Следы на песке

Я закрыл книгу. Глубоко вздохнул. Опять происходило невозможное. Открыл снова.

Падальщика убить нельзя, так как он не принадлежит миру Терры. Даже расчлененный на несколько частей, он вскоре соберется вновь и сможет вам противостоять. Используйте всю ловкость и силу для того, чтобы вырезать его язык. Лучше всего это получится, если вы сумеете отсечь ему голову. После этого все ваши имена снова появится на именной доске, и вы вернете себе все, что у вас было отнято.

Перед тем как Падальщик заглянет к вам, проверить сумел ли он отобрать у вас имя. Снимите именную доску со стены и начните поединок с позиции открытой двери камеры. Таким образом, вы сможете запереть его, и он не будет для вас опасен.

Я тряхнул головой. Это было несложно.

Доску при первой же возможности уничтожьте. Любой из Падальщиков сможет ею воспользоваться снова. Ваше имущество находится рядом с вашей камерой в логове Падальщика. Забирайте его и уходите насколько возможно быстро. Жемчуг не открывайте. Не пользуйтесь тенями. В бой с другими Падальщиками не вступайте. Падальщики не будут преследовать вас, поскольку ваше имя начертано на створках дверей камеры, и они будут убеждены в том, что вы так и не покинули стен крепости.

Ффууу — Я закрыл справочник. Более подробной и точной инструкции по преодолению смертельной опасности я даже не мог себе представить. Я взял клинок двумя руками. Подошел к двери камеры и быстро нацарапал свое имя. Падальщик придет за своим обедом завтра утром. Я злорадно ухмыльнулся.

— Вот тогда и повоюем. А теперь спать. Завтра мне потребуются силы. — Я лег на холодный пол. Запихал в сумку все выпавшие из нее вещи, положил с особой осторожностью справочник Короля. Положил на нее голову и прижал ноги к подбородку. Привычки проводника. Так было легче сохранить тепло. Я посмотрел на стилет. Зажал его правой рукой и положил прямо перед собой. Привычки проводника. Так легче сохранить жизнь.

Мне снова снились сны. Я уставал от них. Убегал, прятался. Вымаливал, хотя бы час темноты и безвременья, но предопределение проводников было неумолимым. Сотни лет битв заставляли мой мозг заранее отрабатывать бой или битву. Это было неизбежно, и я смирился с этим. Мне снился Падальщики. Один два три. Они были белого с желтым оттенком цвета. По их телам гуляли радужные пятна.

Похожие сколопендру с множеством ног по краям туловища и двумя у большого жадного рта. Короткие подвижные щупальца вокруг постоянно высовывающегося длинного и узкого языка. Маленькие злобные, но превосходно видящие и на свету и во тьме, голубые глазки.

Они не двигались. Они текли, напоминая своими движениями водяные струи. Быстрые ловкие движения. Ни мгновения на размышления или расчет. Эти твари были беспощадны и умны.

Они были серьезными противниками и даже с советами книги подаренной Королем, я не думал, что я сумею выиграть этот бой слишком быстро и без больших потерь для себя. Радовало лишь то, что у них как у сколопендр не было яда в их острых лапах. Хотя. Убить тело проводника не значит убить его тропу. Кто-то рано или поздно пойдет следом. Им были нужны имена, и это было самым ужасным.

Я проснулся, как обычно просыпаются мечники, будучи в плену. Просыпаются внутри, не открывая глаз и сохраняя мерность дыхания. Напрягают слух до звона в ушах, чувствуя каждый шорох, удар каждой капли воды со сводов. Я сжал пальцы. Они вернули мне упокоенное ощущение рукояти сарацинского кинжала. Это означало, что я проснулся раньше, чем откроется дверь и через открывшийся проход в камеру заползет выкидыш Гуанганапа и Маат. Я медленно и напряженно, не меняя положения тела, стал напрягать мышцы одна за другой. Шея грудь, руки бедра. Кровь с трудом пробивалась в затекшие конечности, но упрямые усилия все-таки давали необходимый результат. Руки и бедра теплели. Шея переставала быть деревянной и я, наконец, решился осмотреть камеру сквозь полусомкнутые ресницы. Свет унылого солнца едва пробивался через крошечное окошко под потолком. На стене перед дверью так же висела именная доска с последним оставшимся именем Мастера. Пахло чисто и морозно. Понятно было, что при столь низких температурах здесь просто нечему было гнить. Правда, сами падальщики имели острый и неприятный запах, похожий на запах уксуса, но его я пока не ощущал. Вряд ли я смог бы почувствовать падальщика за дверью. Они были слишком плотно пригнаны к проему, но быстрый шелест их многочисленных лап, скребущий по полу, я все-таки услышал. Один из падальщиков, откуда-то издалека уже полз за моим последним именем.

Как можно скорее, я постарался встать, но левая нога все-таки подвела, и я упал ничком. Руки, мгновенно среагировали и уперлись в холодные камни. Стоило мне громыхнуть доспехами — падальщик мгновенно очутился бы передо мной с разнесенными жвалами, готовыми снести голову. Тела проводников, падальщиков не слишком интересовали, но, только до тех пор, пока они не начинали сопротивляться. А я буду сопротивляться! Я сжал зубы и миллиметр за миллиметром, стараясь не издать даже шороха, присел на корточки. Постепенно встал и стал скручивать тело в одну и другую сторону. Оно мне было необходимо в полной боевой готовности. Скользкий зверь толстый как анаконда. Длинный ловкий был опасным соперником. И не смотря на все советы и наставления, которые я получил — исход боя был неоднозначен.

— Только бы не двое сразу — Мелькнуло где-то под черепом. С двумя мне не справиться однозначно. Но, в камере я был один и скорее всего их не будет больше. Эти твари умны и не делают глупостей. Хотя, будь бы я на их месте, я бы пришел втроем. Они еще не знали, кого они сумели поймать на тропе к Маат. Я не думаю, что более отчаянного и свирепого проводника они, когда то видели на своем веку. Я не думал о тропе. Я не думал ни о тех, кто шел следом, ни о тех, кто шел впереди. Все мое существо дышало одним единственным жгучим желанием — выжить.

Скоблящий, мелкодробный звук, приближался к дверям моей камеры. У меня оставалось на подготовку к бою совсем мало времени, и его нужно было спланировать как можно скорее. Как можно скорее подготовить свое тело к бою, потому, что мне потребуется каждый мускул. Каждый шип, своих доспехов. Каждый сустав, палец. Все, что у меня было и все, что я мог использовать как оружие. Пусть и не смертельное, но, способное, хотя бы замедлить или остановить, атаки этого существа.

Я приподнялся на носки, и, затаив дыхание, начал раскачивать тело и быстро вращать руками. Мелькнула мысль — ноги подготовить не успею. Они затекли, и я почти их не чувствовал. Это было очень плохо. Но приседать и прыгать, сотрясая стены и пол камеры было нельзя. Я все же сделал несколько осторожных приседаний, умолял кровь течь быстрее и добился, пусть и незначительных, но все же, необходимых результатов. В ступнях ног затеплилось, и я с удовольствием постоял на одной ноге, раскручивая одну ступню, потом на другой. Ким на разминку и разогрев давал не менее получаса. Заставлял даже уши разминать до состояния красных лопухов. В борьбе на ковре часто ломались ушные хрящи и после того как сходили отеки, уши походили на цветную капусту. Те, кому положено было знать, именно по ушам легко определяли тренера и стиль боя. Мои уши были в порядке, и я даже где то гордился этим. Те, кто ломал уши — боролись в партере. На четвереньках, т. е. на полу. И неудачников с поломанными ушами называли «половиками». Я улыбнулся, я был безмерно благодарен Киму, за все свои страдания на тренировках и в учебных боях.

Но, сладкие воспоминания отобрали у меня еще несколько секунд, а я так и не спланировал бой — плохо. Пожалуй, лучше всего будет, если я брошусь Падальщику на спину, обхватив его голову руками. Если встать рядом со створками двери, то это могло сработать. У меня не было опыта поединков с подобными тварями, и построить бой, точно я не успевал. Я не знал, как они устроены внутри. Не знал где у них уязвимые органы, как их поразить, и есть ли у Падальщиков вообще, что-либо уязвимое. Книге сарацинов можно было верить, но я не особо верил в то, что чудовища, которые собирают тех, кто вышел за пределы Терры, вообще уязвимы. Судя по наставлениям, они все-таки получали раны, хотя и быстро восстанавливались. Я быстро, стараясь не издать даже шороха, сделал несколько легких шагов и встал рядом с дверями. Створка должна открыться в мою сторону и у меня будет хоть какая-то преграда между его жвалами и моей шеей. Не заметить, того, что я исчез со своего ложа, он, скорее всего, не сможет, и, разумеется, будет рыскать по камере. Уничтожив тело, он с удовольствием займется именем. Сарацины, наверное, редко подпадали в снежные крепости и их наставления были не совсем точны. Я расслабил пальцы, сжимавшие клинок. Кисть не должна быть жесткой. В противном случае, мое оружие превратится не в разящее жало, а в дубину с толстым гвоздем. Дубиной эту тварь не одолеть. Я вытянулся в струну, прижав кинжал к груди, и с ужасом обнаружил, что не надел шлем, и не снял со стены именную доску. Теперь без вариантов. Падальщик вначале посмотрит на шлем, потом будет искать меня. Ну, что же. Я глубоко выдохнул, выравнивая дыхание, и сделал несколько танцующих движений. Пожалуй, пора начинать, однако, все пошло не так как я предполагал. Чуткая тварь поняла, что я за дверью, и, ударившись о створку всем своим телом, едва не раздавила меня в блин. Я не знал, из какого материала она была изготовлена, но удар был сокрушительным. Хорошо, что он все-таки один. Мелькнула на задворках сознания мысль, и я рухнул на колени. Дыхание сбилось, но, как и предписывалось всеми канонами борьбы, я не упал ничком. Левая рука жестко уперлась в пол, а правая сама отлетела в сторону, сжав клинок. Падальщик не торопился, я не знаю, были ли у него какие-то чувства, но мне показалось, что он наслаждался поединком. Наверное, такие бойкие проводники попадались ему не часто. Он приподнялся в стойке «кобры» над моим шлемом и смачно щелкнул жвалами. Размаха, его челюстей было вполне достаточно для того, чтобы перекусить мое тело пополам вместе с доспехами, и я понял, что именно это он и собирается сделать. Выход был единственным — в момент его броска, я должен был уйти с линии атаки и, по возможности, нанести, хотя бы один удар в область рта. Может быть, это и не отключит его орудия убийства, но, хоть как-то замедлит их ужасающую скорость действия. Падальщик смотрел на меня своими маленькими злобными глазками, и вдруг, затрепетал на голове редкой голубой щетиной. Я понял, что это атака и мгновенно сделал прыжок влево, выбрасывая правую руку вперед. Жвалы ударились в стену, отбив от кладки добрый кусок, но сарацинский клинок все — таки достиг цели. Должны же быть у него хоть какие-то мускулы. Острое дамасское лезвие оставило глубокую рану как раз над жвалами, и я легко кувырнувшись в сторону, встал опять наизготовку. Одна из жвал замерла в неподвижности. Другая зашевелилась вдвое быстрее. Я почти вывел из строя его основное орудие поражения и был готов вывести его до конца. Фронтальный бой был чрезвычайно рискованным, и все работало на скорости движений и реакции. Я уступал чудовищу в этих качествах, но я видел его целиком. Так, я мог, хотя бы прогнозировать его атаки. Падальщик помотал головой. Шевельнул одной жвалой, другая оставалась в неподвижности. Выгнулся дугой и снова бросился на меня, повторяя те же самые движения. Мда… Опыта, ему явно не хватало. Я успел выпрямиться и нанес ему, точно рассчитанный удар в основание второй, рабочей жвалы. Он пролетел рядом, коснувшись меня своей шкурой. Быстро развернулся, и снова посмотрел мне в лицо. Склонил голову на бок. Я видел, что и вторая жвала была выведена из строя. Но мне, казалось и казалось не зря, что он смеялся надо мной. Он ждал. Секунда. Две и его жвалы снова были в порядке. Рассеченные мышцы срастались практически мгновенно. Он забавлялся со своей добычей и не хотел наносить смертельных ран. Его пасть раскрылась, и из нее вылез длинный фиолетовый раздвоенный язык, аккуратно облизал морду, и спрятался обратно. По спине пробежал холодок ужаса. Не то, чтобы я боялся умереть. Но, вот, чтобы так. Я упрямо нагнул голову. Если ему мало этих ран придется добавить еще. Я примерился для удара и стал ждать его броска. Падальщик, щелкнул жвалами и, разумеется, не заставил себя ждать. Я снова сделал шаг влево, но теперь сарацинский клинок, глубоко утопая в теле, чудовищной твари, распорол ее вдоль, почти до половины. Падальщик, неожиданно заскулил. Тонко и высоко. Скрутился, словно испуганная гусеница и откатился в сторону. Забился в угол и, выставив жвалы, снова ждал. На пол из его разреза протекла голубоватая искристая слизь. Вероятно, это было тем, что обычным существам заменяет кровь. Ему было больно. Я это понял. Теперь он боялся меня, или, по крайней мере, считал достойным соперником. Это было плохо. Теперь он будет делать меньше ошибок. Кровь падальщика на полу, вдруг зашипела, запузырилась и поднялась в воздух удушливым уксусным парком. Падальщик странно изогнулся, и из его рта вылетела длинная зеленая струйка. Я рефлекторно упал на пол. Струя ударилась в створку двери и распорола ее словно гигантской секирой, на две равных половины.

— Имя! — Промычал я ошарашено. Медленно, словно во сне, передо мной упала половина створки. Я увидел нацарапанное — «Ма», и понял, что делать дальше. Падальщик не будет делать больше попыток уничтожить мое тело. Он уже пробовал это трижды. Видимо в четвертый раз ему не очень этого хотелось. Извиваясь, словно напоказ, воняя уксусом и оставляя за собой липкий блестящий след, он прополз к именной доске. Поднялся на задних лапках, похожих на присоски и высунул свой язык.

— Только отвернись — Я склонился, готовый к стремительному прыжку. Толстая шея не давала возможности падальщику слизывать мое имя и смотреть за моим телом одновременно. Он отвернулся и прикоснулся шершавым наждаком на языке к моему имени, написанному на доске обычным древесным углем. Я не знаю, был ли я похож на сарацинских воинов тени, но мне казалось, что очень. Я прыгнул, насколько мог далеко в направлении падальщика, обхватил его в том месте, где начиналась голова, и с наслаждением всадил ему в глаз клинок по самую рукоятку. Если у него был мозг, а он должен был быть, то мой удар выведет его из строя если не навсегда, то надолго. Клинок пробил его голову насквозь, выставив узкое жало снизу приблизительно на дюйм. Падальщик задрожал всем телом и вдруг, развернувшись словно пружина, отбросил меня к стене. Удар спиной о стену был настолько сильным, что я на миг потерял сознание. Чувство смертельной опасности быстро привело меня в чувство. Падальщик, поскуливая, пытался короткой передней лапой освободиться от клинка, но все-таки оставался жив. Спустя, пару секунд, он остановил свои бесполезные попытки и уставился на меня своим единственным злобным глазком. Второй я пробил ему кинжалом. Я все понял. Это был вызов. У этой твари были не только мозги, но и чувства. Он хотел мести за боль и унижение. Похоже, было на то, что в мозг я либо не попал, либо повреждения не были фатальными. Я остался без оружия перед бессмертным гадом, не понятно живущим ли вообще. Он был готов нашинковать меня настолько мелко, чтобы я сумел своими кусочками тела удовлетворить его жажду крови, я чувствовал то же самое, но с оружием как-то не ладилось, и мои желания были трудно исполнимы. Я посмотрел на деревянную доску с моим именем, испачканную слизью. Но…

— Если не брать в расчет того, что я архитектор. — Руки сработали скорее мысли. Я рванулся к своей сумке за стилом настолько быстро, что падальщик промахнулся в своем повторном прыжке, и только сумел оставить жвалом глубокую вмятину на панцире. Я выхватил стило из сумки и молнией рванулся к именной доске. Привычные пальцы, успели нарисовать портрет падальщика рядом с моим именем почти мгновенно. Падальщик заскулил как побитая собака. Он встал на свои лапы, и поднялся свечой, не стараясь мне навредить.

— А-а-а… — Просипел я сквозь зубы. — Все ты тварь понимаешь. — Угольные записи и рисунки с шершавой деревянной доски можно было стереть лишь наждаком. Ну, или языком падальщика, который от наждака почти ничем не отличался. Рисунок свинцового карандаша не был настолько прочным. Падальщик, рыкнул и молнией рванулся в мою сторону. Поздно. Тыльной стороной доспехов, на руке, которые были металлической латной пластиной, я отсек на его портрете голову. Все как советовали сарацины. Падальщик споткнулся о мои ноги, и, не издав ни звука, развалился на две неравных половины. Из тела потекла вонючая голубоватая слизь. Голова откатилась в сторону. Тело извивалось, словно оставалось живым. Только кто его там разберет, было ли оно мертвым? Я подошел к голове, которая уперлась в потолок взглядом единственного глаза, теперь затянутым белесой слепой пленкой, и осторожностью потрогал ногой. Жвалы по-прежнему представляли опасность, и я не спешил вернуть себе клинок. Скорее всего, голова у падальщика вскоре отрастет снова, ну или у головы отрастет тело. Сейчас значения это не имело. Шум поединка стены, надежно спрятали от других падальщиков и, все-таки хорошо, что он пришел расправляться со мной в одиночку. Я прижал голову приплюснутую голову падальщика ногой, и с усилием вытащил клинок. Осмотрел его и с досадой покачал головой. Внутренности этой твари легко разрушали металл. Лезвие помутнело, и стало по краям рыхлым, словно его неделю вымачивали в соляной кислоте. Мне очень хотелось добавить его к моему небольшому арсеналу, но теперь его хватит только на то, чтобы вырезать падальщику язык. Мне не совсем понятно, зачем было это нужно, если я заберу именную доску с собой, но я не спорил с учителями. Тем более с таким как Король, надо — значит надо. Возможно этот язык, каким-то образом спасет жизнь мне или кому ни будь еще. Я осторожно открыл беззубую пасть падальщика, и язык вывалился из нее сам. Да, уж, разделывать свиную тушу было не столь неприятно. Я взмахнул кинжалом, и язык, скрутившись в кольцо, отскочил в сторону. Я осторожно прикоснулся к нему пальцем. Если кровь падальщика разъедала металл, то вполне можно было допустить, что с пальцем произойдет что-то подобное. Однако, ничего страшного не происходило. Никаких неприятных ощущений я не почувствовал. Я поднял фиолетовое упругое кольцо и поднес к глазам. Язык падальщика не казался чем-то живым или нереальным. Был похож на мертвую змею с жесткой шкурой, которой отсекли голову. Я подошел к своей походной сумке и брезгливо спрятал эту штуковину под истрепанный кожаный клапан. С сожалением выбросил кинжал в угол. Как оружие он больше не годился, а золото и малахит проводнику на его тропе не были нужны вовсе. Накинул сумку на плечо, подошел к стене и с усилием оторвал ее от камней. Она была приклеена каким-то составом и он, тягуче тянулся за деревяшкой, пока я не отошел достаточно далеко. Я подошел к упавшей половине створки двери с частью своего имени и решил, что лучше всего, если я нацарапаю свое имя полностью на ее обратной стороне. Это не давало абсолютных гарантий, того, что за мной не организуют погони, поскольку вход в камеру оставался открытым, но какое-то время на бегство у меня все-таки будет. Я снял шлем и острием шишака с удовольствием нацарапал на дверях свое имя. С усилием приподняв створку, перевернул ее лицевой стороной к полу. Посмотрел на падальщика. Тот оставался неподвижен, как и его голова. Надолго ли? Собрал свой скарб в сумку, набросил на плечо и осторожно выглянул в коридор. Там было пусто. В книге сарацинов было написано, что вход в логово сторожевого падальщика должен находиться рядом. Я осмотрелся и заметил его всего в двух шагах от дверей в свою камеру. Оно было наполовину затянуто желтоватой паутиной. Я подошел ближе и присел на корточки, высматривая, что там внутри. Вряд ли там был еще один такой же. В любом случае, он пришел бы своему товарищу на помощь. Кряхтя и охая, я протиснулся в дыру. Падальщик был тоньше, чем я и я с трудом смог протолкнуть свое тело в логово. Хорошо, что парная перевязь и клинок с ножнами оказались не слишком далеко от входа. Я с облегчением выдохнул и вытащил свое оружие из дыры. Все-таки, быть вооруженным гораздо приятнее, чем идти тропой с голыми руками. Мечник он сначала мечник, а потом уже все остальное. Я закинул клинок на спину. Легко поднялся на ноги и зашагал по коридорам. Свет расплывался округлыми пятнами и практически не давал теней. Это меня расстраивало. Блуждать по лабиринтам снежной крепости, рискуя нарваться на таких же тварей, мне вовсе не хотелось. Однако, сквозняк, который шевелил волосы, довольно наглядно указывал дорогу к выходу. Ворота в крепость оказались открытыми, и я легко съехал по узкому желобу на землю. Вероятно, он заменял падальщикам лестницу. Двуногих с этой стороны провожать в дальний путь не предполагалось. Я встал на жесткий снег, и осмотрелся.

Крепость со стороны выхода была зажата как в тиски высокими корявыми скалами, с небольшими снежными козырьками. Кое-где через них пробивались слабые чахлые, непонятной породы деревца. Судя по тому, что они вообще были, здесь иногда бывало тепло, хотя, помочь сейчас это мне не могло ничем. Троп не было, никаких и никуда. Я стоял, оглядываясь по сторонам, и потирал озябшие ладони. Снег колким крошевом валил из серых туч. От крепости нужно было уходить как можно дальше. Пусть мое имя и нацарапано на доске в камере, я особо не надеялся на то, что падальщики оставят меня в покое. Идти можно было только вдоль ущелья. Где то там были чертоги Маат и стеклянное озеро, в котором она обитала. Теней не было. Серая муть, которая обычно бывает в середине зимы, не давала ни малейшего шанса на скорое продвижение. Разжечь огонь здесь, прямо перед воротами крепости, используя хотя бы именную доску в качестве топлива тоже было опасно. Я топтался как гусь перед кормушкой, не зная с чего начать.

В голову пришла теплая мысль-надежда. Я покинул стены крепости, и можно было еще раз попробовать открыть жемчуг для того, чтобы уйти дальше, через его тени.

Я достал привычную жемчужину с Мальвой, уже жестоко скучая по ней, и с силой растер ее в ладонях.

Жемчужный купол открылся нехотя, словно я его слишком часто беспокоил. Накрыл голубым жарким небом. Мальва как обычно стояла на дороге из черного камня и терпеливо ждала. Я стряхнул иней с панциря и влез на свою лошадь. Тени были недалеко, сосновая роща давала их во множестве. У Мальвы было достаточно времени ля того, чтобы набить свой желудок травой и напиться из ручья, который булькал чисто рядом с дорогой, поэтому за ее здоровье я не сильно беспокоился. Но, здесь я находился в относительной безопасности, и теперь мое тело напомнило о себе тем, что ему давно требовалась пища, и не только духовная.

Сидя в седле, я покрутил головой. Я не помню, чтобы в этой жемчужине были селения или какая-то живность, однако, стоило проверить. Я дернул за поводья, и моя лошадь послушно двинулась вдоль дороги. Обычная трава, пригодная для желудка Мальвы. Мне, разумеется, в пищу не годилась. Однако, некоторая правильность расположения растений совсем недалеко от меня, навела на простую мысль о том, что кто-то их высаживал и с определенной целью. Я двинулся вперед. Заехал по брюхо Мальвы в эти заросли и с трудом выдернул один из кустов. Да, проводник слишком долго шлялся по другим мирам, и забыл, как выглядят листья обычного картофеля. Двух кустов и десяти средних клубней, вполне достаточный перекус для усталого путника. Я положил их в переметную суму, и благодарно вздохнул. К большому сожалению, я не мог оставаться в жемчуге надолго. Все-таки это были воспоминания, хоть и упрятанные в искры жемчужного ручья. Тем не менее, мне нужно было удержать сияние жемчужного купола до того как я войду в тени. Я дал шпоры Мальве, и она резво свернула в сторону рощи. Прохладная тень толстых сосен легко приняла меня, и я сделал следующий шаг вдоль своей тропы.

Я вышел из теней совсем недалеко от стеклянного озера. По крайней мере, мне так казалось. Я никогда не был на этих тропах, поэтому мог и ошибиться, в любом случае, мне нужно было хотя бы минимальное укрытие и огонь. Снег был не слишком глубоким, и Мальва легко находила место для того чтобы поставить ногу. Я оглядывался по сторонам и искал, что-то похоже на нависшую скалу пещеру или грот. Укрыться нужно было, прежде всего, от пронизывающего ветра, он был не только холодным, но еще и влажным. Это говорило о том, что где то находился огромный водоем. Сырой воздух отнимает тепло гораздо быстрее, чем сухой и морозный, поэтому, у меня было не так уж много времени на поиски. Два огромных валуна, природой уложенные так, что образовывали, что-то похожее на грот меня вполне устроили. Я быстро добрался до них. Окопал снежным бруствером. Мне было нужно каменное или земляное основание для костра. Спустя полчаса я создал нечто похожее на бивуак и был вполне доволен результатами. В обнимку с Мальвой. Под толстым верблюжьим одеялом, я вряд ли замерзну ночью. Остальное сейчас меня беспокоило мало. Мальва — умное животное. Ей не потребовалось указаний для того, чтобы спрятаться от ветра за камни. Она поджала ноги и улеглась так, чтобы максимально сохранить тепло своего тела. Я остался доволен своей лошадью, теперь нужно, как то сделать довольным себя. Я снял именную доску с крупа Мальвы и взвесил ее на руке. Она была толщиной в четыре пальца и имела тяжесть в три пять хороших поленьев. Если я не слишком буду жадничать — до утра мне огня хватит вполне. Я вытащил клинок из-за спины и быстро наколол несколько узких палок для розжига и три потолще, для того, чтобы за костром не пришлось следить постоянно. Быстро развел огонь и уложил рядом вокруг пять картофелин. Я был в снегах и превосходно знал, что на морозе лучше остаться без огня чем, без пищи. Тело умеет согреть себя само. После двадцати минут хлопот по хозяйству картофельные клубни хотя и обгорели, но были вполне пригодны в пищу. Я быстро насытился ими и стал разглядывать остатки именной доски. Некоторые загадочные ее свойства не давали мне покоя. Если с помощью ее падальщик уничтожал воспоминания, сущность проводников. Если у меня получилось даже уничтожить с ее помощью падальщика физически, то смогу ли я сделать, то, что беспокоило меня до сих пор? Где то на дне моего сознания все равно оставалось ощущение незавершенности. Словно я что-то пропустил, идя своими тропами. Хотя, ощущение завершенности у меня пока не возникало ни разу. Таково предопределение проводников и с этим ничего нельзя было поделать. Я крутил доску в руках и вытащив из костра небольшой кусок обугленной палки, написал на ней имя своего брата — Валера. Потом достал из сумки затвердевший язык падальщика и посмотрел на него, примеривая к доске и надписи. Валера никогда не был проводником, но это мало, что меняло. Его война с Хартландом на севере никуда не исчезла. Я не знал, сколько на его клинке крови, и гнал от себя эти мысли. Черное солнце было мороком. Погибелью. Смогу ли я избавить его от этой напасти с помощью именной доски?

Все, что ему нужно было сделать — это вспомнить как мы ловили карпов и снова назвать меня братом. Я опять посмотрел на именную доску. У меня никогда ее не было в руках, и я не знал, как с ней обращаться, но все, пожалуй, было не слишком сложным.

Между мной и ним стоит вот этот знак. Я дорисовал крест и добавил к нему штрихи. Любые войны начинаются с подобных знаков. Они просты, но сила их безмерна. Ребенок, увидевший этот знак впервые, рассмеялся бы и сказал, что — это крестик с ножками. Мечник Хартленда мгновенно бы выхватил клинок, потому, что тот, у кого такой знак в сердце был смертельным его врагом. Я обвел этот крестик кругом. Так он был больше похож на то самое черное солнце. Дописал рядом имя Вадима и дорисовал такой же крест, только немного скособоченный — волчий крюк. На севере наконечником копья Вадима был именно таким, я не понял, принял ли он его правду, но уже то, что он был готов убить меня, как мечника Хартленда говорило о многом.

Если язык падальщика уничтожает мысли воспоминания веру, то сможет ли он уничтожить веру ложную? Навязанную? По сути, ты веришь в то, что ты хочешь верить. Если я сейчас сотру имена своих братьев вместе с их знаками войн, то внутри их сердец война будет закончена. Да, им будет больно. Больно настолько, что их сердца могут не выдержать? Прозреть в их случае — это все равно, что понять, что ты убил собственного ребенка, опившись дурным зельем. Что каждый из них будет делать после этого? Их война проиграна. Хартланд никогда не сдавался, и их вера была совершенно бессмысленной. Что хотел каждый из них? Умереть? За, что? Во имя чего? Смогут ли они пережить это? Я не знаю, может быть, они примут правду других пределов и покинут свой? Может быть, они придут в Хартланд и примут его правду? Хотя, вряд ли. Хартланд не забывает своих врагов, хотя многое и прощает им. Я занес язык падальщика над их именами и почему то медлил. Пусть все-таки они вспомнят слезы Солы. Пусть. Даже, если у них не хватит смелости снова назвать меня братом. Я с ожесточением стал стирать с именной доски знаки креста и волчьего крюка. Имена своих братьев. У них будет новая тропа. Пусть она приведет их к колодцу с чистой водой. Так быть должно. Надписи на доске шевелились словно живые. Я стирал их раз за разом, но они появлялись снова. Наконец, мне удалось вычистить доску почти до блеска в том месте, где были следы древесного угля. Я с облегчением вздохнул. Язык падальщика, внезапно рассыпался в моих онемевших от усилия пальцах в тонкий рыжий прах. Я брезгливо отряхнул ладонь. Надо же. Черное солнце тоже не принадлежит Терре. Если оно убивает даже плоть падальщиков, что же говорить о разуме и плоти человеческой?

Я бросил остатки именной доски в костер и старался больше ни о чем не думать. Пусть те, кто пойдет следом — никогда не узнают о том, что на самом деле означают эти знаки. Неведение хранит их. По крайней мере, пока хранит. Мы были кровно связаны с братьями, и я почувствовал облегчение после того, когда эти знаки исчезли из сердец и их памяти, что-то я сделал правильного и хорошего. Я посмотрел вверх на серое небо, с которого падала мелкая снежная сыпь. Солнце давно покинуло небосвод Терры и то, что не было багровых туч — уже было хорошим знаком. Тем не менее, мне нужно было тепло и горячая кровь в теле. Сытость дает тепло не сразу. Исходя из моего опыта, оно приходило через час, поэтому я едва не по локоть запихал натруженные руки в пламя. Закоченевшие пальцы не приняли тепло сразу, и мне нужно было немного подождать.

Огонь страстно пожирал сухое дерево именной доски. После того как с нее исчезли имена она стала всего лишь топливом для одинокого костра Мастера. Я быстро согрелся и мне легко думалось. Легко вспоминалось. Для некоторых из воспоминаний мне не нужен был жемчуг, и я плавал в них как большом теплом океане. Вспоминалось многое. Вспоминалось хорошее теплое и честное. Битвы ушли из памяти, и я был им за это благодарен. Отдых нужен каждому, кем бы он ни был, и не всегда это сон или утехи. Часто это просто тепло, огонь и воспоминания. Я вспоминал, идущих следом. Тех, кто был в первой и в третьей моей жизни. Был потому, что теперь они совсем другие, девы моей крови. Я улыбнулся. Лиза совсем маленькая прыгает по горячему песку в синем купальнике, и ругает его потому, что он жжет ей пятки. Лиза поймала лягушку и принесла ее матери с заявлением, что это ее принц и маме она его не отдаст потому, что у нее есть муж. Лиза с круглыми от восторга глазами от того, что я рассказал ей о жемчужном ручье, рыжих болотах. Серой пустоши и следах на песке. Больше всего ей понравились наряд из бабочек Хрустальной Эо. Я улыбнулся и шевельнул в костре угли. Да, кому бы из дев Хартленда не понравился бы наряд Эо? Лиза… Лиза… Лиза… Сердце откликалось теплой сладкой радостью ее существования в этой вселенной, даже тогда когда ее не было рядом очень и очень долго. Кудряшки Варвары и ее хитрые карие глаза. Вздернутый носик Насти и ее незыблемая вера в то, что жизнь бесконечна и в ней никогда не будет ни, страданий ни боли. Абсолютное восхищение тем, что происходит с ней, что происходит вокруг нее, что происходит рядом. Огонь трещал, грея почти обжигая лицо. Метка Ши привычно отзывалась легким покалыванием на то, что пламя было слишком близко.

— Здравствуй, Мессир… — Я поднял глаза. Этим именем меня не называли очень и очень давно. Я практически забыл его. Знали его не многие.

— Серафим? — Передо мной сидела большая пестрая птица и, не моргая, смотрела на меня круглыми темными глазами. Она быстро увеличилась в размерах, хлопнула мягкими крыльями и сбросила перья. Да. Это была Серафим. Мы оставляли вместе следы на песке серой пустоши, хотя так ни разу и не видели друг друга. Теперь, похоже, было на то, что встреча, наконец, состоялась. Длинное серое платье до пят. Гладкие черные, зачесанные назад волосы. Загадочный глубокий взгляд. Полуулыбка, за которой скрывалась целая вселенная. Вселенная Серафим. Высокая с тонкой и зовущей пластикой фигура. Точные движения. Серафим протянула ко мне ладонь, на которой лежала большая черная жемчужина.

— Ты так и не сказал мне, «нет», мечник. — Я опустил глаза. Да. Мы так и не встретились в Золотом городе вечных дождей, не смотря на то, что долго искали друг друга. Неужели Серафим один из стражей? Как же не хотелось в это верить.

— Посмотрим? — Серафим, надув щеки осторожно подула на блестящий перламутровой тьмой шарик на своей ладони и огонь в костре погас. Где то вверху зажглись яркие фонари рампы. Под ногами оказались деревянные доски подмостков. Мои доспехи превратились в обыкновенные потертые джинсы и свитер. Запахло снова льняным маслом и красками. Я сидел на диване и ждал Лору. Передо мной стоял ее портрет. Длинные рыжие волосы. Округлое лицо. Голубые глаза. Чувственные розовые губы. Упрямая ямочка на подбородке. Взгляд, «снизу вверх», вызывающий неудержимое желание ее оберегать и прятать за спину.

Серафим стояла у края рампы, опираясь ягодицами о стол. На нем стояла бутылка красного вина и два бокала. Один был пуст, другой, почти до края полон. Она взяла его и понесла к губам. Смотрела на меня с терпеливым ожиданием. Улыбнулась.

— Мессир. Лора ищет тебя. Ищет, не смотря на то, что ее муж Минотвар. Ты сможешь сказать ей «нет»?

Минотавр. Один из демонов Гуанганапа, так и не решивший кто он есть на самом деле. Могучий и несчастный. Лора — это все, что было у него. Если Лора уйдет со мной в зазеркалье наших с Серафим следов — Минотавр погибнет. Его лабиринты окажутся слишком сложными и запутанными даже для него. У него не было тропы. Он не искал путей. Он не оставлял следы на песке серой пустоши. Хотя… Да. Серая пустошь способна помнить не только следы, но и судьбы. Скорее всего, Минотавр останется в вечности именно поэтому.

Серафим была не плохим архитектором, но Ши так и не дал ей звезду второго иерарха. Хотя… Так ли это было важно? Мир Серафим проникал в мир Хартланда и отражался в нем радостью, болью, состраданием. Заставлял просыпаться и открывал глаза. Серафим умела «будить» и делала это очень хорошо.

Я сидел на продавленном диване. Смотрел на портрет Лоры, который нарисовал сам и продолжал напряженно размышлять. Мир Мессира Лоры и Минотавра, мы придумывали с Серафим вдвоем, и, разумеется, я знал каков он. Он был прекрасен. Он был великолепен. И все в нем было искушением. Искушением страшным, тяжким и едва преодолимым. Я понимал, почему предопределение Терры поставило мир Серафим в образе стража на моей тропе. Мир Серафим был ловушкой. В него, как и в домике Эо хотелось спрятаться от боли, страданий и бесконечной битвы.

Если вам скажут, что мечники Хартленда не ведают страха — не верьте. Тот, кто не боится — проигрывает и бой, и битву и войну. Так было всегда. С самого начала времен. На Хартленд шли тьмы и тьмы, захватчиков было больше в сотни, тысячи раз. Но они проигрывали именно потому, что переставали бояться, тех, кого старались уничтожить, считая их малочисленными или слабыми.

Сейчас страх был нужен мне как никогда. Страх заставлял быть чутким и сильным. Страх делал мысли ясными и выпуклыми. Он не оставлял места ни для сомнений ни для колебаний, но, только в том случае, если мечник умеет им пользоваться. Да, страх как оружие. Страх как союзник. Страх как основное правило и способ выживания. Но просто выжить имело смысл только в том случае, если ты идешь дальше. Иначе. Пустота и стыд. Бесчестие.

В моем сердце опять шла битва, в прочем, как и уже много-много раз. Ее фронт и искры скрещенных клинков проходили не через фронтир, а через слабое, но бесконечно сладкое — сдайся. Ты мал и слаб. Ты всего лишь человек в этой огромной вселенной. От тебя ничего не зависит, и зависеть не может и не сможет никогда. Пусть боги решают судьбу Терры, судьбу Хартленда. Ши был прав, но в этот раз мне его советы были не нужны. Что для меня Хартленд? Этот простой вопрос всплыл кудрями Варвары, синим купальником Лизы и огромными глазами Насти.

Я любил Серафим. Да. Где то на краю моего сознания она была многим для меня. Но сейчас передо мной новым стражем встала не Серафим. Встало то самое искушение счастьем, когда другие могут погибнуть. Серафим предлагала своим миром вообще покинуть Терру. Навсегда и насовсем. Забыть обо всем и обняв красавицу Лору. Любящую слабую и прекрасную навсегда остаться в зазеркалье наших с Серафим следов. Что же… воевать придется уже не сталью, и я был к этому готов.

Лора вышла из-за кулисы и исчезла с портрета. Она подошла ко мне и положила теплую ладонь на щеку. Прекрасная, наивная, тонкая, гибкая. В зеленом платье в блестках. С открытой спиной. С волосами собранными в пучок и опадающими волнами почти до поясницы.

Я убрал ее руку со щеки и положил себе на колено. Так было легче сопротивляться искушению. Лицо горело, словно я раздувал в очаге огонь. И я, наконец, испугался, как того и хотел. Страх полз от пяток все выше и выше. Когда ты спрашиваешь себя, что делать? То первым из вопросов, на который ты должен ответить — это сможешь ли ты выдержать предательство. Чем ты за него заплатишь? Я вздрогнул, вспомнив Галу. Да, идущий следом. Еще один кроме дев моей крови. Я вздохнул. Решение пришло само собой, и искушение пропало как морок. Я посмотрел на Лору и не ощутил ни влечения, ни туманной пленки перед глазами, которая всегда предваряет слепоту влюбленных. Я сидел и думал. Уже без дикого стука сердца и шума в ушах. Хладнокровно и рассудительно.

Я не хотел говорить «нет». Вселенная Серафим не должна была погибнуть. Она была с лишком хороша. Мне нужно было просто уйти из нее. Покинуть. Но, как? Мессир в любом случае оставался частью ее. Я осмотрелся. Подошел к краю рампы. Перед креслами первого ряда, в которых сидели восторженные зрители и эстрадой лежали глубокие тени. Я встал на границу. Изнанка моего мира заискрила светящимися гнилушками ржавых болот. Отблесками жемчужного ручья. Где то ухали филины, прячущиеся в глубоких дуплах. В низких грозовых облаках сверкали далекие зарницы. Подул резкий холодный ветер. Я повернулся лицом к фонарям над головой. Мессир стоял передо мной, сверкая начищенными доспехами. Спокойный и уверенный. Встав на границу теней, я вновь получил оружие. Доспехи Мастера были блеклыми и тусклыми иссечены в битвах, и клинок получил немало зазубрин, но он все еще был достаточно крепок. С сожалением я вытащил его из заплечных ножен. Мы стояли напротив друг друга, глядя в глаза. С обнаженным оружием и оценивали и рассчитывали поединок, так как это делают опытные воины. Между нами не было ни вражды, ни ненависти. Мы не были врагами. Просто так было должно. Я мечник Хартленда. Он мечник Серафим. Кто-то из нас должен был пасть, так или иначе.

Мессир пошел вокруг меня, выставив вперед клинок мелким приставным шагом. Он рассчитывал дистанцию, с которой можно было атаковать. Я взял оружие за рукоять двумя руками и выставил вперед. Клинок был достаточно тяжел для того, чтобы можно было мгновенно реагировать на удар. Одной рукой бьются в сече. Там нужна сила плеча и тела. Здесь была нужна аккуратность точность и молниеносная реакция. Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию и провоцируя противника на атаку. Мессир сделал полшага назад. Он прекрасно понимал, что за ним сила и молодость, но за мной опыт столетий битв, в которых я выжил. Он поднял клинок над головой, готовясь к рубящему удару. Это было ошибкой. Доспехи выдержат такую атаку, а открытых участков тела для удара сверху почти не оставалось. В любом случае, я легко смогу их парировать. Я пошел встречным шагом вокруг противника, оценивая расстояние и уязвимые места в его обороне. Мессир был хорош. Очень хорош. Мне даже не верилось в то, что Мессир это я сам. Он двигался как ирбис, снежный барс. Пластично, мягко. Лицо не было напряженным. Если забьешь тело ожиданием — среагировать не сможешь. Мышцы должны иметь возможность отработать приказ в долю секунды. Мне было сложней. Старые раны давали о себе знать. Плечо привычно отдавалось тупой болью. Долго кружить я не смогу. Нужно было, что-то решать. Я сделал выпад. Отбил его меч вверх и нанес скользящий режущий удар в незащищенную часть руки. Тактика тысячи порезов в поединке мечников была ли не единственно возможной. Но побеждал тот, кто физически был более сильным. На плече Мессира расползалось алое пятно. Он его практически не заметил. Но мгновенно отреагировал, поменяв позицию. Теперь острие его клинка смотрело мне в грудь. Да. Я даже порадовался за него. Его оружие могло атаковать любую из открытых частей моего тела. Но… Если он его удержит. Я разогнал свой клинок сильным круговым движением и ударил в основание его меча перед самой гардой. Если кисти недостаточно крепки, то удержать оружие будет невозможным. И да. Опыт есть опыт. Мессир не удержал меч, и он звонко запрыгал по доскам эстрады.

— Браво! — Серафим аплодировала и иронично смотрела на поединок. — Два медяка. В твоем мире, Мастер. Две гвоздики в моем, что тебе больше нравится? Туман за белой рекой, или Лора в твоих объятьях в зазеркалье наших следов? Реши, кто ты есть! Ведь это не сложно! Ты просто оставишь себе одно из имен. Ты выберешь свою тропу. Тропу для себя и для Терры. — Я промолчал. Подошел к упавшему клинку Мессира. Поднял его и протянул своему противнику рукоятью вперед. Поединок — есть поединок. Нужно уважать того кто перед тобой. Это было его ошибкой, и я не счел правильным воспользоваться ею. Мы встали в позицию снова. Я заметил вдруг капли крови, которые вязко падали на подмостки, скатываясь по подкольчужнику на моем предплечье. Мой удар нанес раны нам обоим. Победа ни одного из нас Серафим не удовлетворит. Мы падем оба, если будем биться до конца. Мессир об этом не знал. Он был влюблен в Лору, и был слеп как все влюбленные. Я покачал головой, и стал кружить, переступая мелко и мягко, навязывая Мессиру свою тактику. Нужно было выиграть время для того, чтобы сообразить, что делать. Мне нужно было выжить в этом поединке, как и в сотнях прежних битв, но я пока не знал как. Мессир сделал резкий дерзкий выпад, целясь острием оружия в лицо. Я легко отбил атаку. Снова его шаг. Снова мой шаг. Да. Нужно было решаться. В одиночку мне не покинуть мир Серафим. Придется чем-то жертвовать для того, чтобы призвать Диану. Левая рука. Несчастная левая рука. Сколько раз ею можно жертвовать? Я сделал выпад, специально повернувшись так, чтобы контратака пришлась на мое предплечье. Да. Неглубоко. Так, чтобы не порвать мышцы. На подкольчужнике стало расплываться второе пятно, тяжкие капли снова упали на доски подмостков. Снова имитация ошибки. Снова удар Мессира в предплечье. Он был рад. Он думал, что побеждает. А я просто ждал, когда потеряю достаточно крови для того, чтобы Диана пришла в мир Серафим со своим черным мечом. В глазах заплясали алые сполохи. Кровь текла из руки уже не каплями, а тонкой непрерывной струей. Один из ударов повредил мелкие артерии. Ну, что же? Не в первый раз мне придется латать дыры в моей шкуре.

Тени за рампой вспыхнули, синим сполохом и на эстраду галопом влетел Цезарь, роняя пену с губ, хрипя и косясь на меня огромным фиолетовым глазом. Диана подняла его на дыбы передо мной, занеся над головой черный меч.

Я парировал атаку. Она покачнулась в седле, потеряв равновесие, скатилась вниз. Быстро поднялась на ноги. Встала наизготовку. Я любовался ею. Кем бы она ни была — она была великолепна.

Мессир решил воспользоваться замешательством и с криком попытался меня атаковать. Я легко парировал его выпады. Отбил клинок и ударил по его шлему наискосок, рубящим ударом. Мальчик, не стоит вмешиваться в дела взрослых. Краем глаза я следил за тем, как он сделал несколько неуверенных шагов назад. Опустил клинок. Я поморщился. Опустил клинок — погиб. Что же он так? Диана поднялась на ноги и с ожесточенностью попыталась нанести несколько ударов. Да. Я потерял много крови. Левая рука отказывалась подчиняться. Но битвы остались битвами. Я ударил своим клинком в гарду меча Дианы и ее рука, более слабая откинулась в сторону. Я перехватил меч в левую руку, сделал быстрый шаг вперед. Обхватил Диану за шею и прижался своими губами к ее губам. Она неожиданно ответила на поцелуй, но мгновение спустя, быстро отпрянула. Встала в позицию, взяв меч двумя руками за рукоять. Смотрела на меня удивленно и насторожено. Я скосил глаза, глядя на Мессира. Тот медленно встал на колени, держась за грудь. Неловко подломил руку и упал на спину с блаженной улыбкой на лице. Для меня поцелуй Дианы не был смертельным. А вот для него…

— Брависсимо!!! — Зааплодировала Серефим. — Достойно скрижалей, мечник.

— У меня есть имя. — Процедил я сквозь зубы. Диана в смятении слушала наш диалог. Цезарь, всхрапывая за ее спиной бил копытом в некрашеные доски.

— И какое же? — Серафим улыбаясь, смотрела, как я пытаюсь остановить кровь на руке.

— Теперь осталось только одно, Серафим.

— Мастер!!! — Закричала Диана. — Зачем ты так? — Она вскочила в седло и дала шпоры. Цезарь мгновенно исчез в тенях. Да, мы все получаем уроки. Для Дианы это был очередной из них. Я устало опустил оружие. Задача была решена. Ноги ослабли от потери крови, но еще вполне уверенно держали меня в вертикальном положении. Я подошел к самому краю рампы, где сгустились черные тени и остановился. Нужно было убедиться в том, что Серафим положит на грудь павшего Мессира две гвоздики и в том, что Лора обнимет его в зазеркалье наших с Серафим следов.

Да. Финал. Ноги подкосились и я, расчетливо упал, во тьму.

Я очнулся перед костром, в котором едва тлели угли. За спиной намело сугроб, и он неплохо защищал от ветра. Я посмотрел на левую руку. Кровь на морозе быстро свернулась и закупорила рану коричневой коростой. Все-таки Мессир, что- то зацепил. Хорошо, что он не достал своим клинком до кости. Было бы гораздо хуже. Я залез в сумку и вытащил пузырек с лекарством от боли. Оно не поможет мгновенно, но мне еще идти мили и годы. Я вытащил пробку зубами и выпил его весь. Какая гадость эти зелья Ши. Какая гадость! Передо мной сидела Серафим в том же легком сером платье до пят, полностью открывавшем шею и руки. Сброшенные перья лежали вокруг нее неопрятной пестрой кучей. Она поежилась, потерла руками плечи. Достала из перьев жемчужину и положила ее на ладонь.

— Ты знал, что «нет» скажу я? Мастер… — Серафим вдруг бросила закрытый жемчуг в костер.

— Хотя я и проводник, Серафим, я не могу видеть все тропы разом. — Прекрасная Серафим, великолепная, и совершенно далекая, смотрела мне в глаза.

— Что же. — Она поднялась и осмотрелась вокруг. Легко набросила на тело перья, и снова села пестрой птицей напротив. — Когда то крылья были и у тебя, мечник. — Я заскрипел зубами от боли. Лекарства Ши действовать еще не начали, и мне приходилось терпеть.

— Я помню, Серафим. Мы все были другими. Открой тропу. Мне нужно идти дальше. — Серафим посмотрела в черное низкое небо. Хлопнула крыльями, и тяжело подминая ими морозный воздух, исчезла за сугробами. Костер неожиданно ярко вспыхнул, оранжевые языки взметнулись искрами вверх. Да… Тропа свободна. Я вздохнул с облегчением. Можно было идти. Стеклянное озеро находилось совсем рядом. Но…

Но в голове билась навязчивая, словно голодный комар мысль — война шла всегда. Если я открою новую тропу, то Хартланду и Терре нужно будет учиться жить иначе. Учиться или вспомнить? Нужна будет новая правда. Чья? Какая? Я покачал головой. Как же много вопросов. Как же много. Искать ее на старых тропах? Но я обошел все. Уйти еще дальше на юг я уже не мог. Не мог ни тогда когда я шел вдоль ручьев крови или к чертогам учителей, ни тем более отсюда из восточного предела Хартланда, где всего в нескольких милях от меня застыло искрящимися льдами стеклянное озеро.

Я снял шлем, набрал полную пригоршню колкого жесткого снега, растер лицо и шею. Дальше на юг уходили только пилигримы и барды. Я не был ни тем, ни другим и тем более и те и другие тратили на поиски всю свою жизнь. Кроме всего прочего, мне нужно было знать наверняка, что искать. Нужно было искать учителя. Одного из таких я знал, но дойти до него не представлялось никакой возможности. У него было узкое осунувшееся лицо с остроконечной бородой уставшие темные глаза и венец из колючего терна.

Я усмехнулся. Терра короновала его, таким образом, считая, что его слова и следы белый прибой слижет за пару дней, но им уже две тысячи лет. Терра забыла его слова, но Хартленд еще помнил. Правда, это было очень далеко на юг. Настолько далеко, что…

В подбородок кольнуло острие заколки звезды второго небесного иерарха. Иерарха архитектора. Я подтянул к себе походную сумку. Достал из нее пергамент и стило. Пергамент был изрисован почти весь, и места на нем оставалось не слишком много. Я с нежностью протер чистое желтоватое пятно, на котором еще что-то могло уместиться. Подул на замерзшие пальцы. Я никогда не рисовал тропы. Тем более их начало. Если я не могу попасть туда, куда мне нужно, то почему бы мне не построить, то, что нужно здесь?

Стило привычно заскользило по шершавой бараньей коже, выстраивая ряды латников с каплевидными щитами. Плотно сбитые лавы тяжелых всадников в остроконечных шлемах. Широкое поле и шеренги тех, кто снова пришел на земли Хартленда. Правда Хартленда родилась на этом поле. Здесь были сказаны самые важные слова и сделано самое важное. Здесь с груди великого воина мне нужно было взять с собой лик учителя в терновом венце и золотым сиянием вокруг головы вместо боевого шлема.

Снега вокруг меня, высокие безмолвные мертвенно прекрасные скалы разлились желтым бесконечным ковыльным полем. Подул прохладный осенний ветер. Я услышал храп коней и тонкий звон стали в кольчугах и мечах.

Получилось. Мне оставалось добавить в углу пару языков пламени для, того, чтобы я смог вернуться обратно, и как только я дорисовал последнюю искру — серое тяжкое небо накрыло меня с головой. Я встал на пошатывающихся ногах за крупами лошадей первой лавы тяжелых всадников, и глубоко вдохнул влажную изморозь поздней осени.

Ни мои доспехи, ни мое оружие не годились для ратного боя. Не смотря на то, что я был мечником, мой клинок был слишком короток для того, чтобы биться пешим или конным. Тем более, мне не нужно было побеждать в этой битве. Это была битва Хартланда. У меня была своя.

Я встряхнул плечами, проверяя — хорошо ли лежит на плечах панцирь. Расслоил свой клинок на два сияющих жадных лезвия и сделал несколько взмахов. Я давно не бился двумя мечами, очень давно. Нужно было дать телу вспомнить — как это делается.

В расчетах мечников я был не строевым воином. Я был «лыкарем». Я не носил щита, потому, что бился в толпе в одиночку, и он больше мешал, чем помогал. Я бился, как правило, сразу с двумя или тремя противниками, хотя, если научился биться с тремя — дальше количество уже не имело значения. Нужно было просто не упасть, поэтому самой страшной раной, которую мне могли нанести — это были раны в ноги.

Если я бился в сече, то в мои задачи входило уничтожение «оральщиков». Мои навыки были слишком ценными для того чтобы тратить их на пехоту или всадников. Для этого были «копейщики» и «рубщики».

Оральщики поднимали в атаку тех, кто струсил, побежал, или потерялся в горячке сечи. Оральщики не шли в первых шеренгах, поэтому, мне всегда приходилось пробиваться через щиты мечи и копья для того, чтобы добраться до того, кто поднимал их в бой снова. Тяжело ранив оральщика или убив его, я выводил из строя сразу трех — пятерых воинов противника.

Не понимая своих целей и задач, они теряли свою боевую значимость. Останавливались и почти всегда бежали к бунчукам — конским хвостам, поднятым на высокие пики для того, чтобы их было видно издалека.

Потерявшие оральщика, ломали строй, рассеивали шеренги, создавали хаос и неразбериху. Теряя боевой дух, они часто тащили за собой к бунчукам еще нескольких, а то и десятки тех, кто считал, что битва уже проиграна.

Самое мощное оружие в сече — это страх и паника. Я и был тем, кого учили создавать эту панику и страх.

Но, для лыкаря самым важным качеством и навыком была не сила натиск или воля. Лыкарей учили «спать» в сече. Ни думать, ни анализировать, ни строить тактику боя мозг в таком режиме был не в состоянии. Он просто не успевал этого делать. Нужно было уснуть, рассеять взгляд для того, чтобы видеть не того кто перед тобой, а сразу всех. Каждую искру клинка, каждый наконечник копья, каждый взгляд, каждую каплю страха или ярости. Тело нужно было «отпустить», и сделать бой иллюзорным. Ненастоящим. Для того, чтобы оно отрабатывало приемы атаки и защиты само. Мгновенно. Без колебаний и размышлений. На звук. На крик. На шум или шелест травы. Нужно было уметь скользить сквозь клинки, и наконечники, пробираясь как змея все ближе и ближе к оральщику, и заставить его замолчать. Для мечника с его моралью воина это часто было невозможным.

Нужно было уходить в ментальность зверя и для того, чтобы «взять» все поле боя целиком и сохранять дыхание в рубке двумя мечами, мы опускали взгляд и дышали горлом, издавая негромкий звероподобный рык.

О нас знали и нас боялись. О нас ходили легенды, и это помогало выполнять свою задачу.

Увидев лыкаря, с замутненным взглядом, с двумя мечами, сверкающими как молнии, рычащего, на выдохе и шипящего при вдохе, многие бежали.

Просить лыкаря о пощаде, пытаться сдаться ему в плен, было бессмысленно. Становясь лыкарем, мечник не воспринимал противника как воина. Он преодолевал препятствие, внезапно возникшее на его пути и только. Реагировал мгновенно, и не оставлял за своей спиной тех, кто был способен нанести ему какой бы то ни было урон. Он не понимал слов, выделяя из них лишь интонации, определяя по тембру возгласа угрозу для своей жизни. Лыкарь не чувствовал боли и даже не понимал, кто и что ему говорит. Он сам становился оружием. Камнем, выпущенным из катапульты, оставлявшим за собой изрубленные тела, и останавливался для принятия нового решения только тогда, когда оральщик переставал существовать как боевая единица.

Мне еще рано было уходить в зверя. Я разогрел тело нескольким взмахами и поворотами. Сеча начнется позже. Тогда и наступи мое время. Я смотрел на тяжкое серое небо и ждал.

— Сенезен арада ким лексе чем?! — Прокричал громкий голос издалека. Я знал язык степняков и понял, что сейчас выйдут поединщики. Редко, но бывало так, что на этом сечи заканчивались. Но не в этот раз. Я знал, что нарисовал на своем пергаменте.

— Алле куркудан аллеме Пересвет?! — Они смеялись над воинами Хартленда. Числом они превосходили войско князя Дмитрия втрое, но это не особо им поможет. — Неужели Пересвет умер от страха?! — Потешался кто-то из них громогласно.

— Челубей привезет на копье его голову хану!!! — Я присел несколько раз, разогревая ноги. Скоро солнце закроет стрелами, и для меня, не имеющего щита — это было более чем опасно.

Степняки имели преимущество в скорости перемещения, в перестроении лав. В дальнем бою, потому, что знали о луках и стрелах все, что только можно было о них знать. Их луки били сильно и очень далеко. Наконечники стрел, каждый из которых был снабжен закаленной острой иглой, легко пробивали и кольчуги латы. Но именно по той — же причине туго вязли в древесине щитов, обтянутых воловьей кожей. Их всадники были быстрыми, но доспехи очень легкими. Чаще всего — лишь одна латная круглая пластина прикрывала грудь. Из доспехов был только шлем. Вооружение состояло из широкого кривого легкого меча и небольшого круглого щита. В конной сече лавы начинали биться мечами только тогда, когда лошади вязли в противнике и теряли скорость. Всадники Хартленда были гораздо тяжелее степных и пробивали их строй, словно тараном, уходили вглубь войска. Сбивали степняков с ног настолько легко, словно они были вырезаны из дерева. Тяжелые широкие булатные мечи, острые как бритва, разрубали всадника иногда до седла. Правда степняки легким оружием успевали наносить больше ран, хотя и менее смертельных. За лавами шла пехота с копьями и мечами. Вначале шли копейщики, сбивая оставшихся всадников с седел. Потом рубщики вступали в бой с пехотой степняков. Рубщики бились, молча, с натягом, сильно и мощно вырубая степняков, словно молотили зерно. Степняки кричали, визжали. Подбадривая друг друга криками и взмахами. Степняки были очень сильны в первом ударе конной лавой, но в длительном тактическом противостоянии у них не было, ни единого шанса. Если только они не имели кратного численного преимущества в пехоте. Преимущества дисциплинированного и строевого, слаженного и послушного. Вот для того, чтобы свести это преимущество на нет и нужны были мы — лыкари.

— Эй! Пересвет, выходит на бой! — С хохотом закричали со стороны воска Дмитрия. — Челубей кача алмады? — Челубей не сбежал?!!

А я думал — Только не в ноги. Ад начнется совсем скоро. Лавы двинутся сразу за Пересветом. Это позволит всадникам выйти из-под удара стрел. Все достанется пехоте. Но у них есть щиты. — Охти мне… — Я не мог бежать за конной лавой. Закованные в броню лошади сомнут меня в одно мгновение. Мне нужно было идти с копейщиками. Это был лучший из способов выжить, и суметь сделать то, что нужно. Я посмотрел на кольчужный обвес на бедрах. Бесполезно. Они прикрывали всего лишь их треть. Оставалось последнее — уйти в зверя и сработать на волчке. Волчок это круговой бой. Это когда угроза жизни идет отовсюду. Стрелы были тем же самым. Только сектор обороны перемещался вверх. Степняки не имели пеших лучников, и запас стрел был не велик. Всего один колчан из тридцати стрел у каждого. Выстрелы из седла на дальние расстояния не давали большого эффекта, потому, что нужна была, прежде всего, не точность стрельбы, а высокая плотность залпа. Высокую плотность могли дать только пешие лучники, стоящие плечом к плечу. Это несколько увеличивало мои шансы на выживание.

В уши пробился тягучий, похожий на звук множества струн звук. Это запели тетивы тысяч луков. Пора. У меня оставалось всего несколько секунд. Я наклонился немного вперед. Поднял скрещенные мечи и глубоко грудью, до самого живота зарычал. Ковыльное поле расплылось пятнами и вместо того, чтобы видеть и слышать я стал чувствовать. Каждую былинку в поле. Каждое кольцо в броне латников. Каждую стрелу над головой. На землю упала, исчерканная дробными штрихами, тень. Звук обгоняет стрелы, и я услышал их тонкий свист. Каждой в отдельности, и их было много. Кисти рук развернули клинки плашмя и раскрутили лезвия в сияющие на солнце диски. Волчок отнимал много энергии, но мне нужно было продержаться всего несколько секунд. У степняков длинные стрелы, и клинок в любом случае разрубит ее, если она падает мне на голову плечи или в ноги. Даже полностью разрубать древко было не обязательно. Нужно было хотя бы боковым ударом погасить ее скорость, или изменить направление полета.

Стрелы падали как ливень. Так обычно их пускают степняки. Они выпускают весь колчан без команды своих начальников, на залп и прицеливание, подряд — одну за другой. Без уплотнения пятна попадания, поэтому большая часть стрел не достигала цели. Князь воевал иначе. Поэтому и победил. Но победить нужно было сейчас мне. Я крутил клинки над головой, и уже чувствовал, как солнце набирает былую белесую яркость. Скоро смертельный дождь закончится, и я смогу вернуть себе разум. Он был нужен мне, именно сейчас, но я поторопился. Среагировав на остывший от тонкого свиста воздух, я вышел в ментальность мечника и пропустил стрелу. Она летела, как это обычно бывает, издалека, и никому бы не нанесла ни малейшего урона, если бы на ее пути не оказался я.

Пытаясь сообразить, как ее отбить, или убраться с траектории полета, я потратил именно то время, которое понадобилось закаленному наконечнику, для того, чтобы пробив кольчужный обвес панциря вонзиться, затрепетав красным оперением, мне в бедро.

Я знал, что вначале я не почувствую ни боли ни неудобств. Тело среагирует на рану, выбросив в кровь защищающие от боли вещества. Но, этого времени будет немного. Я знал, сколько его будет, поэтому спешил.

Конная лава Дмитрия легко смяла первые шеренги конницы Мамая ушла далеко вглубь его построений. Мне нужны были павшие. Челубей и Пересвет пронзили щиты друг друга в отчаянном и страшном встречном ударе копьями. Обычно, в таком поединке никто не выживал. Я быстрым скользящим шагом пошел через ковыльное поле к поединщикам.

Меня обгоняли копейщики, вылавливали прорвавших оборону всадников, и валили их на землю. Рубщики шли следом. Где то вспыхивали стычки. Визжали степняки. Раскручивали над головами кривые узкие мечи. Русичи бились молча. Было слышно только густое дыхание, словно от тяжелой и изнурительной работы.

Меня не интересовала сеча. Она шла настолько далеко на юге, что будь я даже первородным богом, я вряд ли смог бы повлиять на ее исход.

— Урусса улечек!!! — Завопил, кто-то истошно справа, и я скосил взгляд. — Русский умрет!!! — Здесь, за первыми лавами тяжелой конницы было совершенно глупым обнаруживать себя, и тем более кому то противостоять. Правильным было бы пробиться к ближайшему бунчуку, тем более, с тыла это было не слишком трудно. Но, возможно, воин был слишком молод и этого не понимал. Ну, что же. У Дианы всегда было много работы.

Я сложил клинки в один. Крутанул им, со свистом, рассекая морозный осенний воздух, и встал наизготовку.