Хэп, хэп, мистер!

Список электрических машин, аппаратов, открытий заполняет собой толстую книгу.

А в целом, вся эта толстая книга сводится к одному имени – Томаса Эдиссона.

Не будь его, в 1930 году путей сообщения хватило бы.

Не будь его, мы бы не знали так много об Америке. Нечего было бы знать – Америку открыл Эдиссон.

IV. Кратко – об американцах и их гордости

Шалопаи, авантюристы, бродяги, неудачники – первые американцы.

В борьбе за существование победа над индейцами – первая удача. Люди большой культуры, люди духовной силы не попадали в Америку – практический ум являлся вожаком в поисках улучшения существования. Не было надобности в культуре. Стремились к цивилизации. Успевали. И американским успехам особенно помог Эдиссон.

Америка зарядилась его «током» и пошла. Американец неизменно спрашивает у ново-приезжего, нравится ли ему Америка. Несколько раз мы старались на ломаном английском языке втолковать каждому из них, что не совсем. Но они этого не понимают. «Что значит не знать языка, – восклицает американец, – вы говорите обратное тому, что хотите сказать».

До войны американец никогда не интересовался Европой, так как «его страна – лучшая из стран». Народ молодой, народ детской культуры, не имея ее по условиям рождения, мало интересовался этим.

Так велось до войны…

Но война раскрыла глаза американцу и – прежде всего – пролетарию.

V. Что такое наука для американца

Больше ста лет тому назад у цепи великих американских озер, в нынешнем штате Висконсин (недалеко от Чикаго) утлые индейские лодочки прорезывали водное пространство, и примитивное оружие вождя «Орлиный клюв» добывало пищу для племени.

Утлые лодочки сохранились, след от вождя и его племени остался, оружие его нашло и сейчас применение.

Университетский город Медиссон с 9.000 студентов раскинулся у озера. В лодках, вместо краснокожих, добывавших себе пропитание, щеголяют студенты в минуты отдыха.

След «Орлиного клюва», в виде камня у университетской обсерватории, напоминает о нем, а оружие его лежит в университетском музее.

Зато новое «племя» раскинулось у озера: «племя студентов»…

Футбольная команда Медиссонского университета – гордость его. Студент-футболист может ничего не знать из учебного плана, – за него знают друзья.

Воинский клич племени «Орлиного клюва» продолжает раздаваться.

«Племя» студентов присутствует на футбольном матче, 36.000 глоток студентов нескольких выпусков, сражающихся ежегодно на матч, встречают кличем бойцов-футболистов и провожают с поля каждого, павшего без сознания или с переломом ребра, руки или ноги (случается это часто), не менее воинственным кличем.

В университет идут по большей части не из любви к знанию, не для изучения предмета, а изучают предмет для получения звания, профессии. Следствие – «бизнес» (дело). Дело – деньги.

С этим расчетом ведется работа.

Врач, не коммерсант по натуре, не сделает в Америке карьеры и, следовательно, не может быть врачом.

И нужно думать, что вскоре на медицинском факультете будут читаться лекции по коммерции.

Книга Уптона Синклера «Гусиный шаг» прекрасно обрисовывает положение университета, но мало кто сознает правильность ее выводов, и поэтому эта книга вызвала бурю негодования среди мещанского болота – среди американцев.

Так, капитал подменил все человеческие ценности одним: личным, маленьким, эгоистическим благополучием, и наука стала взвешиваться на золото, а люди науки – тупеть от жадности и жира.

VI. История роста заморского вундеркинда

Историю экономической жизни Америки можно разделить на четыре периода: первый – со дня, когда Колумб своим нечаянным открытием положил начало всем будущим неприятностям Европы, и до пятидесятых годов XIX века; второй – с середины того же века и до конца его; третий – с начала XX века и до великой войны и, наконец, четвертый – с 1914 года развивается и по настоящее время.

В первый период вновь найденная страна, как было сказано, стала местом паломничества всех искателей приключений, авантюристов, проигравшихся дельцов, блудных сыновей и т. д., словом, своеобразным исправительным домом для буйных сыновей Европы. Стремление в Америку, нам кажется, было этаким романтическим порывом (недаром же последние могикане романтики – российские гимназисты – бегали именно в Америку), своеобразной эпидемией. Естественно, что в этот первый период было больше приключений, чем хозяйства, больше пуль и местных романов, чем населения. Но, конечно, новый рынок привлек внимание, а вернее – карман европейских купцов. Правда, понадобилось довольно много времени, чтобы малоподвижный купчина начала XIX века сдвинулся и поехал в страну, куда-то к чорту на кулички, да к тому же случайно открытую.

Приехав же в Америку, купчина обнаружил одну особенность Америки, которая, должно быть, с той поры за Америкой и осталась. Америка – страна неожиданностей. Действительно, никто не мог ожидать, чтобы такая «ненадежная» страна могла оказаться такой изумительно богатой во всех отношениях находкой. Но так было на юге, где колоссальные естественные богатства страны прибывшие поселенцы могли разрабатывать только при зверской эксплоатации цветных рабов.

На севере же английские пуритане, народ железной крепости, фанатической настойчивости и крепкой веры, испробованной огнем и водой, в буквальном смысле этих слов, – этот народ с огромным трудом бился над обработкой скалистой земли Северной Америки.

Но вот началась колонизация девственных земель запада и среднего запада. Начался второй период. Пионер-пуританин с немым восторгом обнаружил неисчерпаемые сельско – хозяйственные возможности страны. Трудности переселения с семьями и утварью, кровавая борьба с краснокожими, посмевшими восстать против захватчиков их земель, бесконечные усилия обосноваться в новой стране, часто страшной своими неизвестными особенностями, – все это было преодолено с редким мужеством и нечеловеческим хладнокровием.

И вскоре обнаружилось, что эти трудности переселения и несколько лет тяжелой и энергичной работы приносят обильные плоды и обеспечивают будущее благосостояние. Быстрота обогащения влекла за собой быстро увеличивающиеся нужды фермеров и способствовала скорейшему росту всевозможных предприятий, обслуживающих новых зажиточных землевладельцев.

Стало ясно: только лентяй и бездельник останется бедняком; всякий хороший, честный и ловкий работник приобретет материальное благосостояние, и его личные качества неизменно получат отражение в количестве материальных благ, его окружающих. Так элемент количества, как определение положительных свойств человека и окружающих его вещей, начал проникать в умы американцев, превративших С-Штаты из прибережного «курорта» в могучий континент. С годами привычка крепла, обращаясь в нынешний «долларизм» с его тягой к «бизнесу».

Вскоре новые богатеи стали откладывать свои деньги в спекулятивные предприятия, прижимать новых переселенцев, эксплоатировать более бедных, покорять их властью денег. Началась тяга к всевозможным большим предприятиям. И постепенно эта жажда масштаба вылилась в своеобразные формы – в желание покорить человеческой власти как можно больше земли, раздвинуть возможности передвижения отдельной личности на все большем пространстве: пошло строение железных дорог, зачастую без разбору, частными компаниями, при чем иногда совершенно непонятно, зачем по одному направлению прокладывалось несколько линий.

Вот тут-то и смогли развернуться первые переселенцы Америки. Если богатство в первое время было личной заслугой, то теперь оно стало делом ловкости рук мошенника; коммерческая спекуляция на землях, прилегающих к железным дорогам ряд темных дел, прикрытых крепкой юридической ширмой, стали обычным явлением, так как цель оправдывала средства, а власть денег стала источником общественного зла.

Но все увеличивающаяся жадность к масштабу и к увеличению производства привела к положению, когда стало нехватать быстро приобретенных в молодой стране богатств.

И новые купцы, купцы, так сказать, не по профессии, а по крови, стали прибегать к займам Европы, в результате чего С. Штаты становятся в финансовую от нее зависимость и были вынуждены в уплату процентов по займам вывозить огромное количество сельско – хозяйственных продуктов за океан.

Тогда деловой ум американца в погоне за количеством утверждается в мнении, что машина может произвести больше, чем человек. И американский грудной младенец с энергией, полученной от предков-пионеров, и с вновь приобретенной всепоглощающей жадностью начинает машинизировать производство, индустриализировать страну.

Так начинается третий период роста Америки.

Вскоре к концу первого десятилетия XX века американцы обгоняют в индустриализации свою почтенную прародительницу-Европу. И мы видим, что в это время на 100 рабочих в германской промышленности приходится 75 лошадиных сил, в английской – 152, а в американской – 328 (I).

Такой гигантский рост мог быть не только при наличии огромных естественных богатств, энергичных и предприимчивых людей и денег, полученных как путем спекуляций, так и займов. Для такого роста потребовалась беспощадная, все уничтожающая эксплоатация, стирающая в пыль мелких конкурентов, на все готовая, не останавливающаяся ни перед подкупом, ни перед провокацией. И, конечно же, необходимо было создать некоторые психологические предпосылки для того, чтобы машина стала богом и идеалом, чтобы каждый человек хотел и добивался машинизации своих действий и окружающей его жизни. Требовалась невероятная кропотливая и осторожная работа, чтобы превратить американца в патентованную машину для добывания денег.

Не удивительно, – страна, в которой большинство граждан осуществляет права американского гражданина «деланием денег», эта страна вскоре стала самой богатой страной в мире, обогнав своим национальным доходом и имуществом все остальные страны мира. К 1914 году национальное имущество С. Штатов достигло 36 % национального имущества всех других крупных стран мира и выразилось крупнейшей цифрой 509 миллиардов золотых рублей. А национальный доход достиг 72.500 миллионов золотых рублей, в то время как доходы Англии, Австрии, Германии. Италии и Франции в общем выразились в 78.000 миллионов золотых рублей.

Но кому это национальное богатство принадлежит и ценою чьего труда оно приобретено? На этот вопрос отвечает отчет «комиссии обследования промышленности», назначенной в 1915 году правительством. Оказывается, 2 % населения страны владеет 60 % национального богатства, а на долю 65 % населения остается 5 %. Огромнейший же доход, которым так гордятся американцы, распределился в 1915 году не менее своеобразно: 44 семейства (миллионеров – всяких «королей») получили в общей сложности 50 мил. дохода, в то время как ’/4 всех взрослых рабочих всей страны получили меньше, чем 15 дол. в неделю. Годичный заработок взрослых рабочих (за вычетом пропусков, штрафов и т. д.) составляет 625 руб. в год, а также комиссия установила, что семья в пять человек не может прожить более или менее прилично меньше, чем на 700 долларов.

Такое сосредоточение капитала в руках немногих лиц было вызвано отчасти также и переменой тактики в борьбе за наживу. В то время как во втором периоде группы капиталистов безжалостно боролись друг с другом, – в третьем, после известного экономического кризиса 1893-6 г. г., они стали всячески объединять свои предприятия, сливать однородные, присоединять предприятия подсобные к главным и т. п. Затем уже началось объединение в союзы и общества разнородных предприятий, что всячески поддерживалось крупнейшими банками и банкирами.

Результаты осуществления этого лозунга «миллионеры, объединяйтесь» вскоре выявились. Так, к 1912 году группа банков, связанных с Морганом, распоряжалась 148 директорствами в 44 банках и страховых обществах, имея общий капитал почти в 5 милл. дол., 88 директорств в 36 мануфактурных, торговых и обслуживающих общественные нужды предприятиях с капиталом в 5½ мил. долларов. Сюда же следует причислить 105 директоров, ведающих 32 транспортными системами.

Можно себе представить могущество лиц, стоящих во главе этого объединения. Их власть, несомненно, значительно сильнее и безапелляционнее, чем власть какого-нибудь значительного феодального князя.

Какова же быстрота развития американских предприятий – показывает такой хотя бы незначительный факт: Стандарт-Ойль через 6 лет после своего основания выплачивал нескольким своим пайщикам 20 милл. долларов ежегодно на капитал в 90 мил. долларов.

Таким образом, вышеуказанные нами причины привели к тому, что к десятым годам XX века страна неожиданностей, оставшаяся верной самой себе, стала вместе с тем страной чудовищных контрастов: на-ряду с законом и порядком – беззаконие и разбой, на-ряду со сказочной роскошью – рабочий, лишенный элементарных человеческих прав; и в этой стране школа перестала быть рассадником культуры, превратившись в фабрику будущих торговцев знаниями; интересы торговли стали определять господствующую этику; а жители этой страны стали смотреть на себя как на богом избранный народ и т. д. и пр.

Однако, очевидность материальных достижений – настолько сильный довод, что система использования максимальной продукции человека, в личных целях немногих хозяев страны, стала и общепризнанным и желательным явлением.

И ясно: все эти ограничения в избирательных законах, законы о всеобщей вере в бога, о длине платья, запрещении иметь у себя красный флаг, устраивать забастовки (в некоторых штатах есть и такие законы!), организация фабрикантами индивидуального страхования, в противовес страхованию в рабочих союзах, – все это ведет к одному. К тому же, к чему пришли «отделы благоустройства» во многих предприятиях, ведущие особые записи о привычках, вкусах и особенностях своих служащих и, путем особого исследования вновь принимаемых, учитывающие, в какие условия следует ставить того или иного работника для того, чтобы он мог дать максимум производительности труда.

Итак, вся эта система американской политики, общественности, науки, организации труда, уклада жизни и т. д. – все это во имя машинизации человека, для того, чтобы, эксплоатируя его, можно было выработать максимум количества долларов для заинтересованных в этом хозяев.

И американец превращается в приказчика, торгующего не для удовлетворения человеческих потребностей, а увеличения выгод от продажи предметов первой необходимости, при чем эти предметы должны быть идолом, которому продавец поклоняется, – только в этом случае восторг, нужный для того, чтобы убедить покупателя, будет искренним и заставит его против воли купить тот или иной товар.

Но, принимая во внимание даже эту необычайно сложную и осторожную торговую организацию государства, Америка до войны не могла развиться так, как этого ей бы хотелось. Не успев как следует изучить заокеанский рынок, не имея достаточного числа высококвалифицированных рабочих рук, Америка выпускала почти целиком свою продукцию на свой внутренний рынок и, медленно завоевывая европейский рынок, только 5-10 % продукции экспортировала в Европу – преимущественно в виде контрольных денежных касс, автомобилей, пишущих машинок, велосипедов и т. д.

И только после войны, во время которой Америка была завалена колоссальными военными заказами, она начинает превращаться из страны аграрного экспорта в страну аграрно-индустриального экспорта.

Так начинается четвертый период истории роста американской экономики.

Вот почему, начиная с 1914 года, американский вывоз беспрестанно возрастает: в 1914 году вывоз – 2.329 мил. долл., а в 1920 году уже 8.080 мил. долл.

Результат этот получился, что называется, «оглушительный», и в настоящее время С. Штаты, в которых живет около 7 % всего населения земного шара, производят 25 % мирового производства пшеницы, 45 % мирового производства железа, 50 % мирового производства стали, 60 % нефти, 80 % автомобилей.[2]

Повышение экспортируемой продукции, естественно, способствовало финансовой мощи страны, и с 1915 г. по 1921 г. вывоз Америки превысил ввоз из Европы на 40 мил. рублей. Европа же для того, чтобы покрыть эту громадную разницу вывоза, должна была платить свое золото, благодаря чему количество золота в Америке к настоящему времени увеличилось до 4½ миллиардов рублей, т.-е. больше половины мирового запаса золота находится в Америке. Далее – Европе пришлось продать Америке американские акции и облигации, под которые первая дала деньги на развитие американского транспорта и промышленности в XIX веке. Таким образом, была ликвидирована задолженность С. Штатов в 15 миллиардов руб.

Наконец, исчерпав свои денежные запасы, Европа должна была покупать американские товары в кредит, превратившись в американского должника, и в настоящее время весь мир должен Америке около 40 миллиардов рублей.

Такова история экономического развития Америки, в результате которого экономический центр всего мира постепенно был, так сказать, вывезен из Европы в новую страну.

В настоящее время мы наблюдаем следующий процесс этого развития. Выросшая за время войны промышленность Америки не имеет достаточного сбыта, а переизбыток капитала некуда деть в самой Америке. И вот американцы занялись постепенным экономическим покорением всего мира. Начав с близлежащих государств, расположенных в Южной Америке, они делают попытки экономического наступления на Китай, Персию, Турцию, а в 1923 году, благодаря плану Дауэса, они получили возможность вынести свой капитал в среднюю Европу.

Таким образом, американский капитализм в самой Америке достиг предела своего развития и дальше развиваться здесь не может. Такой колоссальный рост привел к чрезвычайно обостренным положениям классовых взаимоотношений, выводы коих сами собою ясны.

И критическое состояние американского бога-капитала, – конечно же, отражалось и в общей характеристике искусства, где еще не вполне выявленные общественные искания находят себе пока еще слабый, индивидуалистический, но все же выход.

Однако, об этом ниже.

VII. Пропала культура

Рассматривать американскую культуру, американское искусство и, в частности, театр следует – учитывая те общие бытовые и социальные факторы жизни, которые и определяют настоящее Америки и ее будущее.

И, переходя к вопросу об американском искусстве, прежде всего необходимо остановиться на разгоревшемся в последнее время яростном споре – существует ли вообще американская культура, или она вовсе отсутствует, заменена так называемым долларизмом и машинной цивилизацией.

Отличие американской жизни от европейской в том, что американец, как было сказано, оценивает все окружающее понятием «величины».

Американская складка ума тянет ко всему «большому», крупному, и занятый делом американец не имел ни времени, ни желанья задумываться над сложными психическими явлениями, над заедающей Европу метафизикой, над «высокими идеалами» и прочими атрибутами, с его точки зрения, извращенного «комфорта».

Идеалы американца должны поражать масштабом, должны быть не стеснены, примитивны и приспособлены к большому заданию. И, стремясь к такого рода идеалам, американец вырабатывает поражающую европейца быстроту действий, иногда пугающую своей беспощадностью по отношению к отдельной личности во имя «дела». Отсюда у американца основательность, с которой он проводит все свои предприятия.

А по существу идеалы американца сводятся всего-на-всего к голой борьбе за материальное благополучие, переходящей в подлинный культ тех орудий, которые способствуют этой борьбе. Производство – вот бог, в честь его слагаются тексты, зачастую переходящие в самую сантиментальную лирику. И все эти писания стремятся «вдохновить» американскую молодежь на интенсивное преследование тех же капиталистических целей. И вся эта великолепно дисциплинированная «общественность» почти беспрекословно подчиняется системе коммерциализма. Коммерциализму подчинено и американское искусство.

Искусство – «бизнес» (в вольном переводе – лавочка) – вот единственный вид искусства, который признан в Америке («художественное» искусство только-только еще появляется).

Самый простой пример может достаточно ярко вскрыть, что значит искусство – бизнес. Так, Чикагская опера гастролирует в течение 11 недель и должна за это время показать… 42 оперы. В Чикаго 3 миллиона жителей. Зал вмещает около 3 тысяч. И, тем не менее, одна опера идет не более 2 раз и снимается с репертуара. После окончания сезона всегда в наличии – дефицит. Альфред Больм, директор балета этой оперы, говорил нам, что его работа напоминает фабрику по выработке балетных номеров для опер. Впрочем, Больм один из редких «дельцов искусства», так как он ведет отчаянную борьбу против уничтожения мастерства в его балете; администрации было бы приятнее, чтобы его балет был раз и навсегда штампованным, а «костюмчики» «Аиды» одевались хотя бы на… «Лакме».

Ничего не поделаешь, – дело! Ничего не поделаешь, – этого требует рынок! А если спроса на этот товар искусства нет, – долой его. Американец привык доверять крупным фирмам, – подавай ему мировых знаменитостей! И рынок подает.

Мелюзга, молодежь, новаторы – гибли. В результате – все новое, молодое и интересное вплоть до недавнего времени систематически и организованно уничтожалось. Все свое, американское, казалось неинтересным, не признавалось.

Вот как случилось, что Америка стала Самой отсталой в мире страной в области искусства; да и своего американского искусства в Америке не оказалось. Впрочем, гордые янки, этого не знали и не хотели знать.

И только война открыла изумленным американцам их культурную отсталость.

И только недавно появились фразы в роде нижеследующей, взятой из крупного журнала искусства: «мировая война, столкнувшая Америку лицом к лицу со старейшими культурами Европы, ярко оттенила эстетическую отсталость Северо-Американской Республики».

И американец совершенно неожиданно для себя мог бы прочесть это объявление в таком виде: «пропала американская культура, которую мы все считали здравствующей; нашедшем у…» и т. д…

VIII. Предварительное знакомство с театром Америки

Теперь, заинтересованный нами читатель, ты подготовлен услышать – если не совсем странные вещи, то во всяком случае достаточно своеобразные.

Мы приступаем к дальнейшим наброскам. Эта глава – предварительное знакомство с театром. Не удивляйся только, читатель, что у нас и в этой главе и в последующих так мало говорится о том, что ты привык называть «театром». Не удивляйся! Недоразумение выяснится.

Итак, возьмите всех футуристов, вместе с их урбанизмом и динамикой, представьте самые яркие краски в самом талантливом сдвиге и разложении, прибавьте сюда потрясающий американский детектив, бешенство темпа в чаплинских постановках, изобретательность и крепость нашей советской политики, соедините все это вместе, возвысьте в сотую степень, – и тогда у вас будет слабое представление о нынешней Америке.

Об этой стране нужно написать книги или, по крайней мере, книгу – в пару томов, поэтому мы довольствуемся этим вступлением и ставим точку.

Но театр?

Здесь многому нужно учиться. Для начала же мы набросаем отдельные куски общей картины и ограничимся лишь некоторыми особенностями американского театра, наиболее интересными.

Из огромного количества театров здесь особенно успешно работают театры водевиля – «буролески». Они рассчитаны на «холостяков», и поэтому в них больше «голых ножек», чем в Европе в обыкновенном водевиле французского жанра. Тем не менее, трико для всех ножек обязательно – в Америке не разрешается появляться на сцене с голыми ногами, так как голые ноги оскорбляют целомудрие почтенных отцов семейств. И когда приглашенная в Америку на гастроли парижская танцовщица Флора Джозиан отказалась танцовать в трико и потребовала разрешения на танцы с голыми ногами, то это вызвало скандал.

Пресса помещала целые столбцы этому вопросу. Опасались резких выходок со стороны «оскорбленной нравственно» публики, и поэтому ножки были… застрахованы в 125.000 дол.

Буролески работают с 11 ч. утра до позднего вечера и посещаются лицами более свободных профессий, так как всякий американец занят busness (читается: бизнес, – делами) с 9 до 7, до 8 он занят домашней жизнью и лишь в 9, прочтя газету, свободен.

Кроме водевиля – отдельные номера. Плоские шутки на сцене как в водевиле, так и в куплетах, принимаются неизменным «здоровым» хохотом публики. Удовольствие вызывают и 20 девиц с голыми ногами. Они делают какие-то движения на сцене – в роде танца, напоминающего кордебалет в русском провинциальном цирке. Их сменяют четыре музыканта с особо настроенными инструментами – исполняются фокс-тротты, уан-степы, шимми, ютцы.

Но главное – это джаз.

Со сцены будто проходит электрический ток в каждый стул, и публика начинает подпевать, подпрыгивать… Вагнер, Шопен, Бетховен – переложены на синкопы, под их музыку танцуют.

Танцы, танцы и танцы. Всякий человек должен танцовать. «Как-вы не танцуете?» Смотрят на ноги, – они есть. «Значит, вы больны». Не уметь танцовать – это что-то совершенно непонятное.

Любят ли американцы подлинный театр?

Судя по тому приему, который получил Московский Художественный Театр, – любят. Всюду неизменный успех, овации, близкое знакомство с московским театром.

Но любовь эта объясняется проще. Весь успех МХАТ основан на рекламе. На ней и выехал один из самых крупных антрепренеров Америки, привезший москвичей, – Макс Гест. А так как реклама в Америке – дело не шуточное, то честь и слава американской предприимчивости МХАТ (в лице Геста) и неслыханной еще нигде рекламной части, покрывшей все остальные «части» МХАТ.

И все же – американцы народ молодой, и то, что они имеют, – прекрасные элементы театра, но театра у них нет.

Мейерхольд в своем театре орудует сейчас элементами почти американского театра, но, кроме того, он знает, «что надо делать» и «что такое театр», чего у американцев нет.

Мы почти убеждены в том, что театр Мейерхольда в Америке может создать эпоху и послужить первой платформой для организации американского театра; весь остальной европейский театр – чужд, по существу, Америке.