Следы на песке

— Ши сказал, что если весы покажут десять, то он ничего не сможет сделать. Терра падет. Поэтому когда у него кончатся силы, он сделает Терру счастливой. Всех. Каждого без исключения. У тебя и Перевозчика почти не будет работы. — Диана положила подбородок на колени и обняла ноги руками. Огни костра блестели в ее глазах, и мне показалось, что она так и не услышала меня.

— Всегда счастливы лишь безумцы. Ты хочешь стать безумным, Мастер? — Я молчал.

— Твои ручьи крови иссякнут, следы смоет белый прибой. Города опустеют, и шмели на твоих холстах перестанут собирать мед для шмелят.

— Нет, Диана. Города по прежнему будут полны и люди наконец-то станут счастливы как они того желали с момента когда появились на свет.

— Но, они перестанут искать тропы, рожать учителей и проводников. Перестанут чтить титанов. Они перестанут смотреть на звезды. Они перестанут жить… — Я кивнул.

— Я видел многих из них, Диана. Они не задаются вопросами и не ищут смыслов. Они просто трава, выросшая на груди Терры. Но, они будут счастливы. Останутся ли они людьми — я не знаю.

— Ты хочешь быть травой? Ты, Мастер. Мечник Хартланда. Архитектор Учитель и Проводник. Ты, который носит на плече звезду второго высшего иерарха? — Диана усмехнулась криво и отвернулась, разглядывая каменную осыпь неподалеку.

— Нет… Но, разве трава знает, что она трава?

— Я бы никогда не пришла к тебе, если бы ты улыбался каждый день и радовался только хлебу и солнцу. У травы не может быть тропы, и она не ищет путей. — Диана взяла кривую ветку из костра, и стала бездумно рисовать на песке какие-то знаки. — Жемчужный ручей погаснет и идущие путем познания и поиска смыслов перестанут собирать и хранить веками его сияющие искры… — Она склонила голову и вдруг, словно что-то осознав, посмотрела на меня в упор.

— Я перестану быть воином, и мне придется косить траву?

— И твой поцелуй, Диана, перестанет быть поцелуем. Траве безразлично — косят ее или целуют. — Диана молчала, словно превратилась в каменную статую. Возможно, она представила Терру… Пустую Терру с городами полными счастья. Она закрыла лицо руками… Наверное то, что она увидела в своем воображении было не многим лучше того чего она опасалась больше всего.

Я внезапно услышал странные звуки и повернулся на их источник. Мальва и Цезарь тонко ржали, положив головы на шеи друг другу. «Если ты вернешь себе вторую жизнь, то вы от радости перевернете Терру вверх тормашками…». Ши был хорошим учителем. Перевернуть Терру «вверх тормашками» дано не всем. Стоило попробовать, но немного иначе. Я взял шлем Дианы, лежащий у костра, и звякнул кольчужным обвесом. Диана вышла из своего оцепенения и посмотрела на кольчугу.

— Что это, Диана? — Диана пожала плечами, словно я ее спрашивал о чем-то совершенно глупом.

— Броня

— А так? — Я собрал каленые колечки в ладонь, чтобы они выглядели как простой кусок металла.

— Железо, Мастер. Можно перековать в шило или ложку. — Я подал Диане шлем. Колечки снова развернулись в непреодолимую для меча и стрел кольчугу. Диана положила шлем рядом.

— А что делает колечки броней, носящая черный меч? — Диана словно все поняла, посмотрела мне в глаза. — То, что они держатся друг за друга, Мастер. — Я глубоко вздохнул. Возможно, я делал сейчас как раз то, что должен был делать, а не то, что хотел. Хотя… Я отвязал от пояса свой кошелек с жемчугом, и достал из него золотое кольцо с арабской вязью.

— У тебя есть второе? — У Дианы запылали щеки.

— Ты же сказал, что все закончится только тогда, когда ты мне вернешь свое. — Диана взяла шлем, отвернула шишак и взяла из углубления такое же кольцо только меньшего размера. — Ты хочешь начать четвертую жизнь со мной, Мастер?

— Я не знаю, чем это можно будет назвать, но попробовать стоит. — Я надел свое кольцо на безымянный палец правой руки. Диана, склонив голову на бок и не совсем понимая, что делает, сделала то же самое. — Костер вдруг взорвался целым снопом искр, разлетелся на огромное количество угасших и еще пылающих углей. Вокруг него закрутился секундный вихрь и угли улеглись в рисунок, который мне объяснил если не все — то очень многое. На сером песке пустоши в жарких объятьях сплелись горящие угли в виде метки пламени Ши и серым пеплом белая змея. Символ холода. Мрака и смерти. Теперь силы большей и способной изменить предопределение на Терре не существовало. Диана вряд ли это поняла. Но, того, что это понял я, было достаточно.

— Но, я, так или иначе, убью тебя, Мастер… Мои клятвы исполнены! — Я поднялся на ноги и свистом подозвал Мальву. Она с трудом освободилась из объятий Цезаря и подошла ко мне, подставив стремя.

— Мы все падем от твоего меча, Диана. Как пали миллионы до и падут миллионы после. — Я легко поднялся в седло. Черные тени, которые отбрасывала скала, звали меня. Диана поднялась на ноги, подошла к Цезарю и взлетела птицей на спину своего жеребца.

— Что я должна делать, Мастер?! — Диана гарцевала на нем, едва удерживая его от того, чтобы тот не сорвался в галоп.

— Помнить, Диана. Только и всего… — Я опустил голову и направил Мальву в тени.

— Что помнить, мечник?!!! — Я был уже в тенях и едва расслышал ее голос.

— То, что делает кольца броней… — Я не знаю, услышала ли меня Диана. Все, что мне было нужно от нее это то, чтобы она носила на своем пальце, когда то подаренное мною кольцо. Остальное сделает предопределение. Я уже сделал невозможное и цепь причин и следствий доведет дело до конца. Какого? Я не знаю. Так должно было произойти. Когда сходишь с одной тропы предопределения, неизбежно выбираешь другую. Только нужно, чтобы, как и лесная тропа, она выводила к колодцу с чистой водой или к человеческому жилью.

Мне нужно было на юг. Далеко за истоки жемчужного ручья. В глубину рыжих болот, заросших чахлыми лесами. Там было то, что я должен был найти. Что это я не знал. — Известь для Терры? — Так сказал Перевозчик и он, пожалуй, был прав. У меня не было иных троп в рыжих болотах кроме троп вдоль ручьев крови и путей, ведущих к чертогам учителей и проводников. Может быть я, что-то не понял, когда шел ими в первый раз, может быть я, что-то потерял, когда шел тропами вдоль жемчужного ручья. В любом случае, утерянное должно быть там, чем бы это ни было.

Идти к истоку жемчужного ручья даже, скользя среди теней, было долго. Три жизни — не полет стрелы. Для этого нужны были время и силы. Хрустальная Эо остановила предопределение и делала то, что она умела делать лучше всего — ждала. У меня же времени оставалось не слишком много. Все-таки я был смертен.

Так или иначе, какой бы она ни была, я начал жить четвертую жизнь и она, разумеется, начиналась с новой дороги. Дороги из черного кирпича, по которой не спеша трусила Мальва, заставляя меня мерно покачиваться в седле, словно фарфорового болванчика.

Дороги. Большие и маленькие. Длинные и короткие. Я часто садился в седло, опускал повод и позволял Мальве бежать туда, куда она захочет. Бывало и так, что я не покидал спину лошади целыми сутками. Я просто, ехал по дороге и смотрел по сторонам. На небо над головой. На дома и людей, спрятавшихся в маленьких кирпичных коробках, на окнах которых были выставлены желтые светильники.

Я объездил много, очень много городов и всегда смотрел на эти желтые прямоугольники. За ними текла жизнь. Просто жизнь. Наверное, именно такой жизни я и был лишен, поэтому завидовал. Пусть и не так сильно, но все-таки завидовал. Завидовал тому, как влюбленные пары сидели в обнимку на продавленной постели и смотрели на ползающих посредине комнаты детей. Потом один из них неожиданно вскакивал, забыв, что поставил на плиту молоко. Другой внезапно хватался за игрушку, которую малыш потянул в рот. Потом они долго о чем-то разговаривали. Спокойно и радостно словно проживут тысячу лет, укладывались спать, в полной уверенности, что солнце завтра будет таким же ярким, а небо таким же чистым и свежим.

Я называл таких людей мотыльками. Мотыльками потому, что они жили всего один день. День, который начинается с восходом солнца и заканчивается наступлением сумерек. Когда заря снова окрашивала восток красным, они просыпались. Быстро собирались, одевались, завтракали и разбегались по своим очень важным и совершенно неотложным делам. Они суетились. Ругались на городских площадях. Торговались в магазинах. Жили свою жизнь. Жили, наверное, хорошо, так и не замечая, как она течет сквозь пальцы золотым струистым песком. Однажды просто заканчиваясь, как пересыхает колодец, или кончается зерно в ларе. Я даже не знаю, поднимали ли они головы для того, чтобы посмотреть на звезды в ночном небе. Задавались ли они, какими либо вопросами. Скорее всего — нет. Разве можно задать себе вопрос утром и найти на него ответ вечером? Вряд ли. За день можно найти пищу. Место, где можно укрыться от непогоды. Заработать немного денег для того чтобы купить ребенку все ту же игрушку, которую он потянет себе в рот. Связать половину шарфика перед праздником. Жить легко и просто, когда все предопределено. Когда сегодня ты будешь знать, что будет завтра. Когда твой суженый найдется в соседнем доме. Когда церковь будет стоять через дорогу, а ребенок пойдет в школу по мощеной тропке всего за квартал от твоей маленькой уютной кирпичной коробочки, в которую он вернется в ровно назначенный час. Когда обедать они сядут ровно тогда, когда забьют колокола на церковной звоннице. И так сотни раз будет подниматься солнце и наступать ночь и ни разу, за все эти дни и ночи ничто из них не спросит ни каков мир, ни что там за поворотом булыжной мостовой, ни почему небо синее, а солнце так жарко греет в полдень, а вечером не греет совсем. И они всегда будут удивляться и взмахивать руками, когда при редких встречах с ними я буду рассказывать о жемчужном ручье, о белой реке и серой пустоши. О проводниках и тропах, о воинах и учителях. О свете и тени. О том, что можно жить не один день, а двести лет. Они будут удивляться и стараться поскорее выпроводить меня за порог, потому, что ночь для них страшна, а для меня прекрасна, потому что солнце слишком жаркое, а мне оно все го лишь выбеливает волосы. Они не хотят знать, что кроме их маленького мирка есть еще что то. Настолько великое, настолько громадное и непостижимое, что им становится просто страшно за свой маленький уютный мирок, который они могут потерять, только от одной мыли о том, что дорога гораздо длиннее их обычного похода на рынок или к бакалейщику. Да… Для того, чтобы изменить свою жизнь нужен поступок. Нужен как минимум один шаг за пределы обычного мира. Хотя бы один. Но он страшен своей непредсказуемостью. А вдруг там будет холодно или не будет еды или голодные звери окажутся на твоем пути. Все может быть. Впереди могут оказаться и звери, и враги и холодные промозглые ночи под открытым небом. И, наверное, каждый стремиться создать этот свой маленький уютный мирок, в который легко спрятаться от непогоды и темноты. Только те, кто ищет такой жизни, все-таки должны знать, что их города окружают мощные каменные стены, защищающие их от врагов и захватчиков, и эти стены созданы тяжким трудом тех, кто смотрел на звезды. Брал пергамент свинцовое стило и рисовал в своих мечтах, а потом на бараньей тонко выделанной коже, улицы, церкви, мосты и колодцы, расставлял на сторожевых башнях воинов в латах с тугим луком и тяжелыми стрелами. Пускал в дозоры крепких и зорких всадников на быстрых лошадях. Это так. Но они слышат только единственный звук. Простой и ясный. Покойный и простой, который издает колотушка ночного сторожа. — Спите, горожане! Все спокойно… Все спокойно… Все спокойно… Спите… Спите… Спите… Ваш сон будет безмятежен и сладок. Но только до той поры, пока стены вашего города крепки и надежны. Пока лучники смотрят вдаль, выслеживая врага, а дозорные объезжают все мыслимые и немыслимы подступы к цитадели.

Небо набирало темные тона, и с севера потянул холодный ветер. Резкий и злой. Он трепал мой плащ, волосы, закидывал гриву Мальвы на спину. Скоро наступит ночь. И мне, наверное, придется искать убежище. Даже здесь в черных тенях в изнанке мироздания была непогода. Шли дожди и дули промозглые злые ветры. Черные тени хотя и были антиподом мира реального, но имели почти те, же законы, какие существовали и в реальном мире. Но были серые тени. Вечный Ши не просто так дал мне коробку со светляком. Серые тени были неопределенностью. Расплывчатым и неявным сочетанием причин и следствий. В черных тенях можно было зажечь жемчуг. В серых — нет. Серые тени были заготовкой будущего сотканного из обломков прошлого, поэтому в них так легко было заблудиться и не найти дороги обратно. В серых тенях начинал свой бег жемчужный ручей. Огненные волосы и изумрудные глаза Жасмин порождали его. Серые тени были ее царством, и она была единственным созданием Терры, перед которым я был безоружен. Моя искра жизни от рождения и до последней вспышки была подвластна Жасмин. Именно этого я и боялся. Мечник, не способный противостоять обстоятельствам, врагу, противнику, кем и чем бы он ни был — плохой мечник. Жасмин не была моим противником. Пока не была. Если светляк захочет — он пропустит меня в серые тени и покажет дорогу обратно. Ши был богом, и кварцевые сады многое могли рассказать ему. Я не умел слушать кристаллы на деревьях садов Ши, поэтому не мог знать того что знает он. Я мог только предполагать, что если в моей походной сумке светляк, то мне, так или иначе придется пройти и через серые тени тоже. Что в них произойдет и, что я там должен буду сделать, я не знал. Предопределение Терры разбивалось на многие малые тропы, и я, каким бы великим ни был проводником, разумеется, не мог видеть их все. Я сокрушенно покачал головой. Очень хотелось рассмотреть хотя бы одну.

Я свернул с дороги из черного камня в густой еловый перелесок и вышел из теней. Тучи перестали быть алыми, а трава под копытами Мальвы голубой. Я легко вдохнул, набирая полную грудь воздуха, и улыбнулся. Надышаться можно только ветром. Строенные ели с широкими разлапистыми кронами давали полноценное укрытие от дождя и ветра. Мы легко уместимся в этот шалаш, построенный Террой вместе с Мальвой.

Я спешился, взял свою лошадь за повод, и мы забрались в естественное укрытие, «пол» которого был на два пальца усыпан сухими иглами. Я повесил на голову своей лошади мешок с овсом, привязал повод к толстой смолистой ветке и стал устраиваться на ночь. Разумеется, мечнику, исходившему сотни троп, не нужны были особые условия для ночлега. Я снял с Мальвы седло и переметные сумы, в которых были некоторые запасы. Попона послужит хорошей постелью, седло подушкой, а верблюжье толстое одеяло спасет от ночного холода и сырости. Я быстро обломал, стоявшее рядом умершее и засохшее дерево, разумеется, мне был нужен огонь. Я не хотел призывать Диану, и в дороге она мне был не нужна, но остановив взгляд на своем кольце, я вспомнил, как мы долгие годы спали вместе на такой, же бивуачной постели. И ничто не могло помешать, нам быть вместе. Но… Да… Я был влюблен и не видел метку Ши.

Костер никак не хотел разгораться. Он дымил. Стрелял искрами. Мальва насытилась и храпела, раскачивая головой, пытаясь сбросить торбу с головы. Ей, почему то всегда хотелось держать меня в поле своего зрения, а мешок из сурового льняного холста, наполненного овсом, мешал ей это делать.

Я убрал торбу с головы лошади и достал из переметной сумы ее любимое лакомство. Длинную и толстую морковку. Мальва обожала ее и сразу потянулась к руке мягкими губами, всхрапывая от предвкушаемого удовольствия. Я улыбнулся. Мне показалось, что дорогая моя Мальва даже прищурила свои огромные фиолетовые глаза, когда хрустела, предложенным ей лакомством.

Я залез на зеленую ель и наломал тонких смолистых ветвей для костра. Не торопясь спустился на землю. Бросил их в костер, и он радостно затрещал, обгладывая ветви, с гулом выстреливал вверх почти белые жаркие языки. Нужно было что-то съесть. Как у Мальвы, так и у меня тени отнимали много сил

Я стащил с крупа Мальвы переметную суму и стал вынимать из нее одну вещь за другой, пытаясь соорудить некое подобие обеденного стола. Старый изрисованный пергамент послужит мне подобием скатерти. Я развернул тугой рулон и придавил по краям небольшими камнями. Выложил с краю обычный свой походный набор: сыр, вино, разумеется, половину медовой лепешки Ши, обсыпанную кунжутом, и всмотрелся в серые линии, нарисованные на куске тонкой телячьей кожи. Достал стило и дорисовал на плане города еще одну сторожевую башню. Под этой стеной давно хотели сделать дополнительные ворота, и дорогу нужно было охранять. Я сделал большой глоток прямо из горлышка и улыбнулся, вспомнив прямоугольники освещенных внутренним огнем оконных проемов. Вспомнил людей-мотыльков и громкое ночное — Все спокойно… Спите… Спите… Спите…

Да… Я был одним из тех, кто строит города, но почти не живет в них. По желанию моего свинцового карандаша появлялись мосты и дороги, церкви и лавки, площади и высокие неприступные стены. И… Я любил смотреть, как оживают мои дома и башни. Как на стены бравая солдатня вытягивает тяжелые камнеметы. Как детвора, прыгая по забытым телегам, играет в вечные догонялки. Как на веревке для сушки белья появляются детские, только что отстиранные пеленки. Я носил на плече звезду второго высшего иерарха и задач по устройству Терры, были они большими или маленькими, с меня пока никто не снимал.

Я доел сыр, лепешку Ши, сделал еще глоток вина, пергамент аккуратно свернул в рулон с твердым намерением отдать его наместнику для того, чтобы тот исполнил то, что нарисовано. Я посидел перед гудящим пламенем еще несколько минут. Поворошил длинной веткой угли. И как будто бы снова как сотни лет назад ощутил рядом со своим плечом тепло плеча Дианы. Ни я, ни она тогда еще не знали ни того, что я стану Мастером, сяду в седло и буду искать смыслы. Ни того что мы станем смертельными врагами и она будет носить за спиной меч из струистого тумана. Ни того что наши битвы будут столь тяжелы. Ни того, что она будет просить меня рассказать о судьбе Терры и Хартланда, ни о Серой пустоши или Жемчужном ручье. Перед нами просто горели смолистые ветки. О чем-то очень важном бормотало пламя. Ночное небо, растеряв дождливые облака, было усыпано звездами и мы… Сидели и ждали когда упадет звезда. Ждали длинного, яркого, шипящего росчерка, для того, чтобы каждый успел загадать желание.

Я с усердием растер лицо. Видение исчезло. Кольцо действовало на меня. Действовало не так как мне того хотелось. Оно делало меня слепым снова. Влюбленным, слабым и беспомощным. Все ли можно увидеть, если смотреть только сердцем, как говорил Ши?

Когда то с Дианой у нас был одна тропа на двоих, потом появилась своя у каждого. Что произошло сейчас, до конца мне так и не было понятно. Что случилось? Какие силы я разбудил? Я покачал головой. Слепой проводник на новой тропе. Что могло быть хуже?

Я забрался под пушистое одеяло, за годы и жизни скитаний впитавшее в себя все запахи трав Терры, дыма походных костров, закатных лучей солнца, света звезд и мороси дождей. Убрал под седло шлем и меч. Посмотрел на кольцо на правой руке. Насколько бы оно ни было мало, насколько бы оно ни было незначительно. Оно стало тем окриком в горах, который рождает лавину. Песчинкой, в механизме мироздания, остановившей неизбежное падение Терры. Может быть так? Других мыслей мой уставший рассудок породить не смог.

Сон быстро остановил мои мысли и утащил в короткую тревожную негу безвременья. Только там мне удавалось отдохнуть хотя бы немного. Хотя бы чуть-чуть.

Мне снилась Крылатая О. Третья моя жизнь. В первый раз я увидел ее в небе. Она опускалась с патлатого облака на голубом прямоугольном крыле из плотного легкого как паутина шелка. Вокруг нее кружились, складывая сложные фигуры такие же цветные шелковые крылья. С земли мне казалось, что небо вдруг расцвело огромными, колышущимися под легким ветром цветами. Когда то такие же крылья были и у меня. Но это было очень и очень, давно…

Я проснулся от того, что Мальва касалась моего лица мягкими теплыми губами. Странно. Это так было похоже на поцелуй. Я улыбнулся. Как говорил один из моих учителей — с проблемой нужно переспать, тогда она становится не такой уж и проблемой. Солнце едва поднялось над горизонтом и просвечивало сквозь стены естественного елового шалаша. Шерсть на теле Мальвы не просохла от росы, и казалось, что мой боевой конь был закован в серебряные латы. Мальва всхрапнула, дернула головой и вновь стала не серебряным чудом, а моей любимой Мальвой. Преданной и верной. Я поднялся на ноги, собрал остатки росы с крупа Мальвы и с силой растер лицо. Как бы то ни было, у меня был день, у меня была дорога и добрый конь. Что нужно еще мечнику Хартланда, ищущему утерянное?

Я надел шлем, перекинул перевязь меча на спину и привычно положил попону и седло на спину Мальве. Затянул подпругу. Провел ладонью под седлом, проверяя, нет ли складок или морщин под попоной, положил на ее круп переметные сумки с походным скарбом. Солнце поднялось выше, и толстые ели, отбрасывая черные тени на ковер из сухих иголок, уже звали меня.

Я вскочил в седло и дернул повод. Мальва, всхрапнув, вошла в призрачный мир теней. Тени не только сокращали путь, но и давали рассмотреть многое на широкой груди Хартленда, что не было явным под жарким солнцем реального мира. Люди не видят жемчужного ручья. Не видят ни его потока, ни искр в нем. Здесь он горел ярким переливчатым серебром, и не заметить его было невозможно. Я ехал вдоль серебряного потока на юг, отсчитывая мили, отсчитывая годы. Проводникам, ищущим новые тропы, сны не снятся просто так. Цветы в небе на которых спускалась с облаков Крылатая О не были простым сном. Это значило то, что утерянное может быть я смогу найти там. Да, когда то у меня тоже были крылья из легкого как паутина шелка. Только они были белого цвета. Такого же, как облака. С них я спускался на зеленый луг зализов аэродрома, на котором уже лежали, скомканные и уложенные в квадраты крылья, для того, чтобы их не разметал внезапный ветер. Ши ругал меня, обещая заменить ногу на деревянную не просто так. Один из полетов оказался последним. Не крайним как говорят крылатые, а именно последним. Я сломал ногу, когда резкий порыв ветра сложил мои крылья над самой землей. Если бы это случилось выше — я бы давно стал частью тумана на северном берегу белой реки. Себе крылья я уже вернуть не смогу. Но я могу занять немного неба у Крылатой О. Я улыбнулся. И увидеть еще раз, насколько она хороша. Это было где то здесь. Я склонился над потоком жемчужного ручья. Да именно здесь. Я дал Мальве шпоры, и она вынесла меня под иссиня черное небо, усыпанное крупными звездами. Крылатые уселись вокруг костра, и я играл на гитаре. Пилотажные яки давно были рассованы по рулежным карманам, и запах горячих моторов и бензина, говорил о том, что эти серебряные птицы завтра снова улетят в небо. Я спешился, оставил Мальву в поводу и подошел к ярко пылающему костру. Прислушался к тому, что я пел. Эти песни давно забыты. Они остались только в следах на песке серой пустоши, но ничуть не стали от этого хуже. — А я еду, а я еду. За туманом. За мечтами и за запахом тайги… — Я пробрался осторожно сквозь плотный кружок крылатых и сел перед костром. Вытянул руки. В тенях было не слишком жарко. Метка Ши на спине привычно ответила легким покалыванием. Напоминая мне, что бы я не слишком задерживался здесь. Но, я решил потерпеть. Мне нужны были эти минуты, очень нужны. Они как верстовые столбы. Разделяют твою жизнь на то, что было до и будет после. Здесь — «после» еще не было и это было хорошо. С этого костра начиналась моя третья жизнь. Да… Вот она — ее начало. Я смотрел на Крылатую О в прыжковом комбинезоне, и с наслаждением смаковал каждую черточку ее лица. Девы Хартланда всегда славились своей красотой и О в очередной раз подтверждала это. Она совсем не была похожа на Диану, и говорить о том кто был красивее или лучше было совершенно бессмысленно. Диана штурмовала этот мир. О жила в нем, каждый раз находя в мироздании, которое я строил все новые и новые краски. Смуглое округлое лицо с пухлыми губами, которые всегда улыбались, открывая белоснежные зубы. Большие карие глаза под строгими бровями любопытные как у куницы. Каштановые волосы до плеч, не смотря на ветер, почему то всегда лежали так, словно она причесалась минуту назад. О была не высокого роста, но ее тело было гармонично до последнего штриха. Даже, если бы я решил, что то в ней исправить, я так бы и не нашел изъяна. С О мы были вместе. О была другом. Мы никогда не делили с ней вселенную, как это часто происходило с Дианой. Нам ее хватало. Одной на двоих. Я покачал головой. Тайны сердца — самые глубокие из тайн. Не смотря, на жаркие ночи, которые мы проводили в постели и которые доводили каждого до исступленного блаженства. Я так ни разу не почувствовал сладости ее слюны. Я провел пальцем по своим губам. Мы строили свою жизнь, и это было хорошо. Мы смогли ее построить, и эта жизнь привела в нее двоих, идущих следом. И за все время пока мы были вместе, из их глаз не упала ни одна слеза. Но… Третья жизнь закончилась. Так же внезапно, как и началась. Почему это произошло, мне было неясно. Я придвинулся к О совсем близко и поцеловал. Ее губы были, как и всегда теплыми, страстными, но слюна так и не становилась сладкой. Может быть поэтому? Я покачал головой. Что же. У каждого свой путь. Я встал. Осмотрелся по сторонам. У Мастера еще есть дела, и стать счастливым не самое важное из них… Я нашел парашют О, достал из-за спины клинок и отрезал небольшой клочок шелка с вытяжного. Я улыбнулся. Крылатые его называют медузой. Я повертел его в руках. Да, наверное, он на нее похож. Открыл свой кошелек с жемчугом, и положил в него кусочек крыльев О. Утерянное можно найти только на старых тропах. Здесь на этой тропе я кое-что нашел. Я посмотрел снова на то, как крылатые пели старые песни, тряхнул головой, возвращаясь в свой привычный мир. Здесь, я останусь в памяти О до тех пор пока она будет помнить. Наверное, это важно, уметь оставаться в памяти тех, кто был с тобой рядом. У меня это получалось. Я легко вскочил в седло и двинулся дальше, тени подожгли жемчужный ручей яркими серебряными искрами. Он запылал, освещая призрачны мир изнанки, позволяя в нем находить дорогу. Где то совсем недалеко были чертоги Алехана. В последнюю с ним встречу я, что-то забыл в них, но до сих пор не мог вспомнить что именно.

Я вышел из теней сразу же под высокий бетонный столб, на котором ярко горел громадный ртутный фонарь. Город спал. Где то далеко слышался негромкий гул проезжающих автомобилей. Реальный мир здесь не слишком отличался от мира теней. Та же промозглая хмарь. Серые угрюмые бетонные коробки поднимались в низкое небо, затянутое тяжкими облаками. Так же как и всегда моросил мелкий дождь. Я осмотрелся и покачал головой. Этот город строил не я. Я не знаю, сделал ли бы его лучше, но это место мне всегда не нравилось. Оно больше походило на лабиринт, в котором люди путались, с трудом находя свои небольшие бетонные коробочки, для того, чтобы как обычно — зажечь в них свет. Я привязал Мальву к фонарному столбу и цокнул шпорами по выщербленному асфальту, который съел место для красивого зеленого газона. Я бы сделал иначе.

Я подошел к невысокому зданию и приложил ладонь к его стене. Я умел слушать города. Умел слушать дома. Умел их чувствовать. Этот дом устал. Он жил слишком долго и ему давно уже пора было уступить место новому. Но он держался. Это был хороший дом. Добрый и честный. Он умел хранить тепло и радость. Делал это стойко, и будет делать это до тех пор, пока у него хватит на это сил. Я погладил мокрую шершавую стену. Вокруг моего мира нельзя было построить стен, но стены нужны были другим. Стены нужны были мотылькам. Насколько бы это ни было странным и загадочным, но мотыльки носили в небесной иерархии высший ранг, хотя мало кто из них знал об этом. Все, что делали прочие иерархи — они делали это для мотыльков. Может быть, не всегда руководствуясь их желаниями и чаяниями, но, в конечном итоге это было так. Кому бы нужны были архитекторы, если бы их города были пусты? Мотыльки порождали учителей, проводников, титанов. Если они сами не оставляли следов, то кто то это учился делать идущий следом. Я присел на бетонную ступень крыльца и снял кожаные перчатки, подставив под небесную морось ладони. Набрав небесную влагу в пригоршни, с силой растер лицо. Даже здесь. Всего лишь на пороге чертогов Алехана приходил покой. Я не знаю с чем, и как это было связано. У нас с ним не было ничего общего, ни дел, ни путей, ни дорог. Однажды встретившись, мы уже не могли расстаться. Наверное, так бывает те только с девами, но и с мужами? Он всегда был мне рад. У меня были ключи от его дома. Он радостно показывал мне то, как он учится оставлять следы. Он рассказывал мне о своей любви, делах, мечтах и чаяниях. Я тяжело вздохнул. Мечта у Алехана была всего одна. Вылечить больное сердце матери. Для этого он жил. Поэтому он и умер. Доспехи мечников, так же как и их мечи не куют оружейники. Они вырастают сами. Алехан был убит кем-то из злобы зависти или жадности. Я не знал причин. Я спрашивал о нем Диану, но она сказала, что никто так и не нашел двух медяков для того, чтобы положить их ему на глаза. Боль утраты оказалась настолько сильной, что сердце стало отторгать ее все больше и больше, обрастая сталью доспехов, кольчужным обвесом, шлема с острым коротким шишаком. Я посмотрел на тыльную сторону своей ладони. Сталь появилась даже здесь. Я постучал закаленной пластиной о железо ограждения подъезда. Послушал гулкий звон. Я не хотел подниматься в чертоги Алехана. Просто потому, что он спал, и я не хотел тревожить его сон. В его крохотной квартире как обычно должно было бы пахнуть карвалолом. Его мать, охая и постоянно хватаясь за грудь, часто говорила — Я так вам ничего и не приготовила, мальчики. — Я задумался. Да, Алехан после того как уложил мать спать пришел на кухню к простой незавершенной трапезе. Мы так и не начали ее. В прихожей зазвонил телефон. Он вышел, о чем долго и яростно спорил и… Не вернулся. Я вышел из кухни и увидел его спящим в углу, прижавшим к уху телефонную трубку. Он сказал, что не спит уже третий день, потому, что приступы боли у его матери не прекращались слишком долго. Но… Хлеб на столе. Кусок получерствой черной булки, который мы разломили пополам, но так и не начали есть. У меня вспотели ладони, и я вытер их о кожаные походные штаны. Здесь и жизни спустя это что-то значило. Я покачал головой, сетуя и ругая себя последними словами. Как же это могло ничего не значить? Я быстро поднялся на ноги, и в три прыжка преодолел два пролета. Света в подъезде не было, но дорогу в чертоги Алехана, мне не забыть никогда. Я достал ключи и осторожно открыл двери. В квартире горел свет и Алехан спал, прижав телефонную трубку, свернувшись калачиком и поджав под себя ноги как ребенок. Стараясь не сильно звенеть шпорами, я осторожно прошел на кухню. Посмотрел на стол. Да, все просто. Две рюмки водки, и преломленный хлеб. Я взял эти два небольших кусочка и приставил друг к другу. Разумеется, они совпали. Я осторожно положил их себе в сумку. Зашел в спальню Алехана. Взял с постели клетчатый шерстяной плед. Вышел в прихожую и укрыл его. Присел на корточки, разглядывая доброе почти детское лицо. Даже доспехи не могли унять тяжкую боль в груди. Скольких же я потерял за все свои жизни? Скольких же Перевозчик перевез через белую реку. Я поправил плед на его плече. Здесь в своих чертогах он так и будет спать, прижав к уху телефонную трубку. До тех пор пока я жив. До тех пор, пока Перевозчик не начнет деловито шарить в моих карманах. Я вышел на лестничную клетку. Осторожно прикрыл дверь и запер ее на свой ключ. Вздохнув, спустился во двор. Под ртутным фонарем, который давал четкие черные тени, стояла Мальва. Возвращаться нужно не куда-то, а к кому-то. Похоже, было на то, что во всех вселенных, во всех мирах, сейчас я был нужен только ей. Я вдел ногу в стремя. Легко поднялся в седло и дал шпоры.

До истока жемчужного ручья стояли еще три чертога. Но самым дорогим из них были чертоги Кима. Я уходил на юг не только в поисках утерянного. У меня были свои обеты, и я не забыл о них. Отдать дань чести тем, кто дал тебе имя, было для меня значимым. Кем бы я был и какими путями шел, если бы не они? Учителя: Ким, Король, Зрячий Ангел. Каждый нашел во мне то, что без них в себе я бы не услышал. Уметь слушать других более чем важно, но мы забываем все, если перестаем слышать себя.

Это было недалеко. Я обогнул хмурую скалу изнанки мира и вышел из теней прямо у порога его чертогов. Спешился и осторожно приоткрыл тонкую фанерную дверь, выкрашенную зеленой краской.

Крепко пахло кожаными матами. Потом разгоряченных крепких мужских тел. Железом и резиной. Чертоги Кима были спортзалом. Ким давно стал туманом на северном берегу белой реки. Но здесь он живет до сих пор. Здесь он всегда мой первый учитель, проводник, третий небесный иерарх. Тот, кто впервые произнес мое имя. Я склонил голову в почтении и слушал.

— Бегом! Марш! Кувырок через голову — раз. Бегом! Марш! Кувырок через спину — два! Падаем на бок. Руку вперед — Раз! Встали! Падаем на спину руки в стороны. Два! Встали! Падаем на живот! Поджали ногу! Раз! Встали! Бегом! Марш!

Ким, с суровым округлым лицом, короткой стрижкой, темных почти черных волос. Крепкий как дуб. Похожий, в своих резких и точных движениях на закованного в броню краба, стоял в центре круга, который образовался из обучаемых бойцов. Он часто от нетерпения или недовольства подергивал левой ногой обутой в борцовку с носком смешно задиравшимся вверх. У Кима не было пальцев на левой ноге. Только это нисколько не мешало быть Кимом. Я смотрел на себя, запыхавшегося, обливающегося потом, с пунцовым от усилий лицом. И считал. Я упал — раз… два… три… десять… сто…

Ким первый из учителей, произнесших мое имя вслух. Имя всегда живет внутри тебя. Оно как ты сам, только еще не рожденный. Имя видят только учителя. Только им дано разбудить его. Только имя порождает тебя заново… Как просто спросить себя кто ты? Как сложно иногда ответить на этот вопрос. Серж, с которым мы сойдемся в схватке и бегущий за моей спиной, спотыкаясь, и так же как я, падая, был выше меня на голову и в полтора раза шире в плечах. Это сейчас он не был бы для меня достойным соперником. Но тогда. Тогда я пришел к Киму за победами. Или хотя бы за их отблесками. У меня были враги и соперники. Ким учил побеждать. Побеждать. Через пот кровь страдания и боль. Ким учил, прежде всего, падать. Потому, что — так или иначе, ты будешь побежден. В любом случае кто-то окажется сильнее. Вопрос всегда оставался одним и тем же — Что ты будешь делать после этого? Бой с Сержем, в котором я повредил руку, будет позже. Гораздо позже. Да я сумел прижать его к ковру, и взять на болевой прием со сломанным суставом. Я победил и Ким прогнал меня за такую победу, но когда хирурги собрали мне руку заново, Ким пришел в больницу с тремя апельсинами. Молча, посидел рядом с кроватью. Оставил пакет на тумбочке и, уходя, просто сказал — Мастер, больше мне тебя учить нечему. Тогда я и понял, чему на самом деле учил меня Ким.

Я достал из-за спины свой клинок и опустился на одно колено. Как же они становятся дОроги. Учителя. Но, почему только спустя годы и жизни? И только после того, как Перевозчик отвезет их тени в туман на северном берегу.

Мой меч тоже ковал Ким. Ковал своим хрипловатым натужным голосом. Я его слушал. Слушал как когда то. Очень и очень, давно.

— Кувырок! Падаем! Кувырок! Встаем! Кувырок! Падаем… Падаем… Падаем… Встаем!!!

Чертоги таяли. Уходили дальше по течению жемчужного ручья на юг. Я не стал догонять их. Жемчужный ручей никогда не останавливается и никого не ждет. Не ждет даже тех, кто ищет новые тропы Терры. Я встал, оказавшись снова в серой мороси низкого неба. Верная Мальва стояла рядом, помахивая хвостом. Я вложил клинок в ножны и забросил их привычным жестом за спину. Совсем недалеко были чертоги Короля. Мне не нужно было даже скользить среди теней для того, чтобы добраться до них. Я вдел ногу в стремя. Поднялся в седло и легкой трусцой направил свою лошадь вдоль дороги, покрытой потрескавшимся асфальтом. Мимо и сквозь меня, освещая темные коробки зданий яркими фарами, проносились редкие автомобили. В окнах мотыльков, как и сотни лет назад горели желтые светильники. В чертогах Короля я должен был вернуть ему кольцо, которое Перевозчик мне передал и вновь услышать свое имя. Король был особенным учителем. Особенным проводником. Он не давал повода и не создавал желания быть на себя похожим как Ким. Я усмехнулся. Да. Все кто приходил к Киму, хотели быть похожими на него. Часто копируя его голос, походку или движения. Хотя это мало помогало его ученикам в боевых искусствах. Тело у каждого свое и управлять им каждый учился по-своему. Ким просто рассказывал, как это сделать. Король в тех, кто к нему приходил просто верил. Верил, каким-то абсолютно незыблемым убеждением в том, что каждый из нас уникален и талантлив. Нас было не много. Всего десять учеников Король принял в свою, святая святых — обитель, заставленную множеством железных шкафов, утыканных мерцающими огнями, кнопками и переключателями. С зелеными экранами на столах, по которым бежали строчки значков его волшебного языка. Он учил понимать язык машин и разговаривать с ними. Именно он видел настолько далеко, что угадывал кварцевые сады Ши за сотни, а может и тысячи лет на север. Именно потому, что об этом рассказал мне Король я и не ошибся дорогой в поисках домика под красной черепичной крышей. Да с дороги из желтого кирпича невозможно сойти, но нужно, чтобы она просто была.

Я соскочил на кафельные тротуарные плиты перед застекленным крыльцом, похожим на аквариум. Оставил Мальву в поводу, поднялся по бетонным ступеням и пошел гулкими запутанными коридорами в чертоги Короля. Король всегда задерживался до позднего вечера, и у меня не было сомнений в том, что я его застану.

Я остановился перед высокими створчатыми дверями и почему то рефлекторно шаркнул ногами, словно вытирал с них грязь. Да… Так было. К Королю все и всегда входили, тщательно вытирая ноги о мокрый коврик перед дверью. Это было необходимо для того, чтобы умные машины не реагировали на статическое электричество накопленное одеждой за день. Через какое-то время, это шарканье ногами перед дверью перерастало в ритуал и знак особого почтения, похожее на поклон учителю.

Я потянул высокие створки дверей на себя, и они открылись с жестким скрипом плохо смазанных петель. Король, как и всегда, сидел за мерцающим зелеными огнями выпуклым экраном, по которому бежали буквы языка машин. Он даже не обернулся, вероятно, узнав меня по шагам.

— А. Это ты, Мастер? Что ты принес мне на этот раз? — Я подошел к его столу, и, стараясь не греметь доспехами и оружием, развязал свой кошелек, достал золотое кольцо и положил его перед Королем на стол. Он посмотрел на него с удивлением.

— Где ты его взял? — Я пожал плечами. Зачем ему было знать о нашем разговоре с Перевозчиком. Король засуетился, вдруг снял пиджак и оторвал от края рубашки тонкий длинный лоскут. Скрутил его в бечеву и продел в кольцо. Быстро надел на тонкую шею и прижал к груди. — Я любил ее… — Словно, прося у меня за что-то прощения, проговорил он.

— Я знаю, Валерий Константинович.

— Ты что ни-будь хочешь? — Он посмотрел на меня сквозь старые круглые очки, перевязанные посередине медицинским пластырем.

— У меня есть шоколадное печенье. — Я кивнул головой. Снял шлем и положил его рядом. Входить в его чертоги с покрытой головой не позволялось никому. Король суетливо, так и не надев пиджак, включил серебристый пузатый электрический самоварчик. Проверил, есть ли заварка в маленьком фарфором чайнике с розовыми цветами и досадливо поморщился.

— Мало заварки. Ничего? — Я не отвечал и просто смотрел в его лицо. Смотрел и улыбался.

— Зато вода из перегонного куба. Чистейшая. Как из родника. — Король был самым любимым моим учителем, хотя может быть и не самым главным. В нем не было силы, которая есть у учителей. В нем жил свет. Особенный свет. Тот, который был дарован избранным. Он был неловок и угловат. Иногда складывалось впечатление, что его стригли не ножницами, а газонокосилкой. Он всегда забывал надеть галстук и носил его в кармане. Он приезжал в университет на велосипеде, зажав одну из штанин бельевой прищепкой для того чтобы ее не замотало в цепь, и всегда забывал убрать эту прищепку с брюк. Я снял со спины клинок и тихонько положил его на пол. Здесь мне ничто не угрожало.

— Да! Вот! — Король поднял, откуда с пола рыболовный рюкзак, с которым никогда не расставался. Вывалил из него на стол целую груду справочников и книг. Вытащил один и протянул мне. — Я давно хотел тебе его подарить. — Я взял книгу в коричневом переплете и положил в сумку. Она была мне не нужна. Я хороший ученик и я знал язык машин. Мне не нужны были переводчики вроде этой книги, но отказать Королю я не решился. Я улыбнулся снова. Авторитет велосипеда, на котором приезжал Король, был абсолютно непререкаем. Студенты вытаскивали его из разных углов, в которых его бросал Король, и ставили на парковку, ближайшую к крыльцу. Чайник закипел, и Король стал наливать мне в чашку, что-то похожее на слегка подкрашенную воду. Я пожал плечами. Зато с шоколадным печением. Он налил чая себе и сел напротив. Пил дуя на кипяток, раздувая щеки.

— Слушай, Мастер! — Он удивленно посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков. — Скажи мне, кто из нас профессор? Я или ты?

— Разумеется, вы… — Я отправил в рот коричневый кругляшок печения и запил его горячей водой, в которой вкус чая, в общем, отсутствовал.

— Тогда расскажи мне — как у тебя получилось объяснить машине, то, что я тебе поручил? Я не думал, что ты справишься. Но, я хотел, что бы ты справился. И… — Он поднял указательный палец вверх. — Я не понимаю как, но оно работает, Мастер! Ты представляешь? — За этим, собственно, я и пришел в его чертоги. За этой короткой фразой. Я снова должен был услышать свое имя. Меня ждали серые тени, и я очень боялся потерять его там. Я вспомнил Короля перед огромной зеленой доской, исписанной, цифрами и формулами. В аудитории стояла гробовая тишина, не смотря на то, что собрались группы со всего факультета и у каждого из студентов были свои дела, которые они привыкли решать во время лекций. Но, только не тогда, когда у доски, перепачканный мелом, стоял Король. Он воодушевленно рассказывал нам, почти засыпающим от усталости проводникам, о Эо, богах второго перехода и почему в наряде Эо у бабочек хрустальные крылья. Мы слушали его, открыв от удивления рты.

— Ты не будешь против, если я лягу спать? А? — Король допил чай. Поставил чашку на поднос вверх дном и напряженно смотрел на большие круглые часы на стене.

— Лекция в семь тридцать. Уже полночь. — Я быстро поднялся из-за стола. Взял меч и перекинул его за спину. Надевать шлем на голову я не стал. Это можно было сделать и в коридоре.

— Представляешь, Мастер? — Король вытащил из-за стеллажа раскладушку с двумя простыми байковыми одеялами, и плоской подушкой в серой наволочке.

— Я все никак не успеваю на метро. — Он присел на постель и стал стягивать рубашку. — Приходится ночевать здесь. — Я сделал назад два шага. Поклонился Королю и вышел за скрипучие двери его чертогов. Я знал, почему он не шел домой. Уже как год дома ждать его было некому.

Я вышел в коридор, аккуратно прикрыв двери в чертоги Короля. Я услышал свое имя. Я вернул ему кольцо. Обеты были исполнены. Я не нашел здесь то, что можно было считать утерянным. Но, то, что я сделал, было важным. Не знаю было ли это важным для Хартленда, но для меня однозначно. Тропы проводников редко петляют, и вряд ли у меня получится заглянуть сюда еще раз. Я натянул шлем на голову и пошел по гулким коридорам, выбивая шпорами искры из бетонных полов.

Быстро спустился по лестнице, пройдя стеклянный холл «аквариум». Осмотрелся. Король как обычно забыл свой велосипед у лестницы. Не порядок. Я улыбнулся. Его место на парковке ректора. Я взял старый облупленный аппарат для езды на двух колесах, и водрузил его на очерченный белой краской кусок асфальта. Королю полагается трон. Пусть это и будет его троном. Хотя бы так.

Мальва стояла рядом, опустив голову и пытаясь, что-то собрать языком с асфальта. Ее давно нужно было покормить. Она смотрела на меня своими огромными фиолетовыми глазами с укором. Да, милая, я помню. Я покрутил головой. Ближайший луг с сочной травой был в том месте, где родился мой оруженосец. Там сияло солнце. Щебетали веселые птицы, и росла сочная луговая трава. У его чертогов не было стен. Я легко вскочил в седло и поехал вдоль асфальтовой дороги с запаркованными на обочинах автомобилями туда, где были тени. Луна огромным ртутным шаром висела в черном ночном небе. Город спал. Мотыльки погасили свои огни в окнах. Только на отдаленной трассе слышался шум непрерывного потока машин. Лунные тени не были чем-то особенным. Я не часто пользовался ими для того, чтобы двигаться дальше вдоль жемчужного ручья. Тени, отбрасываемые пламенем костра, или ярким солнцем были теплее. Лунные тени были изнанкой изнанки реального мира. В них было холодно, и всегда шел мелкий противный снег. Деревья не уступали дорогу, распластав над головой колкие сухие ветви. Не было слышно голосов ночных птиц. Не светились болотные гнилушки. Жемчужный ручей притухал и становился серым. Мальва тоже не любила лунные тени. Но ждать утра или разжигать костер посреди города мне не хотелось. Я дернул повод, и мой конь послушно вошел в клин тьмы, отбрасываемый угловатым кирпичным зданием. До чертогов оруженосца скользить среди лунных теней было совсем рядом. Я нашел из них выход и дал Мальве шпоры. Она вскинула голову. Перешла на галоп и выпрыгнула под яркое слепящее полуденное солнце. Я резко осадил ее. Спешился и, держа в поводу, вкусно вдохнул свежий воздух и хрустнул шейными позвонками. Снял с нее уздечку и отправил пастись на лужайку. Нам долго еще петлять по теням и пределам. Пусть отдохнет и насытится. А у Мастера, как всегда — еще есть дела.

Это было здесь. Неподалеку от трехэтажного здания, выкрашенного белой краской под двухскатной крышей из волнистых кровельных листов. Вдоль него тянулся длинный дощатый забор, огораживающий ровную посадку высоких тополей. Здесь родился мой оруженосец.

Они рождаются внезапно, приходят из «ниоткуда». Из невнятной, неосязаемой толпы твоих, то ли врагов то ли друзей, то ли просто тех, кто идет тенью через свою жизнь, не оставляя после себя ни следов на песке, ни идущих следом. Ни-че-го. Не отражаясь в жизнях прочих, не оставляя даже скорби после того как Перевозчик перевезет их тела через белую реку. Я вспоминал их лица. Но ни оно из них не оставляло после себя никаких ощущений. Ни радости, ни тепла, ни даже злобы или неприятия. Пустые лица. Пустые души. Пустые тела.

Я снял клинок со спины. Шлем. Панцирь. Повесил оружие и доспехи на забор. Бой предстояло вести без оружия. Я никого не хотел тяжело ранить или тем более убить из тех, кто предстанет предо мной. Для их гибели не нужно было оружие или битвы. Тени уходили в белый туман на северном берегу сами. Даже Диана брезговала их телами, и Перевозчик морщился, перевозя так и не родившихся людей через белые воды. Они опивались тяжелым дурным зельем, туманящим разум, и гибли от него. Они ввязывались в бои без цели, без правды, без права на битву. Мне они были непонятны. Я принимал их существование в этом мире как неизбежное. Как неизбежное ни добро, ни зло. Определить и понять, кто они для меня не представлялось возможным. Только потом пришло определение — стая. Да. Что то похожее на особенный организм, то ли пытающийся доказать свое право на существование, то ли пытающееся уничтожить тех кто ей не принадлежал. Неизвестно. Терра порождала их и, наверное, так и должно было быть. Свет всегда рожает тени. Если ты не знаешь что такое плохо. Как ты отделишь его от того, что хорошо? Однако проблема света всегда заключалась в том, что тьма не способна его породить. Хотя…

Я прошелся вдоль забора, оглядываясь по сторонам. Неторопливо разминая тело. Делал полувзмахи руками. Приседал, разгоняя кровь в затекших ногах, я слишком долго не покидал седла. Нашел удобно место для обороны и осмотрел стаю. Да, одни пришли для того, чтобы уничтожить меня. До того как оказаться здесь в чертогах оруженосца я уже прошел обучение у Кима. Я вылечил руку и находился в неплохой физической форме. Я не боялся стаи, мне, почему то было жаль каждого из них. Возможно, если бы они относились к своей жизни иначе — их судьбы тоже были бы другими, но было, так как было, и, наверное, по-другому, просто не могло быть.

Для того, чтобы победить стаю не нужно биться со всей стаей. Стая никогда не набросится на тебя если не почувствует, что ты слабее их вожака. Вожак, разумеется, был один, и он был моей целью и моей задачей. Он был выше меня на голову и гораздо шире в плечах. Сильнее физически, но это скорее мешало ему, чем помогало. Управлять тяжелым телом гораздо сложнее, чем поджарым сухим и жилистым. Таким, какое было у меня. Здесь мне не нужен был меч. Я не хотел никому наносить тяжелых ран или увечий. Достаточно было свалить вожака на землю, или нанести рану, из которой просто потечет кровь. Я не боялся крови. Давно не боялся. Ким ничего не делал наполовину, и я был хорошим бойцом.

Я отошел к забору, прикрыв этой преградой спину, для того, что бы стая, не решилась, вдруг окружить меня со всех сторон. У кого ни будь из них атаковать меня со спины, считая ее незащищенной, желание все-таки могло бы возникнуть. В этом случае, мне было бы победить гораздо сложнее. Стая набрасывается сразу вся, если тебя собьют с ног. Я осмотрелся и остался доволен расстановкой сил и условной диспозицией боя. Вожак, разумеется, выйдет первым и начнет разговор для того, чтобы ободрить стаю. Вожак не слушает того, что ему говорит условная добыча стаи. Пытаться, что ему объяснить, договориться или найти компромисс бессмысленно. Стая всегда работает на уничтожение тех, кто ей не принадлежит. Те, кто вне стаи и есть ее добыча.

Я осмотрелся и пересчитал желающих вцепиться мне в глотку. Три. Пять. Десять. Те, кто был смелее, держались вожака. Те, кто побаивались, прохаживались поодаль. Стая так охотилась всегда. У вожака всегда должна быть свита. Двое редко трое более крепких бойцов. Я усмехнулся. Стоявшие совсем далеко были готовы к любому исходу. Либо, удирать, сверкая пятками, если вожака собьют с ног, либо добраться до меня первыми, если, упаду я.

Я расслабился. Встряхнул руками, переминаясь с ноги на ногу. Ощутил каждую клетку своего тела, каждый мускул. Они мне понадобятся все. Все разом.

Биться со стаями нужно уметь, стаю побеждают страхом и не чем иным. Если в вожаке пробудить ярость, когда он уже не будет считать своих ран, стая тоже не будет считать раны и бросится вся. Со всеми, мне, разумеется, не справиться, даже, если я очень этого захочу.

Я осмотрелся еще раз и встретился взглядом с вожаком. Тот вышел вперед, оставляя дистанцию, с которой я не мог атаковать и, разумеется, начал говорить.

Что он говорил, я не слушал. Это не имело никакого значения. Я смотрел, как реагирует стая на призыв вожака. Стая стала собираться в клин. Это было плохо. Это означало, то, что я не первая их добыча и у стаи есть опыт побед. Они верили в своего вожака и, вероятно, он до того как биться со мной всегда одерживал верх. По крайней мере, не один раз. Что же. Теперь я знал о стае многое, и многое мог ей противопоставить.

Первое, что нужно было сделать — это убедить стаю в моей неуязвимости. Это порождает в стае сомнение. Никогда не знаешь кто перед тобой. Ну, а сомнение — это всегда преддверие страха. Я ушел от прямого удара в лицо, и не стал перехватывать кулак для того чтобы сломать руку вожаку. Это было лишним. Уходя от ударов, я уничтожал в стае главное — авторитет вожака и веру в его непобедимость. Я уходил от одного удара от второго третьего. Один удар я пропустил вскользь, и он разбил мне губу. Стая взвыла от радости. Вожак не умел биться, и это меня выводило из равновесия. Невозможно было предугадать следующее его движение. Что же. Придется обойтись с ним как со зверем. Сильным опасным, но глупым. Я перехватил повторный удар вожака и, повернувшись к нему спиной, легко перебросил его через себя. — Очко! — Выкрикнул бы мне Ким. Но бой был настоящим, и удерживать вожака на земле было нельзя. Стая людей ничем не отличается от стаи гиен. Нельзя быть ниже их взгляда. Встать на колено или просто присесть на корточки. В их глазах — это поражение. Жертва пала и ее можно рвать. Всем вместе. Я уходил от ударов. Сделал еще два броска, не причиняя вожаку особых страданий, и смотрел на поведение стаи. Это было самым важным. Клин распался. Те, кто стоял поодаль, стали отходить еще дальше и покидали стаю. Вот их осталось всего семеро самых верных вожаку и самых стойких. И тут случилось то, чего я так долго ждал. За моей спиной. Со стороны большой поляны с уже пожухлой от солнца травой бежал и кричал, срывая голос, мой оруженосец.

— Вдесятером на одного нечестно! — Он нашел, где то по дороге небольшую кривую палку и размахивал ею из стороны в сторону, надеясь вероятно, своими криками и взмахами распугать стаю. Он бросился на вожака и получил прямой и жесткий удар в лицо. Упал. Снова вскочил, создавая сумятицу и неразбериху. Он не умел биться, он дрался. Бессистемно без тактики, не экономя ни сил, ни дыхания. Он совершал бесконечное множество хаотичных движений. Махал своей палкой и создавал больше проблем, чем помогал мне, он расстраивал мою игру и подвергался большей опасности, чем я сам. Бой нужно было завершать. Так или иначе. Я закрыл оруженосца своим телом, убирая его с линии атаки вожака, и нанес вожаку тяжелый удар в подбородок, вложив в него всю массу всего своего тела. Вожак попытался, что-то сказать, но рухнул кулем мне под ноги. Я досадовал. Я перестроил бой и один из стаи успел все-таки зайти за спину. Тяжкий удар в позвоночник, я пропустил, хотя и понимал, что мне его не избежать. Поворачиваться спиной к стае было нельзя, но выбора не было. Я развернулся и ударил нападавшего, кулаком в челюсть. Тот взвыл от боли. Отскочил на пару метров и бросился бежать. Стая оказалась слабее, чем я думал. Двое поверженных. Вожак и кто-то из его свиты были ощутимыми потерями. Стая собралась в круг в пределах недосягаемости для моих атак, и, переглянувшись, стала таять один за другим, покидая поле боя. Последним, злобно оглядываясь в мою сторону, пошел восвояси вожак.

Запыхавшийся, полный удовлетворения и ощущения собственной победы, оруженосец склонился над моим лицом и поцокал языком над ссадиной на губе, из которой проступила кровь. Наверное, ему показалось, что он спас меня, хотя на самом деле все было — наоборот. Стая нападает на того кто сдался вне зависимости кто это на самом деле. Мечник, оруженосец, дева. Если бы он споткнулся, то рвать на куски начали сначала его, потому, что он был слабее меня. Я улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Ты, молодец. Спасибо… — Оруженосец, светясь от радости, гордо выпятил грудь.

— Ты зови, если, что… — Я, улыбнувшись ему как ребенку, кивнул. Он легко вздохнул и переполненный внутренним ощущением исполненного долга, вприпрыжку побежал по едва заметной тропке, вероятно ведущую к его дому. Он падет. Мой оруженосец. Я успею попрощаться с ним, и посидеть в тишине вспоминая его голубые доверчивые глаза и круглое лицо. Рано или поздно мы все падем под ударами черного меча. Но, пока…

Я посмотрел на бесполезную палку, которую он бросил за ненадобностью. Если бы он был мечником, то не оставил бы ее, и палка превратилась в какое-никакое, но все таки, оружие. Но, он был оруженосцем и бросил ее под ноги, считая, что война закончилась. Для мечников война шла всегда. Я поднял ее, кривую суковатую, легкую, совершенно бесполезную в бою и поднес к глазам. Была ли она тем, что утеряно? Как знать? Я достал из кошелька тонкую бечеву. Сделал из нее петлю, перетянув палку, и повесил себе на пояс. Улыбнулся, вспоминая голос оруженосца. — Зови, если, что. — Посмотрел на палку — Пригодится, если, что…

Я посмотрел убегающему по тропке оруженосцу, который постоянно оглядывался, словно проверял все ли со мной в порядке и помахал ему рукой вслед. Я буду тебя помнить…