Следы на песке

Стая давно рассыпалась и растеклась по окрестности разбитая и униженная. Она не представляла для меня уже никакой опасности. Похлопал по тугому крупу Мальву. Она откликнулась на ласку и, подняв голову, посмотрела на меня. С хрустом дожевала одуванчик, который смешно торчал из ее губ, и почти с охотой влезла в уздечку. Я неторопливо надел панцирь, шлем. Привычным движением забросил за спину клинок. Легко вскочил в седло. Дальше путь лежал вдоль ручьев моей крови. Чертогов учителей и павших по течению ручья больше не было. Я и так уже забрался слишком далеко. Но предстояло идти еще дальше. Белое здание под ярким солнцем отбрасывало достаточно теней для того, чтобы можно было уйти, не зажигая огня. Мальва, спокойной рысью везла меня навстречу черному пятну, упавшему от угла белой трехэтажки. Я притормозил, натянув повод, и осмотрел неказистое здание почти с любовью. В этой школе я получал первые свои уроки. Здесь начал расти рубиновой рукоятью мой клинок. Здесь я впервые посмотрел на дев совершенно другими глазами. Все начиналось здесь. Все было в первый раз. Все это было. Когда то очень и очень — давно. Я жестко всадил Мальве шпоры, и она одним прыжком бросилась в тени.

В тенях было уже привычно мрачно. Небо опускалось совсем низко, солнце было тусклым и почти не освещало дорогу. Жемчужный ручей был заметен своим пылающим серебристым потоком, где то совсем далеко. Я напряженно смотрел под копыта Мальвы, ступающей осторожно по коричневому мху, в который вросли редкие камни и чахлые сосенки, и высматривал ручьи с красноватой водой. Их можно было видеть только отсюда из черных теней, и они вовсе не были столь ужасны, как о них говорили многие. Ручьи крови выглядели отсюда как сеть ручьев и проток, наполненных ржавой жидкостью, но по ним текло то, что связывало в единое целое весь Хартланд. Родство крови. Вот что означали эти ржавые ручьи. Они сходились и расходились. Где-то сплетаясь, а где-то останавливая свой бег навсегда. Однако. Любой камень. Ветка дерева совершенно случайно могли перекрыть его, и тогда… Я остановился в том месте, где мой ручей делал по своему течению крутой поворот, соскочил на землю и присел. Осторожно убрал с воды, опавшие почти черные листья, и пристально всмотрелся в собственное отражение. Шлем, его кольчужный обвес латы медленно растворялись, и я вернулся туда, где все это произошло.

Никто еще не называл меня Мастером, и я как все дети родителей-мотыльков, бегал за такими же как я, играя в вечные догонялки. Купался в глубокой холодной реке, и, однажды, совсем для себя неожиданно по неосторожности или глупости заплыл слишком далеко. Я опустил ноги вниз в надежде найти опору, и не ощутил под собой спасительного дна. Это потом. Дни напролет, поднимая тучи брызг, я учился плавать, раз за разом, преодолевая именно эту реку. Словно старался победить ее. Отомстить ей за свой ужас. Но, тогда я не почувствовал под ногами спасительной тверди. Я ушел под воду с головой. Задержал дыхание и видел солнце, светившее сквозь желтоватые волны прямо мне в глаза. Я понимал, что если я вдохну этот желтый свет — я погибну. Я опустился на самое дно. Оттолкнулся ногами. Всплыл над поверхностью и сделал вдох насколько возможно глубокий. Но, вода, безразличная, беспощадная, была сильнее меня, и я снова опустился на самое дно, пытаясь зацепиться хотя бы за, что, ни будь. Когда я всплыл в очередной раз, понимая, что этот раз будет последним, я увидел проплывающего мимо Влада. Обычного парня. Он просто жил не думая ни о чем. Ни о том, что было до него. Ни о том, что будет после. Он просто жил, как подорожник, неожиданно для всех, выросший у протоптанной в поле тропки. Он посмотрел на меня. Улыбнулся и толкнул в мою сторону, плавающую рядом, изъеденную водой корягу. Толкнул и поплыл дальше, по каким-то своим, наверное, очень серьезным делам.

Я опустил ладонь в ручей. Набрал целую пригоршню солоноватой воды и поднес к лицу. Мы не знаем, какой из наших поступков будет иметь великие последствия. Никто не знает. Влад просто толкнул в мою сторону кривую деревяшку. Благодаря этому, далеко на севере построены города, появились сотни полотен с яркими цветами, которые разъехались по всей Терре, в этот мир пришли четверо, идущих за Мастером следом. Всего лишь полусгнившая деревяшка. Как мало и как много. Я оставлял следы на песке серой пустоши. Влад не умел этого делать. Но были ли они только моими? Я достал из походной сумки бутыль, выпил немногое, что осталось. Стряхнул последние капли в мох и набрал в нее ржавую воду из ручья. Спасенная жизнь проводника, что-то должна значить. Очень и очень важное.

Я напился горьковатой с красным оттенком воды из бутыли. Подтянул Мальву за повод и попытался дать напиться ей. Она фыркала. Вытягивала мягкие губы. Но все-таки начала пить красноватую жидкость на самом деле похожую на кровь.

Когда Мальва напилась. Я снова взобрался в седло и двинулся дальше, стараясь не потерять петляющее узкое русло. Мой ручей перетекал в ручьи идущих впереди Великой Хельги и Алексиса. Я помнил, что в одном из его резких и крутых изменений русла он мог прекратить свой бег. Это было по протоку крови Хельги. Там где сплетались потоки Солы и Железного всадника. Там мне нужно было сделать важное. Выйти из теней и отдать дань почести своему смертельному врагу и врагу Хартланда. Иногда бывает и так. Я ехал не спеша, отдавшись своим мыслям и воспоминаниям.

Мне вспомнилась дама, которая плакала от того что щенок французского бульдога у нее на руках озяб и дрожал. Это было давно. Еще во второй моей жизни и я с трудом вспомнил этот эпизод. Но он все-таки застрял в памяти, хотя я гнал его, и не хотел делать частью своих воспоминаний.

Разумеется, я дал свой шарф для того, чтобы спрятать щенка от промозглого ветра, дувшего с Невы, и проводил эту женщину до ее дома. Когда я спросил — почему она не родила детей вместо того, чтобы носить на прогулку щенков, она посмотрела на меня круглыми от ужаса глазами.

— Молодой человек! Вы, наверное, не знаете, что дети — это больно и дорого. У меня вырастет живот. Грудь станет некрасивой и, наверное, выпадут волосы. И еще. — Она остановилась, тыкая меня пальцем в грудь, словно, произносила одну из надписей на скрижалях, сказала. — У меня наверняка испортятся зубы.

Я закрыл за ней дверь, так и не взяв свой шарф обратно. Я ничего не сказал ей, потому, что ничего не мог сказать ей. Потому, что бессмысленно было, что-то говорить ей. Она убила не только своих детей. Она уничтожила всех, кто был до нее. Она убила всех, кто мог быть после нее. Она нанесла Хартланду смертельную рану. Диана была не нужна. Пали десятки и десятки воинов просто от того что в сердце этой женщины поселился страх. Мелкий, пакостный, совершенно неопределенный страх, оказаться не такой как все. Или не такой как ее окружение или просто страх того, что кто то, может не одобрить принятое ей решение. Страх превратившийся в убеждение, что мир таков каким она его считает. Что он начинается с ее рождения и заканчивается где то там… Где то там… Там где ее грудь вечно высока. Там где ее лицо не пересечет ни одна морщина. Где то там. В блеске и кружевах, которые закончатся очень и очень быстро. И что же останется? Останется серая едва освещенная комната с согбенной старухой в истертом кресле. Собаки и… Да… Боль… Боль и жестокое, вечно жгущее сожаление, о том, что все могло быть совсем иначе.

Ким называл этот страх гонками за миражами. Бесконечной и совершенно бессмысленной погоней за ценностями, которые не являются таковыми. За суррогатами. За тем, что можно принять за действительно дорогое и настоящее. За собаками вместо детей. За красивыми картинками вместо настоящего крепкого здорового тела. За словами вместо поступков. За бесконечными грудами золота, за которое якобы можно было купить настоящую дружбу, любовь, преданность и честь. Кто-то перестает быть телом Хартланда, тем самым заражая его все больше и больше. Отравляя тех, кто еще стоит на посту. Убивая тех, кто еще не рожден.

Я поднялся в полугрезах над Хартландом и увидел эту рану. Она расползалась серой кляксой по его телу, захватывая все большее и большее пространство. Оголяя его до каменных костей. Уничтожая города и дома. Размывая дороги, и разбивая на куски мосты и дамбы. Города, которые построил Мастер, могли умереть от того, что кто-то боится того, что у него испортятся зубы. Бред… Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Именно поэтому, я двинулся вдоль ручья крови Великой Хельги, которая рожала Мастера в муках, корчась на куске льда трое суток потому, что потеряла с лишком много крови.

Хельга еще жива. Ей много лет и лицо изрезано морщинами. Волосы выбелены сединой, и глаза видят не так остро как прежде. Она потеряла многих. Но за ней след в след идут уже шестеро. У нее нет ни капли сожаления о прожитой жизни. У нее громадный кот, который ловит крыс и показывает ей кого он поймал для того, чтобы его приласкали. У нее до сих пор прямая спина, горящий взгляд воина и… как бы то ни было, великолепные белые зубы.

Я вспомнил ее совсем молодой. Она была прекрасна, как бывают, прекрасны женщины ее народа. Смоляная кудрявая шапка волос, большие зеленые глаза, сильное, стройное до черноты загорелое тело. Рядом Алексис с великолепной фигурой борца, голубыми глазами, аккуратным вздернутым носом. Они были замечательной парой, и у меня были причины гордиться ими обоими.

Я улыбнулся. Став взрослым, я очень полюбил красивых и умных женщин, похожих на Хельгу. И ни разу об этом не пожалел.

Порыжевший в тенях ручей был едва заметен. Он путался в траве. Тонул в кудрявых наростах мхов. Я терял его и находил снова. Тяжелые следы Великой Войны были уже заметны. Глубокие круглые ямы, заполненные болотной травой, были, когда то воронками от тяжелых авиабомб. То там, то здесь, смятые временем и ржавчиной торчали пустые основы тяжелых смертоносных орудий, противотанковых ежей. Уставшие жить, склонившиеся на бок огромные деревья с вывернутыми взрывами ветвями, все еще хранили в своих телах, рубчатые осколки снарядов. Где то совсем рядом должна была протекать речушка. Совсем узкая, но очень важная. Я с трудом вытаскивал ее название из своей уставшей памяти. Пустолова. Да. Почему то так, хотя в ней всегда было полно огромных, размером с лопату сазанов и карпов. Их ловят на дорожку. Длинную веревочку с грузилом и крючком, которую забрасывают на самую середину реки. Как можно дальше от берега. Туда где вечерами, собирается мошкара, и рыба, выпрыгивая из воды и, оставляя на ней аккуратные круги, быстро и аккуратно ловит их прямо в полете.

Я вышел из теней ближе на север, чем мне хотелось бы. Тени оставляли не слишком много примет и ориентиров. Много определялось мыслями и чувствами. Я думал о карпах, и Мальва скорой рысью вынесла меня мод малиновый закат. На узкую дорожку среди зарослей кукурузы, которая опускалась от небольшой глиняной хатки под соломенной крышей к реке. На крыше домика аист — символ мира и покоя свил свое гнездо и мирно стоял на длинных красных ногах, опустив голову, казалось — дремал.

Я правил поводом и лошадь спокойным шагом привезла меня к реке. Я натянул повод, не желая приближаться. Не желая участвовать и греметь своими доспехами нарушая покой и счастливую детскую радость, того, что видел. Нас было четверо, и мы были братьями. Я еще не был ни Мастером, ни даже мечником Хартленда. У меня не было ни оружия, ни доспехов. На мне были короткие холщовые штаны, простая рубаха. Я грустно улыбнулся себе на юге. — Причесаться бы. Алексис и Хельга часто приезжали в этот предел, привозя меня и Олега к детям сестер Хельги. Мы не различали ни кто мы, ни что мы. Нам нечего было делить, и у нас не было клинков. Мы ловили рыбу. Да. Тех самых огромных карпов, которые так любят вечернюю мошкару. Вадим и Валера бросали длинные лески в воду с наживкой. Место было заранее прикормлено и огромные рыбины охотно хватали жирных червяков, насаженных на крючок. Валера подсек одну из них и натужно вываживал ее для того, чтобы вытащить на берег.

Я — ребенок, спокойно присев у кромки воды ждал результата. Нет. Ни мне, ни всем нам четверым не была нужна эта рыба. Нам была нужна маленькая победа над рыбой, и мы ждали ее. Валера уставал, но очень старался и, в конце концов, вытащил, отчаянно сверкающего чешуей зеркального карпа на прибрежную траву. Он тряс рукой потому, что порезал пальцы о бечеву снасти. Ему было больно. Он кривился, но улыбался победно, потому, в этой маленькой мирной войне он победил, пусть и ценой своей крови.

Аист на крыше хаты громко заклокотал клювом. Мы резво собрали улов в большую плетеную корзинку, и, обгоняя другу — друга, бежали к хате, представляя себе, как нас будет хвалить Сола, когда увидит — насколько плетенка полна.

Я спешился и спрятался в зарослях кукурузы. Ничем я не хотел нарушить то, что видел. Ничего изменить. Ни мгновения, ни капли. Это было маленькое странное чудо, которое забывают многие. Странное потому, что далеко на севере все было иначе. Вадим и Валера приняли правду черного солнца и были смертельными врагами Хартленда. Значит и моими.

Я пропустил гомонящую четверку детей мимо себя и, ведя Мальву в поводу, спустился к берегу. Щемящее острое ощущение тоски не отпускало. Нужно было понять, что утеряно. Я подошел к самому срезу воды и осмотрелся. На серой утоптанной глине были заметны капли крови Валеры, которую он пролил, добывая пищу для нас. Для всех. Тогда это было слишком понятным и простым, для того, чтобы думать как то иначе. Правда была общей. Я поднял обрывок лески с крючком, на которой оставалась кровь нашей маленькой победы. Что может объединить больше, чем общая победа — пусть и над рыбой? Я смотал леску, в клубок и положил его в сумку. Посмотрел на низкое голубое небо. Здесь еще не шла война, и небо было чистым. Великая война была дальше на юге и у меня оставались обеты.

Мне нужно было туда, где все еще рвались бомбы и снаряды. Туда где под соломенной крышей с пустым гнездом аиста стоял угловатый тяжелый танк. Туда где Великая Хельга была еще маленьким комочком плоти в грязных тряпках с огромными голубыми как у всех младенцев глазами. Туда к самым горьким слезам Солы. Сола решила убить Хельгу, просто потому, что уже третий день не могла найти пищи и решила, что жизнь ее дочери не стоит тех страданий, которые она может испытать.

Я скрипнул зубами. Я слышал эту историю много раз, но никак не мог поверить в такое. Теперь я пришел на юг для того, что все увидеть собственными глазами. Хельга останется жива и будет спасена врагом Хартленда. Мой ручей крови именно здесь мог остановиться еще раз и не найти свое русло никогда. Я качнул головой, с трудом представляя себе, как же мне вообще удалось появиться на свет и насколько я должен быть благодарен многим и многим.

Длинная тень от высокого тополя прямо упала передо мной. Я взобрался в седло и направил Мальву в черное длинное с большой кроной пятно. В тенях я был не долго. Этот излом ручья моей крови был всего лишь в трех десятках лет на юг. Мальва, подгоняемая шпорами, выскочила из теней под жаркое солнце в небольшую тополиную рощу, в которой стояли палатки санитарного батальона. Я спешился. Привязал лошадь к тонкому дереву и посмотрел, где я оказался на этот раз. Нет, я не ошибся. Вокруг суетливо текла обычная фронтовая жизнь, если не учитывать того, что это была территория черного орла. Да. Хартленд опять воевал и теперь на его земли пришел народ принявший правду черного солнца. Его символом был паучий крест и орел с железными когтями. Тяжкая, правда. Правда гордыни, не несущая ничего кроме смерти и разрушений.

Мне не нужно было ничего менять здесь в этом изломе. Да и не особо я, что-то мог изменить. Мне хотелось просто понять и увидеть. Как и почему это произошло и хотелось оставаться незаметным. Палаточный городок отбрасывал достаточно много теней, и мне удавалось скользить по границам света и тени, появляясь перед теми, кто меня мог заметить, едва различаемым мороком.

Я вошел в большую приемную палатку как раз в тот момент, когда Сола пришла в нее для того, чтобы лекарь войска черного орла убил Хельгу. Она стояла перед ним на коленях, и ее слезы были не слезами скорби. Таких слез я еще не видел. Они текли из едва живых глаз, на каменном лице, за которыми, бездонным пламенем полыхала великая жертва, и разгорался гнев Хартленда, шевелились только губы. Сола говорила на языке Хартленда, но лекарь войска черного орла понимал его.

— Убей. Она все равно умрет. Ты знаешь, как это сделать не больно. — Она протягивала Хельгу лекарю, вытянув вперед руки и не склонив головы. Я подошел ближе, и, встав на границу тени, которая падала от большой простыни, посмотрел на лекаря. Мне всегда хотелось узнать кто он.

Невысокого роста, припадающий на правую ногу, полноватый человечек с круглыми очками на носу. Он ходил, пошатываясь по палатке быстро, словно рассчитывал все до дюйма, экономя свое время. Каждый шаг он делал с полным пониманием того, что он нужен. Когда то белый халат был в рыжих пятнах крови. Лекарь злился на Солу, и я пока не понимал почему. Он встал прямо перед ней. Взял Хельгу на руки и положил на стол. Быстро и аккуратно размотав тряпки, осмотрел крохотное тело. Что-то удовлетворенно крякнул и достал из кармана пачку папирос. Быстро прикурил спичками с чужой наклейкой и ушел за перегородку, оставив запах табак и лекарств. Сола ждала, стоя на коленях. Вернулся совсем скоро, неся в руках булку черного хлеба, соску с молоком и склянку с белым порошком. Таким порошком обычно присыпают мозоли и мелкие раны для того, чтобы кровь свертывалась быстрее.

Он поставил пузырьки на стол, быстро обсыпал Хельгу лекарством, и бросил окурок на вытоптанную траву. Заговорил ломано на языке Хартленда, крича и брызгая слюной, словно у него отнимали самое дорогое.

— Это не моя война!!! Пусть бьются наши и ваши орлы, если им того захотелось! — Он протянул булку хлеба Соле. Она с удивлением поднялась на ноги. Черное пламя погасло в ее глазах. Она недоумевала.

— Ты будешь есть для того чтобы ее кормить!!! А киндер должен жить!!! — Он дал Хельге соску, и та жадно присосалась к ней, словно в ней было не молоко, а живая вода, хотя сейчас молоко было, пожалуй, гораздо важнее.

— Киндер должен жить! — Эту фразу я слышал от Хельги сотни раз. Простая, правда, о сокровенном, но, что-то в этом лекаре было не так. Он не походил на других. Его правда была особенной. Он встал над столом округлил плечи и смотрел, как Хельга выпивает молоко. Да. Я встречал внесистемных иерархов, но чрезвычайно редко. За все свои три жизни, может быть, их было всего два или три. Я разглядел серебряную звезду с кругом и треугольником с вершиной вниз на его плече. Круг, обозначал вселенную, а треугольник с опущенной вниз вершиной — чашу для смешивания лекарств. Такой знак носил на своей желтой тоге Вечный Ши, и этот лекарь был ему по рангу равен. Да… Я почувствовал себя чрезвычайно глупо. Внесистемные иерархи спасали жизни. Они не требовали за это платы. Их не интересовали чужие правды. Их не интересовала война. Ни которая. Для них было не важно, ничего кроме битвы с Дианой. Ели я стоял на пороге Хартленда, то они стояли перед серой пустошью, оставаясь последним, что могло ее остановить. Я качнул в растерянности головой. О какой дани почести и уважения можно было говорить? Я — мечник. Мои кодексы не имели для внесистемных иерархов никакого значения.

Сола запеленала Хельгу, которая забылась мгновенно, сладким сытым сном ничего не понимающего младенца, и вышла из палатки. Лекарь, что то, бормоча под нос, припадая на ногу, ушел за матерчатую занавесь. Приемная осталась пуста. Я смотрел на соску с остатками молока, которую почти до дна высосала Хельга. Как мало и как много. Соска. Молоко. Всего лишь. За нее этого лекаря могли бы повесить, но ему было все равно. Я взял бутылочку и спрятал ее в своей походной сумке. На сердце стало легче. Я почти перестал верить в то, что правда внесистемных иерархов еще была кому то нужна.

Я вышел из палатки на улицу. Быстро дошел до рощи и остановился перед Мальвой. Было досадно, что я не смог отдать ему почестей, но, я не был равен ему по рангу. «Зачем нужны города и плотины — если некому идти за тобой следом?» Вечный и бесконечный спор с Дианой все объяснял и расставлял на свои места.

Я достал свою привычную жемчужину с дорогой из черного камня и открыл ее. Дальше моя тропа Мальву не предполагала. Я не исполнил обещанное Железному Всаднику, и это было совсем рядом. Но в любом случае, мне нужно дальше идти было пешком. Роща исчезла. Дорога развернулась от горизонта до горизонта. Здесь было легче. Легче и проще. Почему то. Я снял с Мальвы уздечку и отпустил ее пастись на луг. Закрыл жемчужину и посмотрел на тени, которые отбрасывались группой невысоких тополей. Тополя были редкими и тени показались мне серыми, но… Редко бывает так, что проводник знает — какой шаг будет следующим. Я привычно проверил за спиной клинок и вполне собой довольный шагнул в тени.

Здесь по ручью моей крови должен был быть последний доступный мне излом. Здесь что то было утеряно, и я пожалуй даже знал что. Идти тенями пешком было трудно. Сапоги вмиг набрали тяжелую болотную жижу, но я упрямо шлепал ими по желтому мху, старясь не потерять русло. Чахлые ели уступили место широкой скалистой пустоши, кое, где перемешанной с глиной и зализами травы. Я остановился, чтобы передохнуть. На пустоши сгородились остовы военных машин, ржавых и старых, почти съеденных мхом и живучей желтой травой. Здесь в тенях они были такими, как должны были бы быть далеко на севере. Да. Почти на сто лет на север. Идти было не слишком далеко, но я уставал. Ручей петлял и прятался. Наконец, я нашел излом и остановился для того, чтобы посмотреть в ровную гладь заводи. Присел на корточки и зачерпнул ладонью воду. Поднес к глазам. Через воду ручья можно увидеть то, что происходило вне теней. Я поморщился. Слишком далеко на юг от белой реки. Слишком слабые ориентиры. Но выбора, не было. В любом случае — я смогу, что-то сделать, когда выйду из теней. Конечно же, если я не выскочу сразу под пулеметную очередь или минометный обстрел. Конечно же, если это будет после дневного боя, как мне рассказывал Железный Всадник, а не во время его. Слишком много «если». Слишком много. Тем более мой клинок в Великой войне вряд ли кто-то вообще считал оружием. Хотя… Я глубоко вздохнул и вышел из теней.

Железный всадник рассказывал о многом. Рассказывал и о том кем были воины пределов красного солнца, но то, что встречусь с одним из них вот так сразу. Нос к носу было не слишком большим везением. Я не смог ничего решить или планировать заранее. Пришлось действовать по наитию. Как, собственно, и делают зачастую проводники.

Аната ха ронин шимасу? — Ты ронин? — Я понимал их язык и знал обычаи. Я поклонился ему, прижав к груди кулак. Никому не понять, как живет и чем живет Хартланд. У меня не было господина, но я не терял чести. У меня была тропа. И, как это ему объяснить? У нас разные правды.

Ши хаджи десу — Я самурай. — Да, уж. Мой господин велик и я предан ему. Иногда бывает так, что мы ссоримся, и не понимаем друг друга. Очень часто мне хочется послать его ко всем чертям, но мы неразделимы. Неразделимы, как воздух и крылья в полете бабочки.

Этот офицер не стал, драться со мной на мечах, если бы я не был равен ему. Он просто пристрелил бы меня и все. На столь большой дистанции, не смотря на все свои навыки, мне нечего было ему противопоставить. Ничего кроме чести.

Анатано масука дехаро дезука? — Кто твой господин? — О, боги! Неужели он думает, что поймет меня? Хотя тропа и путь — это очень схожие понятия. Можно было попробовать. Воевать и побеждать можно не только оружием, но и искусным диалогом. Мне нужно было, чтобы он просто не потянулся к кобуре с пистолетом.

Меня несколько напрягало, то, что боевой офицер, увидев в этом кровавом месиве, солдата в панцире и остроконечном шлеме, никак на это не реагировал. Хотя, кто там разберет, на самом деле, что у нас в голове? Он, наверное, не удивился, даже если бы я надел скомороший костюм с бубенчиками, но, мне нужно было выжить. Уже в который раз, и я очень старался.

Путь самурая в ментальности этого офицера — понятие весьма уважаемое. Есть самураи, которые имеют право сами выбирать себе хозяина. Их судьба — это путь чести, которому они следуют. Таких самураев не слишком любят, потому, что если их хозяин сам нарушит кодекс, самурай имеет право прикончить его и начать поиски более достойного господина заново. Но, уважать — уважают. На, уважение и поединок я имел право.

— Ши ха мейо до ноу араку, сеншу. — Я иду путем чести, воин. — Офицер склонил голову, прижав кулак правой руки к своим орденам. По-моему, он был капитаном, если судить по его знакам на погонах. Хотя, мне было все равно кто он. Он пришел на земли Хартленда, как ходили многие, и отнюдь не с дорогими дарами.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, солдат. — Я слушал его краем уха, косил взглядом, осматривая место для поединка. Отводить взгляд и улыбаться было бы для моего противника оскорблением, и я старался не показывать, того, что я уже начал планировать бой. Если бы я его оскорбил, то он начал бы меня атаковать немедленно.

Площадка, на которой мы неожиданно возникли друг перед другом, была совсем небольшой. На длительный поединок, который мечники называют журавлиным, не было места. У меня всего было пара шагов на атаку и те же два шага на отступление. Значит в запасе у меня три четыре удара — не больше, если не меньше. Одна атака и всего две блокировки атаки противника. На весь бой полторы две секунды. По другому — никак.

Если он мастер «будо», то его катана, которая длиннее моего клинка на целую ладонь располовинит меня с одного удара. Катана — не боевой меч, он предназначен для выяснений отношений в быту, но это мало, что меняло. Мои доспехи слишком тяжелы для того, чтобы реагировать на атаки подобного рода. Атаки мастера будо молниеносны и, в общем, ничем не отличались от пули, которую офицер мог загнать мне в лоб, если бы воспользовался пистолетом. Хотя, на то, чтобы достать его из кобуры, расстегнув при этом крючок, поднять и направить в мою глупую голову, тоже было нужно время.

Я вытащил из-за спины клинок и, взяв двумя руками, направил своему противнику в лицо. Разумеется, полуприсед и левая нога чуть вперед. Прямые ноги в бою как ходули. Не гнутся вовсе, и ты теряешь драгоценные мгновения на перестроение боя.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, солдат! — Офицер плавно вытащил свой меч из ножен. Перекинул перевязь через голову и отбросил полированную в чернь деревяшку в сторону. Это означало, что он готовится к смерти. — Черт бы вас всех побрал! Что же вам не умирается на своей земле?! — Я разозлился, хотя для боя это было опасно. Любые эмоции в поединке губительны. Нельзя сострадать, любить, ненавидеть, щадить. Стоит поединку коснуться твоего сердца, и ты уже проиграл. Пока ты решаешь моральную задачу, тебя успеют настругать тонкими ломтиками и подать с хорошо прожаренными овощами на обед. Я глубоко вздохнул и опустил клинок, все-таки направив его в грудь офицера. Это означало, что я готов выслушать его и не более.

— Аната га катсу тсута баай! Ши но тоу кириотосу! — Отруби мне голову, если победишь. — Вот так-так. Теперь я стал еще и его ближайшим другом. При тяжелом ранении, отрубить голову позволялось только ближайшему соратнику. Я покрутил шеей, вполне крепко державшую мою голову на уставших плечах. Вот уж нет. Мечник без головы — это позор и бесчестие. В Хартланде головы рубят казнокрадам и разбойникам, и не мечом, а топором для разделки свиней. Я об этом просить не стану. Никогда и ни у кого. Я пристально посмотрел ему в глаза. Он устал жить. Я увидел это. Его правда оказалась слабее правды Хартленда, и он уже сдался.

— Маа! — Хорошо — Пусть умрет с честью. Со своей честью, если он так решил. Кроме всего прочего он не мастер будо, если выбросил ножны. Мастера этого стиля успевают изрубить тебя на куски, и снова вернуть меч в ножны пока ты только соображаешь — собирается ли он атаковать. Хотя, вряд ли бы они пошли в действующую армию. Их мастерство давно стало искусством и редко применялось в реальном бою. Мне везло. Пока везло.

Он поднял свой меч над головой и выставил правую ногу вперед. У меня округлились глаза. — Он, что? Дурак? — Он дрался как средневековый самурай, затянутый в жесткие кожаные доспехи. Я не знаю, кто и чему его учил, но его удар сверху остановит мой панцирь, даже, если пробьет его. Мундир с золотыми пуговицами доспехами вовсе не был. Он об этом забыл? Я опустил меч, на ладонь ниже, провоцируя его на атаку, и вдруг увидел в его глазах слезы. Он сдавался. Он хотел погибнуть в бою, как предписывал его кодекс. Я сжал зубы, едва сдерживая гнев. Мне стало стыдно за него. Стыдно до зубовного скрежета.

— Поэтому, вы будете умирать на нашей земле всегда! Вы не умеете побеждать! — Я даже не знаю — выкрикнул я это и подумал. Он вяло опустил свой меч, пытаясь рассечь мне шею справа. Я легко отбил его атаку. Сделал приставной шаг вперед, и расчетливо крутнувшись на левой пятке отсек ему голову. Его тело обмякло и выпустило из рук меч. Встало передо мной на колени и упало ничком. Голова покатилась в сторону как набитый овечьей шерстью мяч. Я подошел ближе и рассмотрел на его упокоенном лице сквозь грязь и кровь черты совсем молодого человека. Юношу, которого бросили в бой командиры.

— Да, кто же вы? — Билось в голове — Зачем?! Ради чего?! — В последний миг своей жизни, на последнем шаге своей тропы этот мальчик, что-то понял, и был достоин почестей.

Я открыл клапан кармана его кителя. Вытащил две монеты с квадратным отверстием посередине. Взял голову с робкой улыбкой на лице, и приложил ее к телу. Положил монеты на глаза.

— Ты пал с честью, и Диана придет за тобой. — У меня не было времени хоронить его по обычаям Хартленда. Я не знал — похоронят ли его свои. По-моему воины красного солнца не предавали земле павших. Они сжигали их тела и рассеивали прах над водой.

Я искал Железного Всадника на этом изрытом воронками поле, забитом как селедками в косяке сожженными остовами танков, на гусеницах которых висели, чьи-то внутренности. Я не мог отсюда уйти в тени для того, чтобы найти его по течению ручья своей крови. Именно здесь он в очередной раз мог остановиться и не найти свое русло уже никогда. Я помнил обеты, данные ему, перед тем как его сухое тело унесла на серую пустошь Диана, и должен был их исполнить. Что-то именно на этом изломе старых троп пусть и чужих было утеряно, и мне нужно было это найти. Меня не касалась эта битва. Но, робкая почти счастливая улыбка на лице этого мальчика с мечом все-таки пробила доспехи мечника. Мне было больно. Больно настолько, что я неожиданно для себя упал на колени. Его слезы почему-то стали моими и это было не исправить. Никак. Я осмотрелся сквозь пелену застилавшую взгляд. Сумерки. Яркие лучи заходящего солнца. Время охоты снайперов. Виден каждый блик оптики. Любой значок на кителе или звездочка на фуражке. Каждый огонек окурка во рту зазевавшегося солдата. Острый щелчок. Похожий на звук сломанной ветки сбросил с головы шлем. Я упал ничком. Мои доспехи были более чем привлекательными для метких стрелков с обеих сторон. Я был на нейтральной полосе. Все что могло шевелиться — должно быть уничтожено, а я сиял своей броней как елка под новый год. Не хватало еще, если по моим «игрушкам» начнут бить из пулеметов. Хотя, до гнезд укреплений было далековато. Да и сам я был не слишком похож, на что-то чрезмерно опасное. Я дополз до воронки, заполненной почти до краев жидкой грязью, и утопил себя в ней до подбородка. Вытянулся в струну через отвал глины и ухватил за кольчужный обвес свой шлем. Да. Дыра в нем был приличная. На пару пальцев вниз и проводнику уже нечем было бы соображать. Я выкупал свою бесполезную на этом поле железку в черном глиняном месиве, и натянул на голову. Где ни-будь она мне еще понадобится, а таскать ее подмышкой было весьма затруднительно. Я дышал горечью битвы и гнал наивный взгляд своего противника из головы. Если он был мастером, было бы проще. Воин служит. Он заранее кладет на алтарь своей правды и свою жизнь, и свою судьбу. Он имеет право пасть, но не имеет права предать. Хотя, это была моя правда, не его. Вот они и сошлись в бою две правды. Вот это и был настоящий поединок. Настоящая битва правд в моей голове, сердце, душе или кто чем и что это называет. Все, что могло меня спасти — это то, что он взял в руки оружие. Но, это почему-то не работало. Я понял, что он взял его специально для того, чтобы я отсек ему голову. На этой мысли, я вообще перестал, что-либо понимать. В голове полыхало только одно — я убил ребенка. Да, я опытнее и старше его на жизни и столетия. Я мог бы ранить его, но он не захотел бесчестия. Имел ли он право сам решать, что для него бесчестно? Боевые раны ни в одном пределе не считались бесчестием. Я заскрежетал зубами. Я вдруг понял, что он решил сделать то же самое, что делаю я. Пытаюсь сделать это все свои жизни, и делаю сейчас. Эо сказала, что война будет последней для Терры. Пройдут тысячи лет, и все начнется снова. В грудь постепенно стало протекать ледяное спокойствие и ощущение того, что он сделал все правильно и сделал все что смог. Война идет, шла, и будет идти не на поле битвы, а именно внутри каждого кто еще живет и дышит воздухом Терры. На последнем шаге своей тропы прозревает каждый и мироздание не делает исключений.

— Мир тебе, где бы ты ни был, мальчик, я запомню твои следы. — Я произнес это вслух, и это не было оправданием. Это было признанием его равным себе. Может быть, в других жизнях и мирах мы бы отчаянно ругались за бутылкой его сакэ о том, кто красивее. Девы его предела или моего. И даже с удовольствием набили друг другу физиономии, если бы никто не уступил. И после этого снова бы выпили еще одну тыкву. И не одну. А потом, распевая песни, каждый на своем языке признались друг другу в том, что девы — это девы, их разум нашему недоступен, и что их красота в наших глазах, а не в том у кого длиннее волосы или больше грудь. Мы бы нашли правду. Одну на двоих. Но как ее найти для всех? Это был еще тот вопрос, и, наверное, я все-таки сварю свои мозги, в отчаянных попытках решить эту проблему.

Я вылез за глиняный отвал воронки и посмотрел по сторонам. Если солнце сядет совсем, то у меня будет не слишком много шансов найти Железного Всадника. Ползать в темноте, ощупывая железные остовы орудий и колючую проволоку глупо. Оставалось дождаться полной темноты. Под ртутными осветительными ракетами, переползая от одной намеченной цели к другой. Замирая, пока термитные свечки раскачиваются на белых парашютиках, было вполне возможно двигаться туда куда нужно.

Нейтральную полосу всегда просматривали по ночам. Одного — двух бойцов вряд ли кто-либо заметил из наблюдателей, но массированную атаку, или разведку боем взводом, или ротой пропустить было невозможно. Пулеметы по ночам молчали. Открыть не осторожной очередью огневую точку вряд ли пришло бы в голову любому командиру, пусть он и тысячу раз глуп. Снайперы спали тоже, как и солдаты подразделений. Ночь — время для разведчиков и диверсантов. Вот на диверсанта и разведчика я походил сейчас больше, чем можно было себе представить. Заляпанный грязью до такой степени, что увидеть можно было только белки глаз, я был ночью практически неуязвим. Разве только, кто-то шмальнет в сторону противника беспокоящим огнем, который показывает, что спят еще не все. Но, эти выстрелы всегда производились без цели попасть в кого либо или во что либо. Обычно стреляли трассирующими пулями из автоматов или винтовок. Было хорошо видно, как они уходили оранжевыми штрихами гораздо выше укрепленных позиций.

Я помнил, что рассказывал мне об этой битве Железный Всадник. Я помнил, что они копали траншеи и окопы всего для коленного упора. Только для того, чтобы выспаться и бить прицельно. Озлобленные, стрелки, которых вернули с западного фронта сюда, на восточный. Озверевшие до бешенства, видевшие за четыре года столько крови и смертей, что многие просто сходили с ума, они проходили по десятку миль в сутки. Делали перерывы только для того, чтобы подвезли боеприпасы и поспать. Многие забывали о воде и пище. Он рассказал мне, что такое гнев Хартленда, и я прекрасно понял по его рассказам, что это и почему его так боялись.

Они шли, ползли, бежали несокрушимой лавиной, сметая на своем пути все, что представляло угрозу. Пленных брать было просто некогда. Некогда было заниматься ими, поэтому стреляли сразу в голову или сердце. Если не было патронов — били длинными треугольными штыками, которые не оставляли никаких шансов на выживание. Если оружие приходило в негодность, то заточенные до остроты бритвы, обычные саперные лопатки наносили с одного удара смертельные раны. Он рассказывал мне, еще не ставшему мечником, куда нужно наносить удар саперной лопаткой, для того, чтобы противник погиб мгновенно. На большее у них просто не было времени. Я потрогал надключичную артерию. Вот сюда. Голова сваливалась на бок. Сердце еще билось, и тело посылало вверх, словно салютуя победу, струи алой крови.

Это уже не было битвой с ее правилами чести. Это был гнев. Великий и беспощадный гнев Хартленда напитанный слезами детей, женщин, и стариков. Нельзя было прикасаться к сокровенному. Нельзя. Я хорошо запомнил эти слова, хотя Железный Всадник всегда плакал, произнося их. Что такое слезы солдата Хартленда и, что происходит после, знали многие живущие в пределах Терры. Очень жаль, что это знали не все и очень быстро забывали об этом.

Мне очень хотелось открыть одну из жемчужин прямо здесь на нейтральной полосе и снова услышать его ворчливый говорок. Но, я прекрасно понимал, что сияние жемчужного купола моментально накроют артиллерией с обеих сторон. Орудийные расчеты сменялись круглосуточно, и наблюдатели просматривали каждый метр полосы. Что же… Может быть, я доберусь и до его чертогов. Может быть, мы еще сможем половить стеклянной банкой с дырявой крышкой глупых пескарей для его похожего на карликового тигра кота. Может быть.

В небо взлетела одна из осветительных ракет. С шипением повисла в воздухе, осветив все вокруг мертвым белым светом. Вторая третья. Я вылез по грудь из воронки и внимательно осмотрел поле боя. Меня удивило то, что площадку, на которой мы бились на мечах с этим юношей так никто и не атаковал, хотя и с той и с другой стороны, цели должны были быть прекрасно видны. Самоходка, уткнувшись стволом в глину, с оборванными гусеницами и наполовину сгоревшая, закрывала обзор со стороны войска под флагами красного солнца. Со стороны воинов Хартланда стоял вздыбившийся легкий танк, подорвавшийся на тяжелом фугасе. Взрывом разорвало дно и никто из экипажа, вероятно не выжил. Он даже не загорелся, фугас не давал сильного пламени и, скорее всего, под ударную волну не попали баки с горючим. В противном случае оно бы сдетонировало, и танк стал черным от солярной копоти.

Железный Всадник потому и носил имя Железного Всадника потому, что управлял тяжелой бронированной машиной. Он рассказывал, что потерял в Великой войне четыре машины вместе с экипажами. Говорить об этом для него было непросто. Сейчас я понимал это как никогда. Что такое терять боевых друзей, я хорошо знал. Не одному из них я закрывал глаза собственной ладонью, и взгляды их затухающих глаз снились мне почти каждую ночь. Однако, предаваться воспоминаниям, не было времени. Я делал свою работу и старался делать ее хорошо.

Я знал, что проползая близко к траншеям, я нарвусь на солдат, которые не станут разбираться кто я и откуда. Да, у них есть саперные лопатки. Я передернул плечами. Меня знобило. Скоро пойдут похоронные команды, и мне совсем станет плохо. Они пойдут по нейтральной полосе. Никто не стрелял в согбенные фигуры с белыми повязками на руках, на которых был нарисован красный крест. Но и солдаты похоронных команд не были безоружны.

В такую ситуацию я еще не попадал. Приходилось прятаться и от чужих и от своих. Я, наконец, вытащил из тяжелых воспоминаний то, что мне было нужно. Четыре пять восемь. Это был бортовой номер танка Железного Всадника. Атака шла слишком быстро, и пропустила боковую батарею зенитных орудий. Если лобовая броня выдерживала боеголовку зенитного снаряда, то боковая — нет. Тем более, что осколки разбили подвесные баки и танк загорелся. Он вылез из горящей машины через люк механика, но попал на мины. Я помню, как он вырезал сапожным ножом те, из осколков, которые мучили его всю жизнь. Врачи посчитали их не для жизни не опасными, и стали заниматься другими ранеными. Было понятно, что воевали на фронте не только машины и солдаты, доставалось всем. Железный Всадник выпивал стакан водки. Зажимал палку в зубах. Прокаливал сапожный нож на свече и вырезал кровавые комки из правого бедра, выбрасывая их потом с тихим стоном в стеклянную банку. Я помню, что они были похожи на странных красных жуков, из которых торчали кривые хищные лапы. Но все это будет позже. Настолько далеко на север, что за ним успеют пойти следом Великая Хельга и Мастер. Сейчас же Мастеру был нужен его танк. Кровавый короткий след на мокрой земле и та девочка — санинструктор, которая дотащила его до траншеи и перетянула жгутом, кровоточащую рану. Мне нужно было найти эти самые — четыре пять восемь и эту девочку.

Я вжал голову в грязь, в небо взлетело еще две ракеты, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-то заметил на нейтральной полосе, что похожее на живого человека. Кому то могло прийти в голову накрыть меня минами, посчитав участником разведгруппы. Минометы не давали себя обнаружить, поэтому были вполне удобными для ночной перестрелки. В голове мелькала условная карта боя, которую я успел выхватить взглядом. Ничего похожего на знаменитую тридцатьчетверку я не вспомнил. Тем более — с нужным номером. Мысли крутились уже совершенно по-другому. Я раскладывал в голове атаку и кое, что начал соображать. Пропустить бортовую батарею мог только танк идущий первым. После выстрела, пушки обнаружат и уничтожат любым способом, пусть даже пехота выбьет их из-за своих брустверов прикладами. Тем более зенитки могли бить только прямой наводкой. Самолетные прицелы для наземного боя не годились. Значит, это было недалеко. Тридцатьчетверка имеет хорошую лобовую броню, пушку, но слабый пулемет. Значит за ней пойдут легкие танки. Эти умеют косить пехоту и выбивать легкую технику.

Я приподнял, голову, рискуя все-таки быть обнаруженным, и попытался высмотреть, откуда могли бить зенитные батареи — тщетно. Это двести триста метров от цели. Зенитное орудие не имело противоосколочного щитка и закопанное по ствол, больше походило на трубу, уложенную, на землю, чем на орудие, мне его не увидеть. Никак. Расчеты, разумеется, тоже были уничтожены. Искать их тела было тоже глупо. Но. За средними танками с тяжелой броней должны были идти легкие, а затем и вовсе броневики. Без пушек с двумя тремя пулеметами, упрятанными за противопульной броней.

Я посмотрел на танк, который уперся в небо своей короткой пушкой и закрывал нашу площадку для боя с японским офицером. Так. Узкие гусеницы. Ролики сверху и снизу. Маленькая угловатая башня. Да, это был Т-26, дешевый, как картошка на ярмарке, но весьма грозный, если не брать в расчет слабую броню. Если он подорвался на фугасе, то шел в первой линии атаки и фугас был или пропущенной миной или тяжелым снарядом, попавшим прямо под брюхо. В любом случае он должен был остаться на поле рядом с передовой тяжелой машиной.

Я, извиваясь как ящерица, заскользил между рытвин и воронок в сторону, предполагаемого «ведущего» Т-26. Это должен быть Т-34. В черное небо взлетело сразу три осветительных ракеты, и я снова уткнулся лицом в грязь. Минометчики очень любят поиграть в ночной бой. И мне не хотелось, чтобы Диана собирала меня по частям.

— Четыре, пять, восемь. — Тихонько бормотал я, и ждал когда, ракеты погаснут. Я успел выхватить взглядом следующий кусок для рывка или перебежки. За обугленным остовом легкого танка, должны были быть еще жертвы атаки зенитной батареи. Один, может быть два. Вряд ли больше. На больший урон зенитчики рассчитывать не могли. Пехота часто шла сразу за «броней» и среагировала бы на противотанковый огонь мгновенно. Ракеты погасли, и я пополз дальше. Меня удивило, насколько хорошо я ползаю. Надо же. Мечник Хартленда, закованный в боевые доспехи с клинком за спиной, ползает в грязи как змея. Не болела даже левая рука. Может быть просто потому, что мне приходилось орудовать локтями и не беспокоить свой несчастливый сустав. Тем не менее, я все-таки добрался до чистого участка поля боя, на котором росла желтая пожухлая трава, не тронутая войной. Глаза привыкли к темноте и, звезды, высыпавшие в черное небо, словно в него тоже стреляли из всех стволов, давало немного света. Подумалось — только бы не луна. Если она взойдет раньше, чем я найду Железного Всадника, то, меня обнаружат в любом случае, и мне придется уйти через лунные тени. Но, луна, где-то гуляла по своим делам, и я пожелал ей гулять подольше.

За легким танком на боку лежал броневик. Нет, не пробитый не обгоревший. Водитель, просто попал передним колесом в воронку и машина перевернулась. Я напряг зрение. Пулеметы сняли, значит, пехота пошла дальше. Почему она вернулась, и вернулась ли вообще, было загадкой. Скорее всего, как обычно, пройдя, возможное для себя расстояние, она окопалась в гнездах и спала до утра. Наверное, пехотинцев было не слишком много, поскольку, трассирующие выстрелы беспокоящего огня давали понять, что линию обороны противника все- таки с первого наскока не взяли.

Означать, это могло только одно. С рассветом, пехота перегруппируется и пойдет уже почти бегом, поскольку в первом наскоке все огневые позиции противника были выбиты. Пойдут мелкими перебежками, повзводно. Имея за спиной четыре года войны, уже никто не кричал ура и не валился грудью на пулеметы. Это пойдет смерть. Неотвратимая, словно тягучая лава разбуженного вулкана. Но, черт! Перед тем как она двинется. Артиллерия перепашет нейтральную полосу вместе с незадачливым мечником, оказавшимся слишком далеко на юге, и имевшим глупость выйти из теней не совсем удачно. Никому не нужны были случайные помехи на боевом марше в виде не разорвавшихся мин или солдат противника на выдвинутых вперед огневых позициях. Затем огонь перенесут вглубь укреплений, но это уже совсем другая история. Я покрутил головой. Мне везло. За опрокинувшимся броневиком, как я и рассчитывал я увидел Т-34. С моей стороны в его боковой броне дыр не было. Значит, стреляли с обратной. Значит, этот танк попал под огонь первым. Второй успел хотя бы развернуться вполовину навстречу огню. Железный Всадник рассказывал, что первая лава танков в наступлении «жила» всего пятнадцать-двадцать минут. Как он выжил, будучи командиром четырех машин я просто себе не представлял. Хотя, судя по его наградам, которыми я играл в детстве, он был хорошим командиром.

Я быстро, на четвереньках пробрался к танку, с удовольствием, осматривая знакомые, победоносные очертания, и забрался на отмосток. Номер пишут на башнях, и для того, чтобы я смог понять, было ли на ней что ни-будь написано, мне нужно было стереть копоть и грязь.

Удавалось это с трудом, потому, что она успела уже подсохнуть, но мне хватило и половины того, что я увидел. Четыре и половина пятерки. Да, это был конь Железного Всадника. Я соскочил на землю, и пробрался к люку механика, но как только рука опустилась в грязь перед открытым люком, волосы под шлемом встали дыбом. Мины. Железный Всадник, выскочив из люка, попал на мины. Я отполз на несколько шагов назад. Развернулся в сторону боевых позиций и насколько мог осторожно пополз прямо по гусеничному следу. Это гарантировало жизнь.

Мне нужно было торопиться. Фонарики похоронных команд вспыхивали и гасли совсем недалеко. Скоро они пойдут вдоль передовых траншей. Я посчитал — минут десять, и заработал локтями еще быстрее.

Я не думал, что это произойдет именно так как произошло, но это случилось. Переползая невысокий травяной холм, я подломил больную руку и покатился по откосу. Мои губы коснулись чего-то ледяного и проклятая луна все- таки вылезла из-за лесных верхушек.

Мне приходилось целовать мертвых, но тогда когда в них оставалось хотя бы пол капли жизни. Я не успевал почувствовать этой ледяной тьмы и пустоты тела.

Я выпрямился и сел. Железный Всадник, с туго перетянутой ногой, без шлема, с обгоревшим лбом. В тяжелом беспамятстве лежал в траншее.

За отворот его бушлата мертвой хваткой уцепилась совсем юная красивая голубоглазая девушка. Ее глаза были распахнуты и смотрели в небо. Я знал, что души нет. Я многое знал, но в этот момент мне очень захотелось, чтобы она была, эта душа. Чтобы был рай. Чтобы было то место, где тепло, чисто, светло и радостно, и чтобы душа этой девочки была именно там и нигде иначе.

Я сидел, тупо слушал тихие голоса похоронщиков. Звяканье железных армейских носилок. Краем глаза я видел мелькающие огоньки их фонариков. Скоро они будут здесь и заберут еще живое тело Железного Всадника. Едва не остановившийся ручей моей крови снова начнет течь. Мне хотелось плакать, но я не мог. Слишком больно. Слишком горько. Слишком неправильно. Этой девочки здесь просто быть не должно. Железный всадник о многом сожалел в своей жизни, но больше всего о том, что он потерял сознание раньше, чем успел узнать имя и закрыть ей глаза. Это и было моим обетом в рыжих болотах вдоль ручьев моей крови. Узнать ее имя и закрыть в упокоении глаза, для того, что бы они никогда больше не видели ужаса и горя.

Мне подумалось — Она же так и не поцеловалась с парнем в своей жизни длинной в миг ни разу. Что такое мой неловкий поцелуй в щеку? Пусть где ни-будь там, в своем раю, она все-таки знает, что это.

Я припал своими горячими губами ко льду ее губ, и совершенно неожиданно почувствовал ответ. Она меня ждала? Я с удивлением отпрянул и увидел ее улыбку и глаза, которые закрылись сами. Пробитая автоматной очередью, грудь легко опустилась, и ее рука разжалась, отпустив воротник бушлата Железного Всадника. Это был гнев Хартленда. В строю оставались даже те, у которых переставало биться сердце. Я сжал голову руками и замычал — Боги, не дайте миру снова увидеть гнев Хартленда. Вы даже представить не можете, что это такое!

Доспехи, порожденные болью и утратами, все-таки позволяли мне еще хоть немного соображать. Я расстегнул ее бушлат, забрался в карман гимнастерки, но так ничего в ней и не нашел. Санинструкторы, собирая раненых на линии огня, часто не брали с собой документов. Любое звание выше рядового означало мучительную смерть, если они попадали в плен. Я стоял перед ней на коленях и не знал что делать, мне казалось, что я не должен был уйти отсюда просто так. Поцелуя было недостаточно. Эта девочка заслужила не только поцелуй мечника. Она имела право на следы и память Хартленда. Имела право на честь воина, и, пожалуй, гораздо более великого, чем я. Я пошарил в своих карманах и с удивлением обнаружил, то, что в детстве утащил из коробки у самого Железного Всадника. Это была красная звезда. Такие награды получали те, кто спас офицера или большого военачальника ценой тяжких ран или собственной жизни. Этот безымянный санинструктор был достоин большего, но ничего большего у меня не было. Я вытащил из кармана орден, и приколол ей звезду на грудь.

— Мир тебе. Где бы ты ни был, воин. — Я стащил с головы шлем и склонил голову. — Все ли? — Я исполнил обеты, но пока не нашел то что утеряно, или не увидел или не почувствовал. Я вытер грязными руками лицо, и снова посмотрел на девушку. В левой руке она сжимала медицинский пакет, надорванный до половины. Она успела остановить кровь жгутом, но не успела перевязать раны. Сомнений уже не было никаких. Я осторожно разжал ее упрямые пальцы и вытащил из них медпакет. Убрал его в свою истерзанную походную сумку на бедре, натянул шлем и быстро пополз под танк. Луна светила ярко и под ним были тени. За ними тропа, и проводник должен был идти дальше.

Однако случилось то, чего я вовсе не ожидал. Светляк в сумке предупредил меня своим отчаянным скрежетом лапок о коробку, о том, что все пошло не так как мне хотелось. Небольшое облако, набежавшее на серебряный шар в небе, сделало тени серыми, и я кубарем скатился в ватную муть без начала, конца, форм и определений.

Серые тени. Светляк вопил в сумке, желая из нее выбраться и чем-то мне помочь. Но, чем он мне поможет здесь, мне было пока совершенно неясным. В серых тенях не было того, что можно было назвать реальностью. Здесь формами, объемами, дождями, молниями серым липким туманом были мысли и чувства. Куски истерзанной памяти и ощущений. Жадность, грех и праведность, здесь становилось твердью или жидкими болотами. Тяжким сводом над головой и тусклым пятном ведения, которое вряд ли можно было назвать солнцем. Я стоял, на каком-то обломке скалы, висящем в сером клубящемся тумане. Не было ни дороги назад, ни дороги вперед. Здесь я еще даже не был рожден.

Я сел на камни и достал коробку со светляком. Что делать я совершенно себе не представлял, да и как и что я мог здесь сделать? Я достал светляка — большую муху с полупрозрачными крыльями и светящимся брюхом и отпустил. Светляк затрещал жестко и свечой взлетел вверх, выхватив в серой мути зеленый шар чего-то вещественного. Высоко заверещал, и передо мной упали тяжелые белые, переливчатые струи истока жемчужного ручья. Я поежился и рефлекторно полез за спину. Клинок был моим единственным правом на существование в серых тенях, но ножны с оружием отсутствовали. Я посмотрел на себя и понял, что светляк звал Жасмин. Доспехи растворились в серой походной хламиде, сапоги превратились в, сбитые вечными дорогами, веревочные сандалии. Что-то брякнуло глухо справа, и я повернул голову. Это был посох пилигримов. Отполированный заскорузлей кожей ладоней, он желтовато поблескивал. Я взял его и привычно взвесил на ладони. О боже! Здесь все это не имело смысла. Привычки мечника и все мои навыки исчезали и были бесполезными. Я положил посох поперек коленей и опустил голову. Светляк, откуда-то сверху пулей упал мне на плечо и гордо застыл, словно его вылепили из плотной глины.

— Я ждала тебя, Мастер. Очень долго. И ты пришел. — Я поднял голову и посмотрел на Жасмин.

— Не, надо, Жасмин. Я ослепну, и Терра падет. Зачем ей слепой проводник? — Именно Жасмин была тем, что во всех пределах Терры называют любовью. Во всех ее отражениях, воплощениях, радости, горя и муках. Она бросала воробья в когти сокола, когда тот защищал свою кладку. Она заставляла биться насмерть волков за обладание волчицей. Она была самым великим наслаждением и самой страшной болью. Она зажигала гнев Хартленда в сердцах павших воинов. Она была тем, что порождает жизнь и часто отнимает ее. Она хранила жемчужный ручей и в его искрах были миллионы глаз, хотя мне не было никакого смысла просить их. Я знал, что они видят. Мои доспехи могли бы сберечь меня от ее силы, но здесь они были бесполезны. Перед ней был беспомощен любой воин, каким бы оружием они ни обладал, насколько бы он ни был опытен или силен. Если поцелуй Дианы, останавливал сердце, то поцелуй Жасмин заставлял ползать перед ней на коленях, умоляя еще об одном. Может быть, только Вечный Ши смог бы, что-то ей противопоставить, сила Жасмин заканчивалась поймой жемчужного ручья, хотя, даже в этом я был не уверен. Вряд ли разум смог бы существовать сам по себе. Вполне возможно, что Жасмин жила и в кристаллах его садов, но спрашивать ее об этом я не хотел.

Сейчас я видел Жасмин юной девушкой с пылающими огненными волосами, без ухода брошенными на облегающее, переливающееся опаловыми блестками платье, огромными глазами с радужкой чистого изумрудного цвета, небольшими веснушками на скулах. Четко очерченным лицом. Розовыми губами, открытыми в грустной полуулыбке. С ее платья тяжкими струями, бурля и пенясь, начинал свое начало жемчужный ручей. Он падал в бездну серых теней, отсвечивая заревом, похожим на огни огромного города, никогда не спящего и никогда не запирающего ставни. В каждой искре этого потока билось чье-то сердце, и текла чья-то жизнь. Однако самым беспощадным было то, что где то дальше по течению в нем билось и мое сердце, над которым власть Жасмин была безгранична.

— Хорошо. — Жасмин быстро заплела волосы в две косички и, посмотрела на меня веселым взглядом, не оформившейся девочки, к которой я не мог испытывать влечения.

— А помнишь, как ты выпил чернила в первом классе потому, они были сладкими? — Жасмин задорно улыбнулась и положила мне на колено узкую ладонь ребенка с обкусанными ногтями. Мне показалось, что она захотела взобраться ко мне на колени, и вроде я был не против этого, но любовь имела множество отражений и в одном из них она была сокровенной. Я улыбнулся ей в ответ. У меня возникло в груди ощущение, которое предваряет особую связь.

— Не, стоит, Жасмин. Ты знаешь, что сокровенно. Не искушай. — Жасмин нахмурилась и убрала руку за спину.

— Прости, Мастер. Мне трудно не искушать. — Я притянул ее огненноволосую голову и поцеловал в макушку.

— Ну, стань тогда старенькой. — Я продолжал ей улыбаться, и теплое ощущение приязни текло золотыми струями от плеч вниз, пересекаясь где-то в области сердца.

— Тогда ты почувствуешь долг, Мастер. — Жасмин вздохнула и вытянулась вверх. Ее волосы сами уложились в корону, взгляд стал надменным и жестким. Края губ опустились вниз, а ровные белы зубы исказились, едва заметно увеличившимися клыками. Губы стали вишневыми, а кожа молочной белой.