Хэп, хэп, мистер!

М. Геринг, Р. Рок

Хэп, хэп, мистер!

Хэп, хэп, мистер!

Вместо введения

Ассоциация Молодых Режиссеров (АРМ), приветствуя печатаемую книгу «Хэп, хэп, мистер!» двух авторов, молодых режиссеров, т. т. Геринга и Рока, с своей стороны предпосылает ей краткие соображения.

После империалистической войны, разрушившей многовековый бытовой уклад многих стран, выбившей людей из привычной колеи, забросив русского мужика во Францию и Алжир, а домоседа – венгра в Сибирь, – мы видим, как происходит переоценка ценностей бытового уклада и взаимоотношения человека и вещи.

Если раньше вещь ценилась прежде всего как эстетический продукт, повышавшийся в своей стоимости в зависимости от руки мастера, его сделавшего, от древности его происхождения или от той психологической значимости, которую имела вещь для своего владельца в качестве сувенира или привычки, то после войны вещь стала прежде всего цениться по своему основному свойству – по принципу полезности данной вещи для человека.

И это понятно. Империалистическая война была первой машинизированной войной и, таким образом вещь, воевала с вещью, вещь разрушала вещь, а человек, отдавшийся служению военной вещи (танки, аэропланы, снаряды, сапоги, интендантства и т. д.), перестал обращать внимание на выработку бытовой вещи и вскоре почувствовал ее недостаток. Бытовые перемены, лишившие вещь, так сказать, ее эстетике – психологических свойств, привели человека к новому критерию оценки: «не целесообразная вещь – не полезна и, следовательно, не нужна».

Особенно остро это переживали мы в нашей республике, где империалистическая война сменилась гражданской. У нас кризис вещи был жесточайшим испытанием: разрушающиеся дома, все время останавливающиеся полуразбитые поезда, жидкий и редкий свет, не работающее отопление, отсутствие вещи, нужной для бытового обихода, – словом, у нас была, буквально, катастрофа вещи.

Естественна огромная тяга Европы к вещи, обнаружившаяся после войны. Люди полюбили вещь, они жаждали хорошей, прежней, когда-то бывшей в обиходе вещи. И поскольку послевоенное хозяйство европейских стран, хотя и потерявшее свое былое величие, но все же не особенно пострадавшее от войны, допускало выработку мирных вещей, – заводы, работавшие на оборону, вновь перестраивались и удовлетворяли нужды населения.

У нас, при разрушенном хозяйстве и при отсутствии зачастую элементарно нужных вещей, понадобилось несколько лет напряженнейшей работы, чтобы выйти из вещного кризиса, при котором невозможно никакое восстановление хозяйства республики и выразившегося прежде всего в отсутствии машины.

И вот вполне понятно, что наше внимание все время стало обращаться к стране, которая, машинизировавшись, как ни одно другое государство, превратилась в своеобразную торговую машину, какую-то кассу мирового золота, жители которой – также своеобразные вещи, вырабатывающие деньги.

Наше, так сказать, массовое внимание было устремлено на Америку и все американское стало пользоваться у нас успехом, стало привлекать к себе симпатии, зачастую в ущерб нашим русским бытовым условиям.

Наша пресса американизировалась, зачастую в худшем значении этого слова, как правильно указал в одном из своих докладов тов. Радек. Злободневность новости, а вернее крикливая ее подача, погоня за сенсацией, тяга к остроте, как к доказательству, и т. д. – все это вытеснило содержательность сообщений и заставило забыть постепенность в изложении информации – очередные сенсации мелькают, как метеоры, исчезая бесследно в газетных пространствах.

Крикливость стала едва ли не основным свойством, определяющим иного журналиста.

Анекдотические американизмы некоторых наших журналов общеизвестны.

В литературе тяга к американизму отразилась в месс-мендовщине и в трогательной любви к О. Генри – писателю, по мнению Горького, вредному своим высококвалифицированным мещанством. Она же отобразилась в «доморощенном американизме» и многочисленных романах из американского быта отечественного производства.

Особенно же американизм проявил себя в кино и в театре. Здесь это увлечение не знает границ, – десятки пьес об Америке, бесконечные «американизованные» постановки, особенный американский стиль в манере игры и т. д. В кино, не говоря уже о той же месс-мендовщине, честные советские граждане на экране страдают всеми характерными недостатками американизма. Мало того: молодежь, пришедшая в кино, американизируется даже внешне. Надо ли упоминать, что тот же сорный американизм долю своего влияния внес в современные моды и т. п.

Мы думаем, что эту нездоровую тягу к «американизму» следует объяснить незнанием у нас «подлинного американизма». Любовь ко всему таинственному, неопределенному, неизвестному – этот пережиток буржуазного общества – еще силен у нас и не изжит.

Для нас Америка – нечто совсем неизвестное: мы имеем не так уж много книг об этом континенте, а книг об Америке с социальной установкой и совсем почти не имеется. Если эти книги дают какое-нибудь представление о быте самой Америки, вместо обычных «чудес американской техники», то об искусстве Америки, о ее интеллектуальной жизни у нас нет книг вовсе. Да и за границей число их весьма ограничено.

С этой точки зрения настоящая книга является ценным вкладом в русскую литературу по данному вопросу, описывая и освещая советскому читателю область до сих пор неизвестную. Вместо теоретических рассуждений, обилия цифр и специальных исследований, авторы предпочли в легкой и зачастую остроумной журнальной форме дать общее представление о главнейших движениях и течениях в разных искусствах Америки, предпослав этому ряд очерков социальной жизни страны.

Правда, некоторые из искусств, как архитектура или живопись, вовсе не освещены авторами, а литература освещена отчасти, но здесь авторы были связаны размерами книги.

Тем не менее, эта книга, даже в таком виде, безусловно нужна, написана живо, ясно и прочтется нашим читателем самого широкого круга.

Ассоциация Молодых Режиссеров.

I. Прибытие

Больше месяца требуется, чтобы причалить к Америке, но в пути время проходит незаметно: день-два вы едете, неделю хлопочете о разрешениях на въезд, о квотах[1], нормах, удостоверениях и т. д.

И, наконец, когда, при виде приближающегося берега Америки, вы с трепетом, после месячного волнения и ожидания, ждете прибытия, Америка радует вас целым рядом неожиданностей.

Не успеваете вы сойти на берег, как вы делаетесь без малейшего усилия с вашей стороны «Наполеоном», и вас ссылают на какой-то остров, куда, оказывается, отправляют всех русских, прибывающих в Америку, для допроса, бани, осмотра и проч, «удовольствий».

Но мне везет: меня, как артиста, высаживают на берег немедленно и не менее быстро предписывают отправиться в то место, где живет мой поручитель, т.-е. в Мильвоки.

Здесь законы существуют для того, чтобы их исполняли, а не разговаривали о них, поэтому предписаниям следует подчиняться, не рассуждая. Но пароходная компания, на пароходе которой мы прибыли, оказывает помощь иностранцам; она – самая крупная И богатая и пользуется уважением у портовых властей; поэтому-то мне разрешается некоторое время обождать моего знакомого американского гражданина города Мильвоки, поручившегося зато, что мы зарабатываем по 200 дол. (о если бы!) в неделю.

По радио вызывают Мильвоки, затем разговор с Нью-Йорком, и через 20 минут портовые власти передают «подозрительного иностранца из Большевики» своему американскому гражданину, доход коего равняется стольким-то долларам, а состояние стольким-то, следовательно, обладающему доверием «дяди Сама».

В автомобиле я думал, что при въезде в Америку невольно запоминается величественная статуя свободы, внутри которой устроен целый дом. Подъемные машины поднимают посетителя к глазам статуи, и через глаза «Свободы» можно посмотреть, на «великую свободную страну».

И вспомнилась мне другая картина – на границе, уезжая из России, со смутной печалью смотрел я на простую деревянную арку, под которой проходит поезд, на буквы на арке – РСФСР и на слова революционной песни.

И, ей-богу, куда величественнее и красивее статуи свободы наша простая деревянная арка!

Вскоре я в Нью-Йорке. Сажусь в центре на экспресс «подземки» (подземной железной дороги) и через 1½ часа, проехав 20 миль, я все же в Нью-Йорке.

II. Первый взгляд на Америку

Не рассчитывайте здесь быстро разобраться. Все сразу осмотреть и получить сразу же общее впечатление.

То, что мы пишем здесь – лишь эскизы, более или менее удачные, к общей картине.

Соедините Москву и Ленинград, прибавьте часть Берлина и немного Парижа – получится слабый отпечаток Нью-Йорка. Он оглушает – это прежде всего. От шума буквально очуметь можно.

И, уже оглушенный и растерянный, понимаешь: он гнетет, давит, как огромный 58, 40, 35, 50-этажный мертвец, населенный шумными червями.

И ясно – в нем нет жизни, жизни, как мы ее понимаем, может быть, немного сантиментальной или же суровой, но личной, своей; нет жизни, ни героической, ни романтической, даже простой будничной жизни.

Здесь город «бизнес» – город дела. А дело одно: чеканить деньги. Нью-Йорк – это самый большой монетный двор земного шара.

Каждый чеканит монеты, и они звенят по всему миру. Каждый думает о будущем звоне доллара. Каждый встает утром без семнадцати минут семь, чтобы не опоздать на службу или завод, помнит, сколько минут нужно для того, чтобы попасть из дому до места работы и поспеть в те несколько минут, когда звенит заводский колокол, отметить на рабочей карточке время прибытия.

Каждый появляется на работе в 9 часов, уходит в 5; проводит в среднем около 1½ часа в «подземке» утром, столько же вечером и попадает домой в 7 часов, – необходимо помыться – грязи, пыли в Нью-Йорке достаточное количество. В 8 часов – он свободен.

Один час необходим на газету, где американец читает отдел, его интересующий, – всю прочесть невозможно: воскресные номера доходят до 60 страниц. Отдых в семье. День прошел.

Так каждый день; пять дней в неделю.

Но в субботу работа до 12. А в воскресенье – все за городом, на своих машинах (по статистике на 6 человек в штате Нью-Йорк – 1 машина).

Все это непреложно, неизменно, узаконено; все это самая текущая необходимость; выполняется точно, четко, механически теми людьми-машинами, что зовутся американскими гражданами.

Так проводит большую часть жизни (до накопления денег) огромное большинство американцев.

Часть из них имеет свои хорошие квартирки и текущий счет, куда откладывает деньгу.

Каждый знает, что работа – деньги, деньги – все, и машины эти довольны, когда каждую неделю несколько долларов можно внести в банк.

Но почему же эти люди не могут работать 8 и 6 часов в сутки?

Страна бы не обеднела, рабочие получили бы несколько лишних часов заслуженного отдыха и развлечения, союзы – новых членов и т. д.

В том-то и дело, что вся страна считает необходимым считаться с решающим этот вопрос так же, как и многие другие: «что скажут миллионеры».

А миллионеры не только говорят, но и действуют.

В результате – психология большинства рабочих, объединенных вокруг желтых профсоюзов или необъединенных вовсе, характерно искажена ценою трудов и слов капиталистов: рабочий готов работать 8-10 часов, но следит за тем, чтобы доллар, им получаемый, был «полным долларом».

И чуть жизнь подорожает – объявляется забастовка, поддерживаемая профсоюзами, имеющими огромные средства. Требуют не уменьшения рабочего дня, а увеличения заработной платы.

А настоящее положение рисуется хотя бы заметкой из одной русской газеты, выходящей в Америке и отнюдь, не красной:

Рабская система работ у Форда осуждается в Англии

Система работ на фабриках автомобильного магната Форда подвергалась резкому осуждению на конференции представителей рабочих организаций, состоявшейся недавно в Блиал Колледже (Оксфорд).

Видные английские общественные деятели выступили на этой конференции против системы работ на фабриках Форда, заявив, что эта система – духовное рабство. Мисс Матиос, представительница рабочих электрической компании, заявила, что Форд ввел на своих фабриках такую систему рабства, что рабочие не в состоянии мыслить.

На конференции присутствовали и представители Форда. Они старались выступить в защиту его системы, но господствующее мнение было, что Форд «убивает души своих рабочих и делает их духовными рабами».

Об этом все знают. Тем не менее, в сознании каждого американца возникает прежде всего: бизнес – дело, дело – деньги, деньги – все.

И лишь затем идет кулак: бокс, бокс, бокс.

Чемпионы и опять – бокс и чемпионы.

Кулак боксера – очередного фаворита оценен в баснословную сумму; недавний матч собрал более 200 тысяч зрителей, из которых только 90 тысяч могли присутствовать на бое. Внимание всей Америки сосредоточено на чемпионе бокса – Дэмпсее. Не меньшее внимание вызывает расположенный невдалеке от Нью-Йорка огромный «Daismond» (Дайсмонт) для игры в «бейсболл» и других видов спорта.

Вот происходят состязания двух команд в «бейсболл», и вся страна следит по радио за каждым движением всякого игрока, обозначаемым на карте.

Каждый американец является сторонником одной из игорных партий. На улице, у карты, где отмечают ход игры – возгласы, то радостные, то злобные, – игра идет.

Игра в разгаре…

В эти минуты – что Америке до Германии, до СССР, до плана Дауэса!

Кто выиграет?!

Что принесет через минуту радио?!

Как для жизни всех людей необходим кислород, так же точно для жизни американца нужен спорт.

Вся Америка следит за своими спортсменами и за установленными рекордами.

Кто же не знает, что Флоранс Бек, 15-летняя гимназистка из гор. Минеаполис, намерена сделаться мировым чемпионом в прыжке в вышину?! Ее прыжок доходит до 4 фут. и 9 дюйм, и только на 5/8 дюйма меньше, чем рекорд, поставленный женщиной на последних олимпийских играх. Кто же этого не знает?!

Точно так же, как и то, что международный чемпион лаун-тенниса, Аллан Герабольд, закончил свое замечательное по риску и настойчивости путешествие через Атлантический океан из Франции в Америку в 142 дня.

Именами этих героев воодушевлены и живут американцы, их портреты – везде, подробностей о них в газетах – столбцы. Но через пару недель приходят другие, и о героях уже никто не помнит.

А пока Дэмпсей – любимец американской публики, которой, кроме его кулака и «дела», нужно еще одно, третье – изображаемое на рекламах – смеющаяся физиономия.

Америке нужен смех – веселье. На него огромный «спрос».

Этим обгоняется, почему родина мюзик-холла, эксцентризма и новых танцев именно Америка.

Серьезное искусство есть, но оно культивируется для любителей, а для публики в настоящем смысле этого слова – буролеск, род фривольного водевиля с вставными номерами и с «программой дивертисмента».

Вот почему вся Америка одержима пляской: фокс-тротты, шимми, ютц, – их не так много, и исполняются они довольно однообразно.

Всякий вечер дробь джаза (негритянского оркестра), и вот пляшут уже под музыку Вагнера, Бетховена, Дебюсси. Танцами кончается день, чтобы назавтра пролететь в «подземке» Гудзонов залив и на электрических часах, вставив в отверстие свою рабочую карточку, получить отпечатанный красными буквами час и минуту появления у станка или конторки.

А на черном небе, как-то незаметном днем, ночью бегает световой авто, кувыркается аэро, вычеркивая марку какой-то фирмы, качается акробат, сотканный из света, – словом, рекламные вопли бизнеса не дают забыть, что доллар звенит в Америке, что он должен быть «полным», что чемпион получает столько-то, а певица – столько-то.

«Дядя Сам», любуясь своим боксерским кулаком, сидит на долларах – бизнес, звенящих золотом, и демонстрирует не менее золотые зубы. Он смеется.

Впрочем, американский рабочий помнит: смеется хорошо тот, кто смеется последний!

III. Как Америка сделалась Америкой

Мы разрешим себе продемонстрировать тему заголовка на фактах.

Факт первый: в 1832 году в Нью-Йорке была пущена первая конка.

В 1880 году к конке присоединили 1.308 вагонов электрического трамвая.

Вскоре их нехватало; стали строить воздушные железные дороги.

Конка была вытеснена трамваем.

С 1900 года появились собвеи (подземные железные дороги). За 20 лет весь город был изрыт подземными туннелями.

Постройка путей сообщения не прекращается ни на минуту.

Несмотря на это, в последнем своем докладе ответственный руководитель по перевозкам пришел к выводу, что в 1930 году, при существующих способах передвижения станет невозможным обслужить Нью-Йорк по следующей простой причине:

«Нет никого, кто бы работал над новыми планами, так как все заняты текущей работой».

В 1930 году воздух будет свободен для передвижения.

Слово за человеком.

Факт второй: Компания Гвретрам Гросвенер объявила о выработке проекта 80-этажного небоскреба.

«В этом доме будет работать около 30.000 человек. Число подъемных машин дойдет до 60. Число телефонов дойдет до… 00.000.000…» (хвост нулей). Число комнат…… и т. д. и т. д.

Факт третий: в 1879 году была устроена первая выставка электрического освещения; в то недавнее, сравнительно, время Эдиссон едва нашел 59 покупателей на свои 3.477 электрических лампочек силой в 15 свечей каждая.

Сегодня только у одной нью-йоркской компании Эдиссона четверть миллиона потребителей покупает 22.000.000 электрических ламп, силой 50 свечей каждая.

Этой компании принадлежит 6.560 центральных станций.

Факт четвертый: последняя нью-йоркская выставка достижений в электротехнике заставляет призадуматься, в какой области жизни и производства электричество еще не нашло себе применения.