает и очень однообразен. Американцами найден способ его разнообразить… песенкой.
Каждую неделю-две появляются новые песенки – на музыку для танцев. Одна из них живет, недолго и остается в неизвестности; другая, по большей части самая глупая, становится модной, и нет уголка, где бы ее не пели, и нет «дэнсинга» (танцовального зала), где бы под эту музыку не танцевали… Очередной новинкой Америки является песенка: «Yes, we have no bananos» (приблизительный перевод: «Да! у меня нет бананов, нынче нет у меня бананов!»). Вся соль этой песенки заключается в «Yes»: в английском языке, как и во всяком другом, в случае отрицания говорится «нет», но продавец фруктов – грек – ответил на вопрос «да» и после паузы: «у меня нет бананов».
Ничего не значущий пустяк понравился. Песенка поется везде.
Во время танцев она «выкрикивается» руководителем танцев, «профессором», через небольшую трубу-рупор. В кинематографах, после того как оркестр между двумя картинами исполнит арию из какой-либо оперы, появляется певец-музыкант, всегда имеющийся в оркестре, и – «Да! у меня нет бананов…» Под аккомпанемент оркестра, при беспрестанно меняющемся освещении, очень искусно устроенном, «Да! у меня нет…» и т. д. вы слышите и в водевиле.
Разъезжающий по Америке оркестр самого большого американского парохода «Левиафан» (читай: «Фатерлянд», отобранный у немцев), с весьма хорошим составом исполнителей, не имеет такого успеха у американцев во всех своих номерах программы, как в «Да! у меня нет бананов!»
Песенка выдержала тысячи экземпляров издания, считая от рождения два месяца, обогатила издателя и будет звучать до тех пор, пока новые Франк Сильвер и Урвинг Кон, сочинители ее, не напишут другой безделицы, которая понравится Америке.
Не ясно ли, что при таких запросах, освященных капиталистической традицией, большого, серьезного искусства нет и быть не может.
IX. Американец-зритель
1. Спрашивается: чем объяснить такие своеобразные уклоны американского театра? В предыдущих набросках мы неоднократно останавливались на природе и особенностях американца, так как, конечно же, именно он отразил полностью социальные предпосылки Америки, и в нем нужно искать первопричину «странностей» американской жизни и искусства.
Чтобы еще больше познакомить вас с этим механизированным сфинксом – рядовым американцем, – нам придется описать его, как зрителя.
2. Однажды, после трехмесячного пребывания в Америке, мы с увлечением говорили о нашем театре, о здоровом, освобожденном от психологии и переживаний, театре, говорили, неистовствуя на наш английский язык, прибегая часто к французскому и подбадриваясь тяжелой немецкой фразой.
Наш собеседник все же нас понимал, сочувственно кивал головой, и когда мы уже начали выкипать, дойдя до предельной убедительности доводов, он спросил:
– Скажите, а у вас любят голубей?
Нам показалось, будто мы ошиблись. Но на поверку вышло, что милейший мистер Гайр не шутил. Оказалось – Гайр увлечен голубями, разводит их с любовью, очень занят этим «здоровым спортом», и наш мистер, довольно культурный в общем человек, счел, по неведомой нам ассоциации, нужным объединить нашу театральную работу с разведением голубей – «тоже здоровым спортом, свободным и новым».
Это – вполне серьезно. Это – факт.
Американец, видя это объявление, на всех языках напечатанное в многочисленных газетах, доволен – ему это импонирует, точно так же как напечатанное на обороте в той же газете:
ВЫ ТОЖЕ МОЖЕТЕ ПОЛУЧИТЬ ПОМОЩЬ-
Весьма опасно откладывать на другое время то. что можно сделать сегодня же. Доктор Ландис может помочь вам, может помочь вам восстановить здоровье точно так же, как он это сделал для тысячи других.
Затем идет перечисление около 40 болезней, которые может излечить Ландис и которые он лечит «в виду долгого опыта в медицинской практике».
Д-р Ландис уверяет вас, что вы получите правильное лечение… Он употребляет замечательную машину «Экс-Рей» (рентгеновские лучи), которая показывает состояние костей, органов и мускулов.
ЗОЛОТНИК ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ СТОИТ ФУНТ ЛЕЧЕНИЯ.
И, наконец, разгадка:
«Вступите сегодня же – теперь – на путь здоровья, лично явившись в Дом Здоровья д-ра Ландиса. Такой совет вам ничего не будет стоить, и вы встретитесь с интересным человеком и другом».
Указанный большой абзац рекламы – наиболее показательный вид американской рекламы и может служить лучшим руководством для отечественных рекламеров.
Здесь учтено все: любопытство и заинтересованность потребителя, внушение ему доверия, привлечение его симпатий, убеждение его в выгоде и т. д. При чем то обстоятельство, что «Павлова прямо из Парижа и Лондона», а «доктор Ландис – ему друг», больше всего привлекает американца.
4. Но медицина, как и театр, на втором или на третьем месте, так как, конечно, прежде всего –
Вечером американец соблазнится какой-либо из реклам, зазывающей в театр или кино, сядет в кресло зрительного зала и спокойным взглядом очень спокойных глаз будет смотреть прямо перед собой. Каждый удар в зубы на сцене или острота, от которой не покраснел бы разве только какой-либо окраинный московский театр, действует магически, рты раскрываются мгновенно, и довольное и здоровое ржанье подкреплено аплодисментами.
Если это драма, то американец доволен страшной трагедией героя, если она благополучно кончается. Если кто-нибудь кого-нибудь обжулил, обошел ловкостью или хамством, он не менее доволен. Детектив, гиньоль, трюк, движение и быстрый темп дает непосредственное удовольствие этому здоровому и взрослому «ребенку», ничего не знающему, кроме дела и доллара.
Однако, если американцу не понравится что-нибудь, или, особенно, если что оскорбит его гордость или национальное чувство, – берегитесь!
Так же спокойно он может вам переломать все ребра, а в театре – стулья.
Но вы никогда не увидите американца спокойным, когда он идет не в театр, а на матч бокса.
Перед боем, вокруг всего поля, а особенно же у кассы происходят такие же бои между… публикой, желающей попасть на матч и дерущейся за очередь.
На одном из последних матчей мы видели одну очень интересную даму с подбитым глазом, сломанной шляпой и оторванным рукавом, которая в третьем ряду сияла и радостно рассказывала соседу с расквашенным носом о своей борьбе за место.
X. Театральный сезон в Нью-Йорке
Мы хорошо понимаем, что те несколько строк, которые будут напечатаны ниже, следовало бы поместить в начале книги, скажем – в предисловии.
Все же мы утешаем себя мыслью, вполне резонной на наш взгляд, что читателю, добравшемуся до четверти книги, предисловие будет полезнее и интереснее, чем тому невнимательному потребителю печатных продуктов, который далее предисловия не добирается.
Именно теперь ознакомившемуся с нашей манерой изложения мы позволим себе сообщить несколько подробностей о причинах, заставивших нас прибегнуть именно к этой, а не какой-либо другой манере.
Приступая к составлению этой книги, мы долго не знали, каким образом подойти к ее теме так, чтобы читатель, получая необходимые сведения в виде ярких, впечатляющих подчеркнутыми характерными особенностями статей, в то же время мог схватить многосторонность того, что называется американским искусством; чтобы читателю, вместе с тем, под разным углом зрения можно было показать одни и те же факты, сообщения и детали, не нарушая общего впечатления и целостности картины.
В конце концов, мы пришли к заключению, что наша задача будет осуществлена путем целого ряда небольших набросков, не связанных друг с другом логическими переходами и фабульным развитием, но зато с разных сторон освещающих американское искусство, выделяя общую стержневую мысль книги.
И, пользуясь таким планом книги, мы позволим себе несколько подробнее остановиться на такой, казалось бы, скучной и неинтересной теме, как «репертуар театрального сезона Нью-Йорка».
Проследив, кто, где и что ставит, мы получим довольно ясную и убедительную картину работы американских театров, которые у нас на родине наивный гражданин считает «серьезными».
Один уже общий просмотр обычного репертуара дает достаточно много.
В «удачном году» много интересных пьес-новинок. Особенно много ждут от американской пьесы, если ее ставит молодой, но разрекламированный, режиссер. Впрочем, ожидания ни к чему не приводят.
Другие боевики, написанные американскими авторами, ставятся преимущественно в Гаррис-Театре. Их обычная тема: герой – американский индустриальный тиран, неограниченная сила которого терпит внезапный крах. На такую роль приглашают какого-нибудь известного актера.
С американскими пьесами успешно конкурируют европейские новинки, часть которых по традиции идет в небольших театрах, находящихся под управлением Селивинса.
Так, в прошлых сезонах в репертуар этих театров вошли: «Парижский театр ужасов», прилично-порнографическое «Лондонское интимное ревью» – Андре Шарлота, чуть ли не экспрессионистская пьеса А. А. Милна – «Успех» и, как обычно, высушенная вещь Сомерсет Моргама.
В более крупных театрах Бродвея ставят пьесы, уже нашумевшие в Европе и грандиозные по замыслу; там шли: «Чудо» в постановке Макса Рейнгардта, спектакли итальянской труппы, пьесы венгерского автора Франца Мольнара – «Небесная и земная любовь» и «Лебедь», а также были итальянские марионетки.
Последние два года пресса уверяет, что лучшие пьесы идут в Театре-Гилд. Это – одна из интереснейших театральных организаций Нью-Йорка, которая ставит все самое интересное, не считаясь с обычным дефицитом. К открытию сезона эта организация издает, вместо программы, журнал, «Гилд-Магазин», по подобию журнала, издаваемого Рейнгардтом и Джеснером в Берлине. В репертуар Гилд-Театра обычно входят как европейские новинки, в которых выступает подающая надежды молодежь, так и пьесы классического репертуара, с участием лучших американских актеров в главных ролях (Р. Шильдкраутидр.).
Нэшионэл-Театр работает под руководством молодого актера Волтера Гемпден, являющегося, несмотря на свою молодость, одним из лучших исполнителей шекспировских драм.
В Нэшионэл-Театре преимущественно идет все тот же классический репертуар, во главе с Шекспиром. Однако, на-ряду с этим, допускается какая-нибудь комедия Массенджера, как, например, «Новый способ уплаты старых долгов», или же инсценировка какого-нибудь романа. Так, Гемпденом была интересно поставлена инсценировка романа Роберта Браунинга – «Кольцо правды», переделанного в пьесу «Книга и кольцо».
Кроме того, ежегодно с большим нетерпением ожидается очередная скандальная постановка. К таким можно причислить, скажем, выступление Аллы Назимовой, русской актрисы, приехавшей одной из первых в Америку и сделавшей себе имя в кино. Она выступала в прошлом сезоне в небольшой одноактной вещи Миддльтона – «Неизвестная дама
Пьеса затрагивала вопросы брачной морали и так называемые «очевидные поводы» (доказательства) для развода, применяемые в штате Ныо-Иорка.
Европейские знаменитости зачастую выступают в «самом большом мире» театре Китса, перестроенном из ипподрома. На его постройку и украшение было истрачено более 500 тысяч долларов. Перестройка велась под руководством известного театрального архитектора Альби.
К началу сезона представители Китса выезжают в крупнейшие театральные центры Европы, чтобы собрать наиболее выдающихся артистов.
В кратком очерке нельзя, да и не стоит, останавливаться подробнее на характере указанных театров, но уже одно перечисление репертуара, в порядке справки, говорит само за себя о работе на театре в «городе всех городов» – в Нью-Йорке.
Тем не менее, в этом кажущемся разнообразии трудно найти что-нибудь, что выдается из общего уровня штампа, рутины и неоригинальности.
По существу, за исключением полупрофессионального «Гилд-Театра» и нескольких любительских театриков, в Нью-Йорке некуда пойти. В Америке нет «серьезного» профтеатра.
XI. «Пигли-вигли» и «водевиль»
Водевиль (vaudeville) дословно значит: итти из города – в город. Ходить по городам.
Лет 75 тому назад, из Англии в Америку был занесен «водевиль». Первоначально это просто были бродячие жонглеры или акробаты, реже танцоры, добывавшие себе пропитание выступлениями в разных частях Америки, по более населенным местностям.
Но в связи с быстрым ростом промышленности и общественной жизни, а также в связи с общим стремлением американцев ввести все окружающее их в единую систему – американец обратил свое внимание и на водевиль.
Учитывая тягу масс к зрелищу такого типа, как водевиль, вскоре нашлись предприимчивые капиталисты, которые сумели использовать бедных артистов в целях личной наживы; так создался целый ряд организаций, крупнейших акционерных компаний «Водевиля».
Подобно тому, как «Пигли-Вигли» (Пигли-Вигли – слово заумное) – гастрономический магазин, в котором продукты, доставленные из огромных складов в готовом для употребления виде, расставляются в особых пакетах с обозначением цены, а один только служащий у выхода подсчитывает все забранное покупателем, – подобно тому, как «Пигли-Вигли» имеет свои отделения во всех частях каждого города и во всех городах Америки, – точно так же каждая компания «Водевилей» имеет повсюду «свои магазины», – виноват, – театры с кассиром и управляющим.
В эти театры из центральных складов компании еженедельно доставляют продукты – актеров, которые играют в небольших городах неделю, в более крупных 2–3 или месяц одну и ту же программу. Разница между акционерной компанией «Пигли-Вигли» и компанией «Водевиля» та, что в первой доставляются ежедневно свежие продукты (ведь, для желудка!!!), а во второй – продукты, уже лет десять залежавшиеся, бывшие в употреблении и загнившие, под новым ресторанным соусом, в новом соуснике, с новым «душком» и названием, вновь и вновь подаются публике.
А в течение программы театра «Водевиля», рассчитанной на 4 часа, подается следующее:
Вначале показывается какая-либо драма кино (в Америке есть специально для водевилей фильмы с небольшим метражем и не дорогие); потом, по большей части, графический гротеск, заснятый мультипликаторной съемкой и изображающий похождения какой-либо собаки или кошки; наконец, идут номера «Водевиля». Их количество доходит до 10. Из них 2 номера – акробатов, в начале и конце программы, обставлены весьма театрально.
Скажем, на сцене, изображающей хорошо меблированную комнату, появляется пара молодцов, которые показывают, как они возвращаются домой после пирушки, раздеваются и ложатся спать, при чем вся их игра построена на акробатических номерах.
Стол, стулья, лампа, так же, как и все предметы на сцене, служат им для их номеров, но расставлены как самая настоящая «обстановка». Трюковая работа поражает чистотой техники.
Если для акробатического номера необходимы специальные станки, то они устанавливаются на каком-либо фоне – леса, воздуха или сукон, а театральный элемент всегда вводится посредством шуток, свойственных театру, или пантомимой, из которой вытекает акробатический трюк, всегда исполняемый в самый неожиданный момент и этим получающий крайнюю остроту.
Так, например, на одном краю сцены – стол. На другом, на вышине 3-х метров – трамплин. Один из партнеров стоит на столе, готовый принять тело другого, прыгающего с трамплина через всю сцену.
Музыка смолкает. Тот, что стоит на столе, полон напряжения – он каждую секунду готов принять партнера, который вот-вот прыгнет с трамплина.
И в секунду, когда тот, кажется, уже оттолкнулся, раздается смех, и акробат спокойно садится на стульчик, не прыгнув.
Номер проделан так, что публика приходит к убеждению – такой прыжок невозможен. Внимание ослабляется, все ждут следующего номера акробата.
Последний готов спуститься с трамплина и жестом приглашает музыку что-нибудь сыграть. Вдруг нога, занесенная на ступеньку спуска, резко падает на конец трамплина и, при легком вздохе испуга публики, тело акробата, перевернувшись не вертикально, а горизонтально, по линии стола, летит через сцену, руки прыгуна сплетаются с руками партнера, а тело без малейшего замедления, змеевидно, со страшной быстротой, около 20 раз оборачивается (другого слова не подобрать) кругом спины и живота, стоящего на столе.
Неожиданность номера и чистота исполнения вызывают успех и обостренный интерес к дальнейшему.
Следующий номер – песенки, нечто в роде наших песенок улицы, исполненных под примитивный «джаз», сопровождаются легким танцем, с показом красивых «ножек», облаченных в шелковую паутинку чулка. Иногда «показ» ограничен щиколоткой, – иногда выше, иногда до «выше колена».
Единственно, что оправдывает название «Водевиля» – это небольшая комическая сценка, разыгранная тремя-четырьмя актерами. Нам пришлось видеть несколько таких сценок, и большинство вызывает улыбку своим замыслом. Так, напр., кинематографическая актриса со вторых ролей разъезжает с 2-мя партнерами и разыгрывает небольшую сценку ревности, будто бы показываемую в кино.
Актеры играют трижды сценку, объявляя, что первый раз картина пускается в настоящем темпе, во второй раз – в очень медленном, в третий – в очень быстром.-
Кой-какие места вызывают смех, но в общем исполнение очень скверное, так же, как и замысел. Спасает положение экран, на котором перед началом игры показывается около 10 кусков из различных лент, в которых участвовала актриса, и отзывы о ее «прекрасной» игре. Публика доверчива, и при появлении актрисы все уверены, что сейчас будет показан шедевр. Иной раз разыгрывается комедия, всегда французская; некоторые из них, помнится, переведены на русский язык и числятся за репертуаром любительских театров. Другие еще более просты (кстати, здесь же отмечу и Чаплина, который начал свою карьеру именно с таких сценок).
Рис. 1. Характерная афиша путешествующего театра водевиля. Она относится к 1913 году, когда Чарли Чаплин (обозначен крестиком) совершал свое последнее турне в Лос-Анжелос. Следует отметить, что подобного рода афиши можно видеть и сейчас.
Далее – куплетисты – трансформаторы, импровизирующие конферансный разговор с публикой (что удается, впрочем, редко из-за особенного пуританизма американцев). Наконец, центральный номер программы, специально для мужчин: около десятка девиц в коротеньких юбочках демонстрируют уже не только собственно «ножки», но и до «выше колена».
Первоначально это делается в групповом порядке, затем каждая делает то же в зависимости от индивидуальности. Уменья танцовать от девиц не требуется, необходимо только, так сказать, «поднести ногу» публике.
Еще несколько эстрадных номеров, и все заканчивается оркестром испанцев, румын или американцев, т.-е. «национальной музыкой», – джаз-бандом.
В результате – публика уходит, казалось бы, довольной. Только изредка случаются инциденты. Так, например, исполняющий должность мэра города Нью-Йорка обратился к населению с воззванием, призывающим жителей помочь искоренить порнографические картины и отдельные выступления в водевилях и кино Бродвея и Ист-Сайда.
Порнография в кино – результат общепризнанного в Америке кино-кризиса. Появление ее в водевиле также является знаменательным признаком неблагополучия, тем более, что водевиль только умелым балансированием избегал порнографии, которой он был всегда близок.
Все это значит одно – старые формы водевиля уже приедаются, и это прежде всего чувствуют его акционеры. И, принимая во внимание парадокс, гласящий: после Нью-Йорка и Чикаго вся Америка – сельская провинция, – ясно, что вскоре неудовлетворенность водевилем станет общеамериканским явлением. Компании водевилей придется пополнить свои склады свежими «продуктами».
Эти продукты имеются в отдельных театральных номерах водевиля, и их придется свести вместе и создать своеобразный театр водевиля, который и заменит нынешнюю дешевку.
Пока же – после перечисленных номеров программа закончена, касса подсчитывает барыш, публика, спускаясь на лифте со 2-го яруса, успевает забыть виденное, т.-е. – что и требовалось доказать.
Итак, кажется все спокойно в этом царстве «Пигли-Вигли»… Но это только кажется.
XII. Недоразумение выясняется
Есть множество людей, которые все необычное для их понимания считают бредом, вымыслом, опечаткой или недоразумением.
В данном же случае наш читатель имеет все причины для того, чтобы думать о каком-то недоразумении: помилуйте, книга, посвященная преимущественно зрелищам Америки, в частности американскому театру, – эта книга ничего не говорит о том, что мы привыкли называть театром.
Чтобы раз и навсегда покончить с этим недоразумением, скажем просто – в Америке место театра занято водевилем и кино. Вот почему нельзя говорить об американском, так сказать, академическом театре. Или, вернее, можно: имея перед глазами репертуар Нью-Йорка, вы можете быть уверены, что во всех его театрах или пойдет ужасная литературная каша, бьющая на определенные инстинкты публики, иногда на скандал (Алла Назимова), или иссушенная и неизменная в своей музейной постановке пьеса какого-нибудь классика (Шекспир! О-о-о!), или наскоро испеченная новинка – чистопробная халтура.
В лучшем случае это – чисто проделанная и с безукоризненной техникой постановка, со следами вкусов всех европейских столиц, неоригинальная, пресная.
Все это театр – бизнес, театр – дело. Нам кажется, что эти «дела» существуют исключительно благодаря простодушию американской публики, – иначе я не могу объяснить, почему американцы бывают в большинстве своих театров.
Но если ничего нельзя сказать про американский профессиональный театр, то, может быть, можно все же кое-что отметить в нем хорошее? Это можно. Впрочем доза будет умеренной.
Поделиться книгой: