Помоги проекту - поделись книгой:
И вот мы в зале: воцаряется тьма, раскручивается нехитрый сюжет. В животе сладостный зуд: погружение в цветной галлюциноз сулит простую и надежную недвойственность. По крайней мере, на время сеанса. Ведь мы не спим уже вторые сутки. Но Эжен неожиданно бодр и неспокоен. Он то и дело больно впивается когтями в плечо, теребит за сиськи Нимфетку, хочет курить и общаться с народом.
— Уважаемый товарищ Обезьян, передайте мне сигарету!
Жуткого вида индивид в соседнем ряду с пугающей готовностью идет навстречу пожеланию, и Эжен смачно выпускает дым ему в лицо. Чей-то хриплый задиристый окрик: местных хулиганов задевает, что их исконные права узурпируют пришельцы. Однако словесная перепалка с задними рядами быстро стихает, когда со своего места безмолвно поднимается Владимир Иваныч. Медленно разворачиваясь, он снимает кепку и нехорошо улыбается. Луч гиперболоида, нацеленного на экран, аритмично высвечивает то стеклянный взгляд и неровный, обритый наголо череп, то длинную бороду и расстегнутый плащ, надетый на голое тело.
Атмосфера постепенно накаляется, неровное дыхание Эжена переплавляет дряблый хаос в агрессивно упорядоченный космос…
На экране важная персона в парике с буклями (Вольтер или Ломоносов?) старательно строит козни, гвардейцы кардинала тоже не дремлют. Герой окружен, к его мощной груди приставлена дюжина шпаг. Подскакивает какой-то гад в эполетах.
— Сдавайтесь именем Короля! Но ответ он получает из зала.
— Пошел ты на х-!!! Истошный, леденящий дух и тело вопль Эжена рвет в клочья лоскутное одеяло киношной сюрреальности. Враг дрогнул и беспорядочно отступает, на ходу бросая колья и лопаты, а Жан Вальжан, свирепо подмигнув Эжену, скрывается, перемахнув через плетень.
Шпана ликует: оглушительный свист, топот копыт, улюлюканье, по полу катятся пустые бутылки. Очнувшийся киномеханик с перепугу нажимает на стоп-кран: мерзкий электрический свет больно бьет по глазам, словно мокрая грязная тряпка. По проходу между рядами несется разъяренная свора: Ткачиха, Повариха, сватья баба Бабариха. Администраторша с кассиршей выкрикивают угрозы, уборщица размахивает веником. Под восторженный рев толпы нас триумфально выносит на поверхность. Мне мерещатся копья, штандарты и санитары, переодетые милиционерами и рыцарями…
На улице Эжен набрасывается на каких-то толстых теток и в убийственно грубой манере оспаривает их арийское происхождение. Те в панике бросают сумки, набитые колбасой, и, зажмурившись, ныряют в подворотню. Владимир Иваныч выпускает когти, встает на задние лапы и кидается в погоню, но Эжен царственным жестом прекращает преследование инакомыслящих…
Ощущение хрупкости земной эпидермы плюс крылатая легкость в ногах. Не от того ли, что после стакана портвейна глубоко затянулся Жениной сигаретой? А он тогда курил «Пегас»…
Почему-то вспоминается эпитафия на могиле Григория Саввича Сковороды:
Ловлю себя на том, что стараюсь двигаться с предельной осторожностью, словно иду по скользкому тонкому…
— Потомки Мульдý! Эжен читает меня с листа, как несложную партитуру. Его голос доносится одновременно извне и изнутри: границы сознания смяты и размыты, а по чувствам и мыслям — условно «моим» — можно без спроса гулять босиком. Вздрагиваю, в голове что-то смещается, от копчика вверх по спине ползет холодно-горячая змейка, в ушах нарастающий шум водопада. Пытаюсь присесть на бортик тротуара, но категорический императив в витрине ателье (РАСКРОЙ ТКАНИ) заставляет подняться и выпрямиться. НАША ЧЕСТЬ — ЭТО ВЕРНОСТЬ! Эжен хищно улыбается.
— По тонкому льду! Да, он знал и любил ненавистное ему родное советское кино и не пропускал ни одного шлягера. Некоторым образчикам отечественной кинопродукции он с королевской щедростью жаловал новые имена. Так в антиобщественном сознании возникали дерзкие и небывалые мифопоэтические концепты. Название двухсерийной картины про наших разведчиков и фашистских шпионов, пройдя через фильтр Жениной психо-фонетической цензуры, приобретало эпический размах, становилось эхом и знаменем кровожадных полчищ грядущих призрачных скифов…
Откуда пришли? Куда идем? Кто мы?
Потомки Мульдý…
Terra foliata
А под маской было звездно,
Улыбалась чья-то повесть,
Короталась тихо ночь.
Ночь. Все спят. Еще или уже?
Мы с Эженом очнулись на двух жестких расшатанных стульях, на которые бросили нас буйные пьяные волны. Попытки снова уснуть равносильны попыткам проснуться.
— Ты ЕГО видишь?
Эжен кивает на темное пространство перед своим стулом. В голосе усталость и недобрая печаль.
Его неожиданно пытливый взгляд легко и ловко, словно скальпель, вскрывает пустоту души. Которой нет. Как нет и боли. Еще или уже?
Пустой вопрос, напрасные метания ума. Подлинную, живородящую боль (как и душу) нужно еще заслужить. И это единственное, в чем я сейчас тупо и абсолютно уверен…
— Ты ЕГО видишь? Вот же ОН, стоит…
Едва успеваю осознать, что теперь молчанием не отделаться. Тихий голос Эжена в жарком пыльном полумраке чьей-то комнаты, опустошенной нашим вчерашним (или позавчерашним?) набегом, внезапно отзывается в сердце резким уколом уязвленной совести. Ведь я
Кто я? Под железной пятой распаленной безумной Мечты я — всего лишь не очень-то стойкий (увы!) оловянный солдатик, на чьей груди детской рукой нацарапан динамический правовращающий Крест…
Нервозно рассмеявшись, с наигранной лихостью молодцевато пинаю ногой сумрак в том направлении, куда Эжен только что кивнул.
Короткий иронический смешок.
— Жест сам по себе неплох, однако…
Он умолкает. Я словно теряю какую-то нить, накатывает паника. Ни в коем случае не допустить разрыва в густом и тягучем течении ночи! Эжен скорчился на своем стуле, голова свесилась на грудь. Мне страшно, что он вот-вот уснет и оставит меня наедине с позорящей честь мундира духовной слепотой. В порыве отчаяния закрываю глаза, вглядываюсь в расползающуюся пропасть и ныряю — как можно глубже. Неведомо куда.
Канат обрывается, падает парус, штиль, мертвая зыбь. Яркие видения — словно экзотические рыбы. Но ни удивления, ни интереса, созерцаю бездумно и безучастно.
Сон или не сон?
Сценография меняется. Дует свежий ветер, кривая эмоции драматично падает вверх. Чуть-чуть приоткрывая веки (чтобы не сбить в темноте Женин расшатанный стул), падаю перед троном на колени.
— Женя,
— Листья должны быть желтыми и красными! Это TERRA FOLIATA!
— Нет, они серые, как небо…
— Нет!!! Они должны быть желтыми и красными! Послушно закрываю глаза и сгребаю ногой верхний слой лежалой листвы: желтые и красные…
Речь Эжена становится прерывистой: первый посев, Nigredo, черная работа Любви. Его глаза закрыты, подбородок вдавлен в грудь. Долгие зияющие паузы: неужели уснул? Нет! Он пристально вглядывается в знаки, мне непонятные.
Еще или уже?
Гаснет волшебный экран, блекнут живые картины. Открываю глаза. Спрятав лицо в ладонях, Эжен повторяет, словно заклятие, обжигающим звонким шепотом:
— TERRA FOLIATA!
Ночь с Инженером Тяги
Вадим Попов, переводчик с испанско-португальского, гуляка и бабник, в угаре пьянки (даже еще не успевшей развернуться как надо!) почему-то вспылил и всех выгнал. Неделикатно барабаним в дверь к соседу напротив, грузному мрачноватому алкоголику. Физиономия его уже примелькалась: Вадим с похмелья часто гнал его за пивом. Обычно опуская при коротком застаканном знакомстве невнятное затасканное имя, сей персонаж со скромной гордостью представлялся как Инженер Тяги. (Трудовую вахту он нес в вагоноремонтном депо.)
Открыл нам в форменной шинели. Как знать, может быть, их тогда выдавали всем инженерам, повязанным общей бедой, то бишь тягой к спиртному?
Он уже в сильном подпитии, пустил неохотно и скоро стал выпроваживать: дескать, с утра на работу.
Эжен то и дело его прошивает колючим и ненавидящим взглядом.
— Скотина! Тупая скотина!
Напоить Инженера Тяги до бесчувствия (чтоб без помех воспользоваться его сценическим пространством) оказалось делом невозможным: все равно что наполнить эмпирическим содержанием трансцендентальный субъект.
Обидевшись на едкое замечание Катэра по поводу дисфункции унитаза, затянутого пыльной паутиной, Инженер внезапно озверел и вытолкал нас из своей вонючей берлоги. (В течение суток мы дважды стали изгоями!) Но окна выходили на безлюдный ночью двор, а квартира-то на первом этаже…
С утра ему на работу. Значит, скоро угомонится. И вступит в действие непререкаемый закон: если в вертикальном положении хронически пьющая особь может накачиваться алкоголем сколь угодно долго, то в горизонтальном бесповоротно пьянеет и отключается. Вот мы и решили дождаться, когда у Инженера Тяги наступит фаза глубокого сна без сновидений…
Не прошло и получаса, как из темной конуры просочился хриплый проржавленный храп. Лезть в форточку Партия доверила мне. Эжен лично поддерживал за ноги, подбадривая циническими репликами. Остальные уже дожидались за дверью, которую я и открыл, беззвучно приземлившись на мягкие пьяные лапы во мраке негостеприимной квартиры. Восторг несанкционированного проникновения!
Недолгий отдых — как и ожидалось — пошел Инженеру на пользу: он перестал мешать. Изредка вываливаясь из беспросветной дремы, он обводил нас мутным взглядом и всякий раз изумлялся заново.
— Я же вас всех выгнал?! Откуда вы взялись?! Эжен радостно озлоблен: надежная пристань, по крайней мере, до утра. На нем неизменная клетчатая рубашка, дешевые синие джинсы советского разлива, в зубах сигарета «Пегас». Жуткая улыбка аксалотля, каменистый череп Сократа…
Встречаясь со мной взглядом, он жестоко улыбается. Горячие щупальца глаз проникают до самых костей, как бы тестируя, насколько глубоко я продвинулся в уничтожении своего маленького «Я». Склонясь над ухом, он коварно шепчет:
— Нужно просто стать изжаренной рыбой! Почитай письма Чехова!
Изо всех сил пытаюсь держаться на плаву: захлебываясь в волнах тошнотворного портвейна, иду ко дну, просыпаюсь, налегаю на весла, ладонями вычерпываю с днища, пробитого шприцем, хмельную кровавую влагу и снова пью…
Сон или не сон?
Тотальная мобилизация! Лед сломан, сознание плавится и течет, в проталинах уже снуют мальки и головастики. Густые наплывы Жениных экстазов будоражат мозг, мерцая чешуей неизъяснимых ощущений. А время густеет и натужно цедится через заиндевевшие ресницы…
Рачительно льется вино, дымят папиросы (с начинкой), феерическая ночь лихо попирает права дневного, кое-как заземленного быта. Эжена давно уже упрашивают спеть. Наконец, нервно затянувшись «пегасиной», он как бы нехотя берет гитару…
Раскаленная текстура диссонансных аккордов и опасных, прекрасных, мучительных слов выжигает на коже души калейдоскопы и живые панорамы, в них хочется нырнуть и не вернуться…
Удары сердца тише и глуше, голос Эжена едва различим. Издалека? Или из собственной изжаренной утробы…
Великолепная ночь умирает. Меркнет царственный мрак, слепнут чувства, уплотняется плоть, рвется единство. Неуломимо (не уломать!) проступают тощие ребра реальности, назойливо лезут в глаза неказистые предметы обстановки. Первые лучи весеннего безжалостного солнца злорадно сверкают на осколках и останках ночного кутежа. Археология кошмара…
Похмельный синдром крепко сковал ночные обиды Инженера Тяги, и до первого пива он совершенно безвреден.
Достоевский (Владимир Крюков) с брезгливой ухмылкой наблюдает, как он, пошатываясь и икая, мирно топчется по комнате в своей бессменной шинели…
Сливное устройство бездействует, а для отправления малой нужды хозяин исстари облюбовал кухонную раковину. И действительно, вид почерневших от плесени чашек-тарелок однозначно воспринимается как приглашение, на которое трудно не откликнуться…
Подходит моя очередь внести свежую струю в решение хозяйственной задачи: посуду помою! (Поссу, да помою…)
В дверном проеме нужника, где никогда не гаснет свет, а дверь снесена могучим ураганом, недобитой чеховской чайкой застыла Нимфетка: над кухонным писсуаром ей с похмелюги не взлететь.
После тщетных попыток неприкасаемо присесть над паутиной унитаза она хмуро зависает над загаженной ванной.
Журчат ручьи, слепят лучи… Весна!
Беззаботный, режущий уши щебет пернатых.
— Проклятые птицы!
Это очнулся Катэр. Жирной пиявкой извиваясь на заплеванном полу, он шипит от бессильной злобы, как Белая Кобра из «Маугли»…
Утренний Эжен: овеянный дымом, упитый вином, присыпанный пеплом, увитый нашими мечтами, словно дионисовым плющом.
Злая усмешка, холодная речь:
— Ты думаешь, малыш, что ты свинья, а я корова? Нет! Я такая же свинья, как и ты!
Без жала сатаны
На палубу вышел, а палубы нет.
Опять Эжена пытается разбить радикулит. Причина нападения ясна: Ирина Николавна (Белый Тигр), в который уже раз, и, в сущности, без Жениного согласия, взяла с него (страшное!) слово: не пить…
Напряженная и вдумчивая практика сублимации алкогольного либидо снова под угрозой: природа Эжена не терпит пресной пустоты, а своевольная работа растворения-сгущения не допускает извне навязываемых пауз. В результате отлаженная система Делания дает сбой и мстительный Зеленый Змей алкогольной алхимии наносит коварный удар по психосоматике адепта…
Морщась от боли и тихо матерясь, Эжен многотрудно пристраивается у стенки, прямо на полу, подложив под спину пару подушек. Гейдар сочувственно покручивает ус и деликатно предлагает зеленого чаю, но его вопиюще не-винное предложение незамедлительно вызывает у Жени прострел в пояснице…
Мы у Гейдара, в коммуналке на Народной улице. Все знают о подвиге воздержания, а посему — и словом, и делом — ведут себя архипристойно, а на столе нет даже пива.
Но вот заявляется Вадим Попов. Мало того, что на его довольной физиономии с виновато бегающими глазками почетные следы вчерашнего пьянства — поддавшись соблазну, он основательно опохмелился перед самым визитом! Эжен взирает на него с нескрываемой ненавистью…
В комнату врывается Нимфетка. Полудетское личико лоснится от счастья — ей по дороге попалась табличка на дверях какой-то конторы: НЕФТЬ
Степанов, многозначительно пожевывая губами, вносит свой комментарий, приплетая к нему туманную притчу о дервише и какой-то на редкость проницательной собаке, заслуживающей — по мысли рассказчика — лучшей участи. Гейдар терпеливо выслушивает, после чего холодно заявляет, что у него для такой собаки всегда найдется хорошая палка. Степанов, покачивая головой, с деланым благодушием посмеивается в усы и уже собирается что-то ответить, но его перебивает Эжен.
— Так, ладно! В конце концов, ведь мы же не фанатики?! Сухаря-то всегда можно подвзять!
За сухим вином отправляют Олю-Нимфетку и меня. (Было в тот день немало заплывов в казенную винную гавань, и всякий раз напитки набирали градус…)
Весело выкатываемся на улицу. Оля вспоминает, что нынче ночью читала «Пословицы Ада».
— Радости не радуются, скорби не скорбят! Завтра возьмет за горло шершавая лапа повседневности, но это будет завтра, а сейчас…
Работа вина, Великий Полдень бесшабашной вольницы, оголенные нервы, вечно юная фаза мудрого винного цикла: ослепительное отрезвление…
— И вообще ты, Женька, гад!!! Истеричные крики Вадима. Заливаясь слезами от детской беспомощной злости, он топает ножками. Элен (Гиацинта) берет его на руки, накрывает кофтой и убаюкивает. Ее наряд изыскан и строг: все темно-коричневое. Вадим, скуля и завывая, пытается закататься в ее ризы, словно в кокон…
Винная стихия неспокойна, качка заметно усиливается, пустые бутылки перекатываются в безопасный угол, где у Гейдара припасены — для гостей, остающихся на ночь — «мягкие теплые вещи»…
— И вообще ты, Женька, гад… Вадим в последний раз всхлипывает и засыпает.
— Ха-ха!
Смех Эжена: хлесткий, сухой, прокаленный, на выдохе сдвоенный выброс прозрачного легкого дыма и тонкого кремационного пепла…
Поделиться книгой: