Следы на песке

Против одинокого всадника мечнику биться было не слишком сложно. Разумеется, если знать как. Степняк был правшой, и это означало, то, что слева от его лошади лезвие его оружия, меня просто недостанет. Тем более что для нанесения удара, ему нужно было высоко поднять или отвести щит. Путь он и не велик, но он достаточно тяжел, тем более что сеча длилась уже более часа и конь и всадник изрядно устали.

Конечно же, и я своим оружием не смогу ему нанести тяжких ран, пока он в седле. Выбить из седла я его тоже не смогу, и это было совсем ненужным. Самым уязвимым объектом пусть и до зубов вооруженного всадника, разумеется, была его лошадь. А именно передние ноги и именно бабки. Те, кто был умнее, и опытнее всегда бронировали их. Или, хотя бы, оборачивали пропитанным в масле многослойным войлоком. В этом случае повредить их было сложно. Но, было похоже на то, что эта сеча у степняка была первой. Я упруго качнулся на ногах и процедил сквозь зубы — И будет последней.

Степняк поднял свою лошадь передо мной на дыбы, по всей видимости, предлагая ей растоптать меня копытами, но он ошибся. Я сделал быстрый шаг вправо и с выдохом отсек ей левую ногу.

Конь дико заржал, сдал назад, и убиваемый тяжкой болью грузно осел на бок, подмял под себя всадника. Да. Мне хватило всего одного точного взмаха мечом, для того, чтобы выиграть бой. Я подошел к всаднику, корчившемуся от стыда и боли, потому что тяжелая лошадь придавила ему ногу и грубое седло, зажав ее в тиски, делало смертельно уязвимым. Я подошел совсем близко, и посмотрел ему в лицо. Лицо совсем непохожее на лицо человека. Да. У него было все, что нужно человеку, но самого человека в нем уже не было, и похоже было на то, что не было давно.

— Ниге сез безге килдез? — Зачем вы пришли к нам?

— Коллар артында!!! — Он бешено вращал глазами. В уголке пересохших истрескавшихся губ скопилась зеленоватая пена. Сквозь редкие испорченные зубы пробивалось дурное дыхание. Шлем с конским хвостом на шишаке откатился в сторону, и на лысой голове с желтой грязной кожей блестели бисерины пота.

— За рабами… — Я грустно улыбнулся. За рабами в Хартленд ходили все, кто воевал с ним, только никто и никогда не смог сделать мечника Хартленда рабом. Ни деву, ни ребенка. Хартленд не умел сдаваться. Может быть, поэтому он еще и жив. Тысячу лет как жив.

— Мине уте! Син жинден!!! — Он задрал голову вверх, подставляя горло для последнего удара. — Убей меня! Ты победил! — послушно отозвалось в голове. Я понимал, что ему вскроют артерии на горле его же военачальники, когда увидят, что я убил его лошадь и он беспомощно корчится под ее тяжестью. Может быть, русичи отдадут его хану, и он станет рабом у своего же бея. Рабов у русичей не было, и он был им не нужен в любом качестве.

Я качнул головой. Русичи не убивают пленных и не добивают раненых. Я тоже не стану убивать его. На моем клинке без того достаточно крови, и я уже давно перестал понимать, в каких из поединков и был я был прав в каких — виноват.

— Юк. Сине жерзалап утерсинер. — Нет. Пусть тебя казнят свои. — У меня не возникло ни чувства жалости, ни чувства уважения к поверженному противнику. Я смотрел в его лицо и видел дурную болезнь. Болезнь, которая пожирает разум. Беспощадно, быстро и неумолимо. Весь. Без остатка.

Сотни битв, в которых я выжил, сыграли со мной злую шутку. Мне на миг показалось, что я неуязвим. Ким всегда говорил о трех «нельзя». Вколачивал в наши неразумные головы эти жесткие правила и одно из них я нарушил. Нельзя — опускать взгляд. Нельзя опускать клинок. Нельзя поворачиваться к врагу спиной, потому, что даже поверженный враг, быть врагом не перестает.

Каким-то шестым чувством. По запаху. По движению воздуха. По шелесту травы или звону доспехов, я понял, что меня атакуют, и успел сделать полшага вправо. Кольчужный обвес на затылке моего шлема мог остановить стрелу или скользящий удар меча, но против прямого удара тонким кинжалом в шею он был бессилен. Если бы я не среагировал, то желтолицый воин пробил бы мне позвоночник и я бы пал как многие в этой сече. Но, среагировав на атаку, я остался жив. Мгновенно, снизу вверх. Ускоряя широким разворотом движение своего клинка, я разрубил голову нападавшего от уха до уха. Его ощеренный в диком оскале рот отделился от бешеных раскосых глаз и что-то прошептал.

— Сез улемсез? — Вы бессмертны? — Я зажал левой ладонью бьющую из раны на шее кровь.

— Если бы это было так, сугушчи. Если бы это было так, воин.

Припадая на пробитую стрелой ногу, я все-таки добрался до Пересвета. Он лежал рядом с опустившей голову лошадью. Его лицо было покойным и умиротворенным. Он пал. Он знал, как это будет и за, что он отдаст свою жизнь. Так как ему везло не многим. Повезет ли мне? Я с трепетом снял с его груди образок с поломанным краем. Вытер с него кровь, и положил в свою походную сумку. Вытащил пергамент и развернул его перед собой. Вдохнул дымный след оставленного на тропе к Маат пламени и, матеря, всех богов каких знал, с трудом протиснулся в исчерченную отблесками костра ночь.

Я очнулся у почти прогоревшего костра. Открыл глаза и попытался проверить внутренне состояние своего тела. Результаты оказались неутешительными. Кровь перестала хлестать из пробитой вены на шее и запеклась в грубую коросту, залив доспехи черным, но поворачивать голову было нестерпимо больно.

Стрела, пробившая бедро, нагло трепетала красным оперением. Я сломал ее, оставив торчать из раны пару — тройку дюймов. Доставать наконечник я не стал. Это откроет рану, и если стрела пробила артерию — я погибну за пять минут. Я задумался. Все складывалось совсем не так, как я хотел.

Эо дала мне времени для того, чтобы открыть новую тропу пока мое сердце будет биться. Пока кровь еще бежит по венам, а глаза еще могут различать цвета. Да, кто-то пойдет следом, но моя тропа может оказаться слишком короткой. Что тогда? Еще тысячи лет, пока Терра не породит нового проводника, умеющего скользить среди теней? Что стоит моя жизнь? Четвертая…

Я покачал головой. Забрался в походную сумку и вытащил совсем маленький пузырек алого цвета с еще одним зельем Ши. Он не говорил мне о том, что значит алый цвет этого пузырька. Я и сам это знал. Это был мой последний шанс. Это был последний шанс Терры. Последний шанс Хартленда. Всего лишь стекляшка, наполненная, вязким, смешанным, черт знает из чего лекарством — ядом.

Я вертел в руке пузырек с карминным содержимым и мысли золотыми бликами сверкали под черепом. Нужно было принимать решение. И делать это нужно было немедленно.

Родившийся мечник не спрашивает у предопределения, почему он — мечник. Родившийся проводник — не спрашивает, почему он проводник. Он просто идет. Идет насколько хватит сил. И все, что он может — это пасть на последнем своем шаге. Лицом вперед, чтобы никто и никогда не смог назвать его трусом. Да. Пожалуй, как то так.

Я отгрыз залитую сургучом пробку стекляшки и одним глотком проглотил содержимое. Зрячий Ангел не видел ни одного из проводников, сумевших вернуться. Может быть просто потому, что тропа к трону Маат вела дальше, чем он мог ее видеть? Может быть…

Мне нужно было время. Хотя бы еще чуть-чуть. Я скрутился калачиком, сохраняя тепло и прикрыв глаза. Я не знал, как будет действовать зелье, которое я выпил, но, вполне разумно предполагал, что вряд ли его действие будет похожим на действие вина, которое мы пили с моим учителем на вершине белой башни.

Однако Ши пожалел меня на этот раз. Не было ни судорог, ни беспамятства, ни боли. В желудке потеплело, и по венам стала растекаться яркая до одури нега. Я прекрасно понимал, что карминный яд был чем-то похожим на зелье, которое принял Зрячий Ангел, спасая своего друга. Он даст мне силы, но отберет тело. Нужно ли мне новое? Искать того кто назовет меня по имени? Упрашивать Гунганапа, чтобы он пустил меня в демоны? Сейчас эти вопросы не были для меня важны. Я даже не знаю, станут ли они для меня вопросами потом? Жемчужный ручей ни за кем не возвращается, и я давно уже болтаюсь непонятно где, совершенно неясным осколком мироздания, отчаянно пытающимся сохранить это самое мироздание. Мне слишком часто дарили жизнь, ничего не прося взамен. Стоит ли мне выпрашивать у предопределения еще одну? Вопросов слишком много. Наверное — это Ши отпустил прогуляться мой разум для того, чтобы я не сошел с ума окончательно. Пусть тело собирает остатки сил. Вытягивает их из самых потаенных своих уголков. Оно мне понадобиться. И прямо сейчас. Да и разум, было бы неплохо вернуть в тело. Я открыл глаза и увидел привычную снежную хмарь. Остатки костра, присыпанные снегом. Два валуна, которые не давали белым хлопьям засыпать меня с головой. Я пошевелил левой рукой, проверяя качество зелья Ши. Сустав ныл и простреливал до локтя острыми иглами. Да уж. Бог первого перехода мог придумать бы, что ни будь, и повеселей. Боль можно было бы сделать и не такой сильной. Скажем — вполовину.

Я перевернулся на живот и встал на четвереньки. С трудом вывернув затекшие руки, поднялся на ноги. Глубоко вздохнул. Хорошо, что мне не приходиться биться в таком состоянии. Наверное, меня можно было легко победить из детской рогатки, если попасть камнем в лицо. Я даже представил себе эту веселую ситуацию, но легче не стало. Осознание бесконечного настолько сильно вдавливало меня в снег, что сопротивляться этому было практически невозможно. Колени подгибались, и я материл Ши на всех языках, какие знал за то, что он не добавил в свое зелье, что ни будь из его веселящих снадобий. Я хорошо помнил наставления Зрячего Ангела, когда он рассказывал об одиночных походах по горным снегам. Самым опасным врагом в них и было то самое одиночество. Та самая бесконечность и кажущееся бессилие перед предопределением. Именно поэтому опытные ходоки, никогда не уходили в снега в одиночку. Даже ругань того кто идет с тобой в связке дает силы. Он поднимет тебя на ноги, если ты упадешь, и ты не дашь ему заснуть, если напарник станет слишком слаб, чтобы идти дальше. Боль в суставе была сильной, но привычной. Она не могла выдернуть меня из тяжкого желания лечь в снег и заснуть. Я распихал почти остывшие угли костра сапогом и засунул левую руку в самое его нутро. Опять левую. Может потом мне ее вообще отрезать? Если будет это потом? Я смотрел, как пузыриться на ладони кожа и не чувствовал боли. Да, боль приходит позже. Я вытащил руку из костра и жалобно заскулил. Боль пришла и она оказалась гораздо сильнее, чем я на то рассчитывал. Но боль сумела вернуть мне меня. Кем и чем бы я ни был, я снова мог соображать и понимать, кто я и что мне делать. У меня был напарник, верный, честный и ни разу меня не предавший. Я повернулся и сделал пару шагов к своей лошади. Она спряталась за сугробом. Легла на бок и позволила ветру припорошить себя снегом. Я, пошатываясь и проваливаясь в снежную крупу почти по пах, припадая на левую ногу, подошел к ней и с нежностью стал сбрасывать с ее тела белые морозные хлопья. Мальва, почувствовав меня, всхрапнула, резво поднялась на ноги и опустила голову мне на плечо.

— Ничего, милая. Все хорошо. — Я почесывал ее под гривой, и она благодарно жмурила свои фиолетовые глаза с длинными ресницами. Я стоял и думал — как же мне подняться в седло. Если я не сумею это сделать — мы погибнем оба. Нога не слушалась. Рука ныла, и я едва превозмогал боль. Я потянул Мальву за повод, приказывая ей лечь. Да. Теперь это стало возможным.

Я с трудом взобрался в седло. Дернул за уздечку, поднимая Мальву на ноги. Битвы не всегда сеча. Но как было — так и осталось. Лошадь и всадник — одно целое. Падет один. Падет и другой.

Мальва, подрагивая кожей, всхрапывала и дергала удилами. Потихоньку продвигалась на восток. Снежный покров доходил ей до колен, и она с трудом находила опору для копыт. Я не мешал ей. Лошадь знает лучше, что делать в таких обстоятельствах. Солнце лениво выбиралось из-за горизонта, и ночная темень постепенно уступала место не слишком радостному пейзажу. Слева и справа в небольшом отдалении поднимались крутые гранитные скалы, поросшие кое, где мхами и чахлыми сосенками, отчаянно цепляющимися за жизнь. Через расщелины пробивались яркие, но холодные лучи. Ощущение того, что я приближаюсь к самой границе мироздания, не отпускало. Через час скалы и огромные камни стали ниже, но сбросили с себя все признаки жизни. Да. Абсолют совершенен и он не достижим. Но, по сути, он так, же мертв как красиво ограненный бриллиант. В нем много ярких огней, но, ни капли жизни. Все замирало и останавливалось при приближении к стеклянному озеру. Все находило свое место и свой абсолютный порядок. Скалы внезапно закончились, и под копыта Мальвы легли мелкие льдины озера, в котором никогда не водилась рыба, не было ярких водяных цветов. Только холод. Только порядок. Только идеал и совершенство. Единственное, что притягивало взгляд, и не было совершенным — это стоявшие поодаль фигуры мужчин, застывших в позах отчаяния и боли. Вросшие в ледяной панцирь, они взывали к Маат, но, похоже, было на то, что она так и не услышала их. Да. Это были проводники. Зрячий Ангел видел их. Видел, как они приходили, но не увидел, ни одного, из тех, у кого получилось вернуться. Я не думал о том, как мне достучаться до Маат. Как мне поднять ее с десятимильной глубины. В голове тяжко билась кровь, и что-то придумывать было сложно. Тропу к тону Маат я искал все свои жизни. Как, в прочем, делают это многие. Все тропы вели к ее трону, я понял уже давно, что разум тут бесполезен. Сердце молчало. Оставалось только надеяться и ждать, чтобы оно, наконец, сказало. Хоть, что то…

Мальва, скользя подковами по стеклянному панцирю озера, внезапно остановилась, словно знала, что дальше идти не имеет смысла. Закачала осторожно головой, выдергивая уздечку из рук. Да. Я оказался в центре круга из застывших фигур проводников. Наверное, именно отсюда они взывали к Маат. Я спешился, поклонился им. Встал на одно колено, уперев клинок перед собой. Мир вам. Даже Диана не смогла добраться сюда для того, чтобы забрать тела и отдать их Перевозчику. Некому было положить им два медных пятака на глаза. Некому было плакать над ними. Проводники. Сколько же вас? Сколько вас, павших на своих тропах? Тех, которые никуда не привели, или оказались ничем. Но, если проводник открывает новую тропу, то за ним обязательно пойдут следом. Спустя годы она станет дорогой из прочного камня, вокруг нее вырастут города деревни. По ней поедут повозки, перевозя товары и скарб. Слева и справа заколосятся хлеба. Появятся сады. Запоют птицы. На базарах в городах начнут торговаться и ссориться из-за полушки за фунт. Да, только вряд ли кто вспомнит, что все началось с того, что однажды кто-то из нас решился в отчаянии или надежде сделать всего один шаг в сторону от торных путей. Я качнул головой. Следы. Следы проводников хранит серая пустошь. Если кто-то захочет — он сможет всегда найти имя проводника открывшего новую тропу. Только желающих их знать было не слишком много. Жаль.

Превозмогая боль, я сполз с лошади. Встал на колени и, сняв перчатку, голой ладонью убрал снежную порошу с небольшого кусочка льда. Вода подо льдом была абсолютно прозрачной. Я увидел в черной глубине яркую оранжевую точку. Скорее всего, это и были чертоги Маат.

Я сел рядом с торосом оперевшись на него спиной. Ветер колкий и жгучий забирался под панцирь. Холодил тело. Мальва, стоявшая рядом, поджала одну ногу и грустно опустила голову. Касалась моей щеки теплыми губами. Я пошарил в походной сумке. Нашел несколько засохших кусочков хлеба, остатки того, что собрала мне Гала в дорогу. Набрал в пригоршню и приложил к губам лошади. Мальва, с благодарность захрустела крошками. Всхрапнула, посмотрела с сожалением, на пустую ладонь и, опустив голову, принялась слизывать со льда снежную крупу.

Мертвенный порядок над стеклянным озером хотелось чем-то нарушить. Я достал из сумки свирель. Отогрел дыханием пальцы. Прижал ладонь к губам для того, чтобы в них появилось хоть немного подвижности, и сыграл первую ноту. Потом увлекшись, и не думая ни о чем, плакал вместе с одиноким пастухом в его очарованном одиночестве и восторге перед мирозданием. Поднимался вместе с ним в небо и снова видел облака сверху. Да крылья не обязательно делать из шелка. Их можно сыграть на свирели. Сладкая патока длинных нот растеклась медово и мягко над ледяным панцирем озера. Не касаясь его. Не мешая ему быть. Не мешая быть себе. Я наслаждался мелодией и отдыхал в ней. В ней не было ни начала, ни конца. Она просто была и была столь же вечной, как и сама Терра.

Торос, на который я опирался, внезапно задрожал и рассыпался на куски. Я перестал играть и с удивлением осматривался по сторонам. Панцирь стеклянного озера вздувался округлым пузырем, и в нем нарастало оранжевое едва терпимое для глаз сияние. Мелодия, которую я играл на свирели, неожиданно оказалась тем самым призывом, на который откликнулась Маат. В ста метрах от меня лед протаял широким правильным кругом, из него показались ярко пылающие лепестки лотоса трона Маат. Чрез лед поднялись островерхие шестигранные пирамиды и обступили медный цветок трона. От него из центра наружу пошли широкие волны желтого света. Да… Маат я не разглядел. Как и в моих снах, она не давала приблизиться и понять, что она такое. Хотя… Не знаю. Теперь мне не особо хотелось этого знать. Я видел перед собой огромные золотые лепестки лотоса, в центре которого на высоком троне со спинкой из слепящих лучей сидела обнаженная женщина похожая на пока еще не затвердевшую отливку из красной бронзы. Блики и сполохи играли на ее теле. Я смотрел на нее сквозь ресницы и с трудом угадывал очертания. Не остывший металл переливался и плавился, растекался, и собиралась в фигуру снова. Да. Совершенство недостижимо. Недостижимо абсолютно и надменно. Каждый шел к нему своей тропой и каждый видел его своими глазами. Вряд ли двое проводников увидевших Маат хотя бы однажды расскажут об одном и том же. Маат повернула ко мне голову в высоком островерхом, похожем на шлем головном уборе и я услышал ее голос. Он не был ни мужским, ни женским, звучал на всех октавах и всеми тембрами одновременно. В ушах звенело и свистело. Смотреть на ее сияние было невозможно. Говорить и понимать тоже. Я закричал, стараясь пересилить эти странные звуки.

— Смени личину Маат! Я не вижу и не понимаю тебя! — По фигуре из расплавленного металла поплыли темные пятна. Протаяли легкими доспехами. Лицо Маат стало бледным, глаза огромными, серыми, глубокими. Острый подбородок. Высокие скулы. Чистые аккуратные губы. Черная кудрявая шевелюра. Стройная шея. Крылатые брови. Это была Диана.

— Разве я не совершенна, мечник? — Я ничего не ответил. Только опустил глаза. Внутри начинало тлеть и разгораться, то чего я боялся больше всего. Проводники слепнут не только тогда когда любят или теряют тропу. Гнев… Он подступал все ближе, и я всеми силами пытался отречься от него. Но получалось все хуже. Маат улыбнулась и снова начала меняться. Фигура стала высокой. На ней появилось серое платье до пят. Волосы стали прямыми, черными, зачесанными назад в гладкую прическу. Взгляд приобрел ироничность и проницательность. Полуулыбка, за которой скрывалась целая вселенная. Да. Это была Серафим.

— Выбери меня, мечник! — Смеялась Маат. Я смотрел на нее сквозь сомкнутые ресницы и сжал пальцами рану на левом предплечье. Боль как то еще позволяла сдерживать, пылающее внутри пламя. Маат стала меняться снова. Загорелое лицо с высокими скулами. Огромные голубые глаза. Светлые волосы, закрученные в плотную прическу на затылке, из которой торчала длинная деревянная игла. Широкий сарафан, подпоясанный цветным кушаком. Полная грудь. Широкие бедра. Тонкая талия. Гала. Я, молчал, стиснув зубы. Маат высасывала меня. Истощала. Выпивала до самого дна. Разбивала и уничтожала все, что было для меня дорого и имело абсолютную цену. В голове набатом било только одно — Если Маат хотя бы коснется сокровенного, то я разрушу ее царство.

— Выбери меня, мечник! — хохотала Маат. Я молчал. Она снова стала меняться. Превратилась в маленькую девочку со смуглой кожей. Веселыми кучеряшками и хитрыми карими глазами. Варвара.

— Выбери! Ты же ищешь совершенное… — Я не выдержал. То, что бушевало внутри, остановить было уже невозможно. Я прошептал едва слышно.

— Вы слишком увлеклись своими играми… — Меня начало трясти. Гнев поднимался жгучими волнами и переполнял до самого края. Панцирь стал накаляться, и неожиданно слетел с креплений. Подкольчужник стал дымиться и прогорать тлеющими дырами. Тело окружило голубое сияние.

— К сокровенному нельзя прикасаться даже богам!

— И, что ты сделаешь, мечник? — Глаза застилала кровавая пелена. То, что со мной происходило, я уже не мог контролировать. Ледяные торосы, окружавшие трон Маат начали плавиться и оседать. По льду побежали, синим змеями длинные глубокие трещины. Облака, высокие и чистые мгновенно собрались в тяжелые серые вихри. В них били молнии.

— Я призову павших, и твое царство будет разрушено! — Один раз в сто лет это происходило, с кем ни будь из мечников. Когда отступать было нельзя, он призывал павших, и в бой вступали все кто пал от черного меча за тысячу лет жизни Хартленда. И их были миллионы. Каждый отдавал мечнику свой клинок. Каждый отдавал каплю своей крови. Каждый отдавал часть своей силы, и гнев Хартленда сокрушить было невозможно. Маат поднялась со своего трона, и прокричала голосом девы моей крови.

— Я Абсолют, мечник. Я недостижим! Это мое царство и править здесь мне! — Я сжал кулаки.

— Теперь я буду решать, кому сидеть на твоем троне… — Из черных туч разом ударили в панцирь стеклянного озера звенящие стрелы тысячи и тысячи клинков павших мечников. Лед мгновенно превратился в серую кашу. Снизу вверх столбами поднялись смерчи из воды и стали. Соединились с молниями в небе. Три из шести лепестков трона Маат взорвались золотой пылью, и были мгновенно рассеяны ураганным ветром.

— Те, кто ищут тропы к твоим чертогам! Произнесут новое имя, Маат!!! И твое царство станет иным!!! — Маат закрыла лицо руками и стала меняться. Медленно потом все быстрее, превращаясь в женщину в высоком головном уборе с золотой коброй на лбу, одетую в синюю тогу с серебряным орнаментом. Белое лицо с высокими скулами капризными губами. Длинные брови. Огромные миндалевидные черные глаза. Тонкие изящные руки. Она села на трон. Посмотрела мне в лицо. Да, конечно… Кто же еще? Нифертити. Самая прекрасная женщина с начала времен.

— Оставь мне мое царство, мечник! –

— У меня есть имя, Маат! — Грохот рассыпающихся торосов. Шторм с шипящими огромными волнами окружал золотой трон Маат и был готов поглотить его без остатка.

— Мастер! Мечник Хартленда. Проводник, ищущий утерянное. — Сердце внезапно перестало отбивать бешеный ритм. Шторм постепенно успокаивался, превращаясь в высокую зыбь, лизал подножие трона Маат. Рассыпавшиеся лепестки вытаяли из воздуха и вернулись на место. Подул ледяной ветер, и озеро стало быстро затягиваться блестящим панцирем. Новые торосы поднялись вокруг золотого лотоса и сдвинулись, словно строй мечников.

— Хорошо, Маат. Но ты должна помнить. — Невозможное происходило снова. Раз за разом. Теперь уроки получали первородные боги, и это было важно. Я выровнял дыхание. Подобрал слетевшие с плеч доспехи, надел и подрагивающими пальцами затянул на них ремни. — Все тропы ведут от чертогов Гуанганапа к твоим чертогам, Маат. Но, если некому будет их искать, то зачем ты и Гуанганап будут нужны этому миру? Этому или тому, который, может быть последует за этим? Никто не назовет тебя по имени и не будет его помнить. Стоит ли это твоей гордыни? — Маат молчала, молчала долго, и мне показалось, что она не произнесет больше ни слова.

— Зачем ты пришел ко мне, мечник? Только ли за тем, чтобы разрушить мое царство? — Маат никогда не видела гнева Хартленда, и похоже было на то, что она пришла в ужас от его силы. Силы слабых, беспомощных, смертных людей, которыми первородные боги никогда не интересовались.

Меня трясло. Пальцы дрожали, и я с трудом вновь овладевал своим телом голосом и мыслями. Если кто то и забывал о гневе Хартленда, то я знал, что это и помнил. Много миль прошло от желтых болот на север после того как Хартленд гневался впервые. Слишком много. Слишком многие приходили покорять его. Теперь у Хартленда были силы способные уничтожить не только Терру, но и все вселенные, которые были до и будут после. Не уцелеют ни кварцевые сады Ши, ни домик из тысячи глаз Хрустальной Эо. Даже Гуанганап вряд ли вспомнит свое имя. Солнце погаснет и ни один голос не произнесет — «меня зовут». Я расправил плечи. Глубоко вдохнул и вернулся из гнева. Я едва не погубил Терру, остановившись в дюйме от абсолютной и безмерной пустоты, в которую гнев Хартленда, мог превратить все, к чему прикоснется.

— Я принес тебе маки, Маат. — Голос был совершенно чужим, но я был верен тропе, и мне нужно было идти дальше. Я достал из сумки холст, собрал с него маки, которые нарисовала Гала и протянул не особо ровный букет богине. Она протянула руку. С удивлением приняла цветы и поднесла их к лицу.

— А они на самом деле красивы. — Маат смотрела на маки Галы и трогала их полупрозрачные лепестки. Чьи это следы, мечник? — Мне становилось снова холодно. Ветер, злой колкий вперемешку со снегом пронизывал насквозь. Я убрал ладонью внезапно наросший иней с бровей и подбородка. Доспехи покрылись стеклянной наледью, и я почти не отличался от замерших фигур, которые снова окружили меня.

— Это следы Галы. — Ладони совсем замерзли, и я попытался дыханием отогреть их. Не получилось. Я потрогал кошелек с жемчугом. Если будет совсем плохо — я, наверное, попробую спрятаться в одной из них. Там где лето и светит жаркое солнце. Успею ли до тех пор, пока не замерзну совсем?

— Ты увидишь ее снова? — Маат поднесла букет к лицу.

— Нет, Маат. По легенде идущего впереди я паду на тропе, ведущей к твоим чертогам.

— Жаль… Я сделаю ей подарок и хотела, чтобы она об этом знала…

— Какой, Маат? — Маат задумалась и посмотрела мне в лицо.

— Если ты идешь впереди, то она ждет идущего следом… — Я не нашелся что ей ответить. — Он будет красив как Гала и упрям как ты. До моих чертогов добирается не каждый. — Если бы она знала, до каких чертогов я уже добирался, то позволила бы ей родить пятерых как я, причем, всех сразу.

— Значит ли это, что ты простила своего мужа, Маат? — Маат улыбнулась и склонила голову на бок.

— Он страдал? — Я вспомнил осыпающуюся в черные струи собачью голову Гуанганапа.

— Более чем, Маат.

— Хорошо, Мастер. Ты прав. — Было ли когда — ни будь иначе? — мелькнула в голове навязчивая мысль.

— Мы снова будем вместе. — Маат, зарылась лицом в маки.

— Но… — Вот этого, «но» я боялся больше всего. Боялся просто потому, что никогда не было иначе. Не обошлось и в этот раз. — Тиамати покинула нас. — Я кивнул. Мне ли было не знать этого? — Тебе стоит поторопиться и найти ее. — Она пожала голыми молочно белыми плечами. — Иначе, нам с мужем придется начать все сначала.

— Маат! Эо остановила предопределение! — Маат удивленно посмотрела мне в глаза.

— Это не важно, мечник. Здесь время для Терры еще не началось. — Да, как же я мог забыть об этом? Ведь все что произойдет на севере, произойдет только после того как что-то произойдет здесь на юге. Среди голубых торосов на льду стеклянного озера и в серых тенях, ведущих черными лабиринтами пропастей к чертогам Гуанганапа. Я был в том месте, где начинаются все тропы предопределения.

— Как быстро мне нужно найти вашу дочь, Маат? — Маат коснулась розовым ногтем лепестков букета. — Пока живы эти маки, мечник. Зачем нам ждать дольше? — Маат посмотрела на меня уставшим взглядом. Медленно, словно ее заставляли делать это насильно, превратилась в женскую фигуру из желтой меди, которая светилась так, что на нее было больно смотреть. Трон Маат вытянулся вверх треугольными челюстями. Спрятал богиню внутрь и погрузился в воду. Лед был совершенно прозрачным, и я долго смотрел, как ярко пылающее пятно быстро опускается на дно стеклянного озера.

Я осмотрелся. В голове творился сущий кавардак. Где искать Тиамати я совершенно себе не представлял. Я почти превратился в сосульку среди этой ледяной пустыни. И куда бы я ни пошел — идти было мили и мили годы и годы. Останутся ли маки живыми до тех пор, пока я ищу Тиамати? Разумеется — нет! Успею ли я найти ее даже если смогу открыть тени здесь? Среди льдов и снега? Разумеется — нет!

У меня сложилось стойкое ощущение того, что от чертогов Маат на самом деле ни когда и никто не возвращался. Похоже, было на то, что легенда идущего впереди легендой быть уже перестала.

Из сумки раздался скрип и скрежет. Взбесившийся светляк ни с того ни сего решил выбраться из своей коробки наружу. Я даже пожалел, о том, что не выбросил его после того, что он не захотел показывать мне дорогу в серых тенях. Но, если бы не Жасмин, которая его спасла — я бы так и не решился броситься в пропасть к чертогам Гуанганапа. Я усмехнулся. — Вот и попробуй объяснить мотылькам, как устроен мир, и почему ему нужны проводники.

Я трясущимися от холода руками едва расстегнул застежку сумки, вытащил деревянную коробку наружу. Приоткрыл ее и светляк, выпорхнув из своего плена, уселся мне на ухо. Заскрипел и заскрежетал как то совсем не правильно. Я узнал в этом скрежете, от которого начинали болеть зубы встревоженный голос Вечного Ши.

— Что ты натворил, Мастер? — Вот так-так. Бог первого перехода был еще и недоволен своим учеником.

— Всего лишь подарил женщине цветы, учитель. А, что-то не так? — Светляк трещал крыльями, щекотал мне ухо, и я уже хотел сбросить его в снег.

— Ты сейчас на стеклянном озере? — Продолжал терзать меня своими озабоченностями Ши. Я посмотрел вокруг. Ужаснулся снова видом замерших насмерть проводников.

— Да, Ши. Здесь… Занесла все таки нелегкая. И, похоже, останусь здесь навсегда.

— Ты знаешь, что Маат живет в сверкающем камне на второй чаше золотых весов?

— Да, Ши. У меня были по этому поводу некие подозрения. — Да… Подозрения. Я оказался туп как дерево и глуп как светляк Ши. Мозги просто отказались работать на столь жестоком морозе. Стрелка золотых весов показывала то место, где находилась Тиамати. Порождение Хаоса и Абсолюта, Гуанганапа и Маат гармония, в тонком сочетании того и другого, она всегда находилась между ними. Если весы не были уравновешены, то найти Тиамати не представлялось возможным. А если… Я подул в окоченевшие кулаки. И о чем-то еще хотел спросить Ши. Однако, слабое насекомое, издав неопределенный писк, сложив крылья, упало мертвым камушком на снег. А если Маат и Гуанганап снова вместе, то стрелка золотых весов должна показывать на «ноль». Место, в котором мироздание разделяется на «до» и «после».

— Белая река… — Непроизвольно проговорили онемевшие губы. Я с облегчением вздохнул. Круг замыкался. Мне нужно было возвращаться. Обратно на серую пустошь. Через все три жизни, мили и годы на которые я ушел на юг и далее в восточный предел. Это было далеко. Очень далеко. Возвращаться подобным образом мне хотелось меньше всего. Но, выбора не было. Я открыл жемчужину, в которой мы расставались с Дианой, оставил Мальву на дороге из черного камня. Снял с нее седло и упряжь. Поцеловал в большую умную голову и легонько шлепнул ладонью по крупу. Мальва всхрапнула и рысцой побежала, высекая из камня искры. Она больше мне не понадобится. Пусть ищет свои пути. Может ей повезет найти другого всадника, и он будет любить ее, так же как и я. Я покачал головой, достал из-за спины свой клинок и оголил запястье. Это был самый короткий путь к отмели у прибоя белой реки. За мной не успеет даже Диана. Ши был прав. Ким научил меня падать и поэтому, проваливаясь в черную пропасть, я не лег холодеющим телом на серый песок.

Солнце по-прежнему, затянутое багровыми тучами, медленно протаяло в низком тяжком небе, и свежий ветер шевельнул мои уже целиком поседевшие волосы. Я посмотрел на струйку крови, текущую из перерезанной вены. Здесь она казалась почти черной. Вытащил из сумки медпакет, который я взял у безымянной девушки, спасшей ценой своей жизни, жизнь Железного Всадника и туго перетянул рану. Посмотрел на бинт. Как странно. Здесь за сотни и сотни миль за сотни лет на север от желтых болот и ржавых ручьев крови, на самом краю жизни, он продолжал делать то, что делал всегда. Спасал. Я оторвал клочок марлевой повязки зубами и задумчиво комкал его в руке. Я не знал, все ли я нашел, из того, что было утеряно, но вернуть — значит вспомнить. Серая пустошь была памятью Хартланда. Памятью Терры. Вернуть память Хартланду возможно было единственным способом.

Я нашел остатки костра, в котором сплелись огонь и пепел в символе белой змеи. Снял с головы шлем и воткнул его в середину тлеющих углей, словно он был обычным походным котелком. Выложил в него из сумки все, что собрал на старых тропах: хлеб, молоко, воду из своего ручья, бинт, леску с кровью брата, кусок шелковых крыльев О, и стал ждать.

Огонь, змея, крылья…

Результат был предсказуем. Серая пустошь зашевелилась от края до края, словно под толстым слоем песка долго спало и наконец, проснулось огромное животное. Вначале показалась пасть с острыми зубами. Потом глаза с вертикальными прорезями зрачков. Длинная шея. Перепончатые крылья. Когтистые лапы. Глаза уставились на меня смеющимся взглядом.

— Ты все-таки нашел меня, Мастер… — Голос дракона не предвещал ничего хорошего. Я пожал плечами.

— Кто ищет — тот находит, Тиамати. Рано или поздно, я разбудил бы тебя. — Тиамати была всем, что происходило на Терре. Каждым и в каждом. Тем самым течением времени, в которое и складывалось предопределение. У кого же еще мне было просить помощи?

— Ты снова пришел за советом? — Я вспомнил изрисованные листы бумаги с ее изображением. Да когда то я просил совета у Тиамати, пристально вглядываясь в ее змеиные глаза. Просил немного. Всего лишь рассказать мне о том, как оставить себе вторую жизнь. Я не знал тогда, что третья даст мне гораздо больше, но… случилось то, что случилось и иначе быть, по-видимому, просто не могло.

— Ну, а что еще может просить у дракона простой мечник Хартленда, Тиамати? — Тиамати отряхнулась от песка, аккуратно сложила крылья и обернула свое тело длинным чешуйчатым хвостом. Ее голова находилась совсем рядом, и мне казалось, что ее жаркое дыхание подпалит мне волосы.

— Что хочет, Мастер в этот раз? Как обычно — невозможного? — Я прикрыл щеку ладонью.

— Ты, могла бы не дышать мне прямо в лицо, Тиамати? В противном случае тебе придется договаривать с головешкой. — Тиамати подняла голову выше, и теперь мне пришлось задирать вверх свою, словно я разговаривал с небом, в качестве собеседников драконы были не слишком удобны.

— И все-таки, Мастер? — Я вытер ладонью капли пота, выступившие на лбу и щеках.

— В этот раз мне есть, что предложить тебе взамен, дорогая… — Дорогая. Наверное, я зря это сказал. Жить жизни с девами было для меня уже привычным делом. Если не рутинным. Но жить с драконом? Это было бы чересчур… Тиамати, была любопытна, в чем я не совершенно не сомневался, и не могла устоять перед искушением.

— Что, Мастер? — Я выдержал паузу. Это всегда работало. Должно было сработать и сейчас.

— Ну, первое, что я скажу тебе это то, что Маат и Гуанганап любят тебя. Все-таки они твои родители. — Тиамати сладостно потянулась и выпустила когти, едва не распоров мне ступню. Я отодвинулся подальше. Она удовлетворенно шевельнула хвостом. Дети умеют наказывать своих родителей, и Тиамати была довольна.

— Гуанганап попросил у Маат прощения?

— Да, Тиамати. Он подарил ей цветы… — Тиамати прикрыла в немом восхищении змеиные глаза.

— Сам? — Она склонила голову на бок.

— Нет, Тиамати. Я попросил его об этом и отвез цветы в восточный предел к трону Маат. — Я отодвинулся еще дальше.

— Мастеррррррр… — Сладостно прошипела Тиамати, выпустив из пасти клубы белого дыма. У меня мелькнула мысль, о том, что если Тиамати решит меня поцеловать, то я лишусь не только волос, но и головы.

— Как они найдут тебя, Тиамати? — Я кричал в белый дым, совсем не различая, кто за ним. Было странным, что он пах не гарью, а свежим утренним туманом. Хотя, что я знаю о драконах? — Маат, сказала, что если ты не вернешься — они начнут все сначала!!!

— Следы, Мастер. — Тиамати веселилась во всю, а я почти перестал понимать, что происходит.