Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина

Ностроцентризм и герметизм

В ностроцентричной Вселенной с центром в Головине герметическая традиция имела ключевое значение. Это была привилегированная область интересов самого Головина, его ближняя интеллектуальная орбита. Поэтому Сандивигиус, Базиль Валентин, Парацельс, Иреней Филалет, Роберт Фладд, Николай Фламель, Генрих Кунрат, Раймонд Луллий, Дом Пернети были обязательны к изучению — необходимой компетенцией для участия в ностроцентризме.

Как туда было попасть? Через открытый вход — тот самый Introitus Apertus Ad Occlusum Regis Palatium.

Алхимия: означающее и означаемое

Все, изучающие алхимию, знают, что здесь существует некоторый принципиальный барьер: самое сложное — установить связь между означающим и означаемым. Можно изучить герметические тексты, интеллектуально соотнести между собой образы, процедуры и ряды понятий королевского искусства, Ars Regia. Но всегда остается самая трудная задача — выяснить: а чему все это соответствует? Что является означаемым в герметической традиции? Здесь-то и начинаются парадоксы. Во-первых, сами алхимические мастера советуют всегда двигаться от трудного к еще более трудному, от темного к еще более темному, от неизвестного к еще более неизвестному и постигать первое с помощью второго. Ignotum per ignotius, obscurum per obscurius. Отсюда такие выражения, как Nigrum Nigrius Nigro. Как прочесть черные буквы на черном фоне? Сделать их чернее черного или, наоборот, добиться сгущения фоновой тьмы. Поле означаемого в алхимии предельно энигматично. Что же это за вода, что не мочит рук; или огонь, который не жжет; или смерть, которая воскрешает? Эта неясность может породить стремление соотнести поле означаемого (то есть сами алхимические тексты, включая обширный алхимический фольклор) со сферой чистой фантазии.

У материалистов, напротив, возникнет устойчивое желание отыскать эквиваленты в области физических веществ, субстанций, металлов и минералов. Юнг интерпретировал алхимию как поле игры архетипов коллективного бессознательного и базовых психоаналитических процедур (например, индивидуация). Генон привлекал герметизм для иллюстрации метафизических принципов. Эвола пытался найти в ней кроме того и описание стадий прикладной духовной реализации. Наверное, все эти выделения поля герметического обозначаемого легитимны до какой-то степени. Но можно предложить и еще один путь — строго структуралистский: приглашение вынести проблемы денотата за скобки и удовлетвориться системой герметических коннотатов. Тогда мы окажемся в уникальной области герметической диалектики, выстроенной по определенным правилам, которые тем не менее будут периодически сдвигаться. Решив в свое время осуществить рационализацию базовых герметических понятий и отталкиваясь от эвидентной противопоставленности Sulpur’а и Mercurius’а, я был в какой-то момент совершенно сбит с толку тем, что в одном пассаже у Фулканелли белый Mercurius был назван «нашим Sulphur’ом». То есть даже в коннотативном пространстве нам не избежать короткого замыкания.

Сигнификационный пакт

В Средневековье существовала логико-лингвистическая теория означаемого, основанная на понятии сигнификационный пакт. Речь идет о том, что область означаемого определяется тем пактом, который говорящий, то есть развертывающий синтагматические ряды означаемого, заключает с некоторой внешней в отношении его инстанцией. Этой инстанцией могут быть — в высшим случае Божество, далее ангелы, демоны, силы, влияния, могущества, троны, звери, духи, душа, наконец, другие люди. Завет Адама с Богом и позволил Адаму называть вещи мира именами. Эти имена были даны ему через сигнификационный пакт. Но это самый высокий уровень. Пакт может быть заключен с ангелом, могуществом, демоном. И то, как отзовется слово в таком пакте, зависит от силы и серьезности инстанции.

В зависимости от пакта знаки и ряды означающего (дискурс) соотносятся с обозначаемым и становятся реальностью. То есть между обозначающим и обозначаемым устанавливается прямая эйдетическая связь, закрепленная пактом и пактом конституированная. Это мы видим в русских заговорах — в формуле «слово мое крепко» и всех предшествующих ритуальных оборотах.

Можно сказать, что алхимические тексты основаны на сигнификационном пакте. И чтобы включиться в структуру этого пакта, необходимо быть введенным в систему его механизма. Только после этого появляется соответствующее поле означаемых. И оно зависит от того, с кем мы заключаем пакт, кто нас в этот пакт вводит и в какой герменевтический срез мы через эти операции попадаем. То есть все зависит от того, кто является теми «нашими», которые говорят «наша земля», «наша вода», «наш огонь» и т. д. — в смысле «философская земля», «философская вода», «философский огонь» и т. д. И что это за философия, что это за философы… Пакт есть атрибут ностроцентрума.

Головин и пакт

Для всех нас, для нашего ностроцентрума вводящим в механику герметического пакта был Евгений Всеволодович Головин. Его герметические нарративы самим своим фактом развертывали герменевтику открытой герметики, учреждали коннотации алхимического дискурса. Этот дискурс одной стороной касался метафазики, другой — поэзии. Но самое важное: и метафизика и поэзия, в свою очередь, были лишь рядами означающих, то есть дискурсами. А их поля означаемых представляли собой открытый вопрос. Поэтому мы ничего не прояснили: энигматичность алхимии, энигматичность метафизики и энигматичность поэ зии друг друга стоят. Головин интерпретировал сразу три этих области, но особым образом. Он демонстрировал поля означаемых — всех трех областей — оперативным введением в наглядность, в трансформирующую прозрачную эвиденцию. Это был уникальный опыт, прямая практика. Такое введение в сигнификационный пакт герметизма пережили не только те, кто обладал интеллектуальными познаниями в герметизме (стимулированными им же самим — кем же еще), но и подчас простые (так ли уж они были просты?) люди, вовлеченные в орбиту Головина. Опыт стихии алхимии у некоторых из них больше, ярче и глубже, чем у прекрасно эрудированных европейских традиционалистов. И они иногда становились соучастниками сигнификационного пакта, описать который невозможно, объяснить — тем более. Прос то происходило что-то, что нас радикально и необратимо меняло, а также меняло мир, сознание, время, пространство, ход истории. Что это — это «что-то» открытой герметики Евгения Головина? Есть вещи, даже намекать на которые, наверное, не стоит. Это опасно, это несет в себе ужас, это невыразимо. C’est trop beau, c’est trop beau (mais c’est nesessaire). Passons.

Откуда?

Еще одна энигма: откуда и как Головин сам получил доступ к сигнификационному пакту? Что его привело к тем темам и тем, самое главное, семантическим опытам, с которыми он прожил? Сам Евгений Всеволодович никогда не давал на это ответа.

Однажды, впадая в зимнее московское такси на выходе из «Пельменной», на пару часов превратившейся в увитый плющом волшебный грот (чары рассыпались по мере того, как ностроцентрум покидал грязное и убогое заведение, возвращавшееся к своему первоначальному, чисто прагматическому виду), он сказал: «наша проблема в том, что мы не имеем инициации». Как всегда, совершенно не ясно, что он имел в виду. Возможно, отсутствие инициации или, точнее, гипертрагическое осознание отсутствия инициации и есть ключ. Однако такое отсутствие стоит ста самых регулярных инициаций. Головин волевым образом в абсолютной пустыне выстроил абсолютно уникальный мир, наполненный абсолютно уникальными инициатическими смыслами. Он грезил о странах, книгах, пейзажах, местах и людях так, что в сравнении с этим сами страны, книги, пейзажи, места и люди, если с ними познакомиться, предстали бы жалкими тенями. Его мечты были многократно реальнее реальности, многократно ярче и пронзительнее. На основании опыта Головина я в начале 80-х выстроил теорию Радикального Субъекта, пробуждаемого к сакральности ледяной пустыней полного отсутствия каких бы то ни было следов сакральности. Это все о нем.

Translatio

Наконец. Передаваем ли опыт Головина? Можно ли быть включенным в механику его открытого герметизма сегодня, когда он ушел? Для тех, кто его не знал лично и не мог прикоснуться к одной из величайших тайн истории — к живой тайне Евгения Головина, по всей очевидности, нет. Непередаваем. Но я думаю, вопреки этой очевидности (ведь Ницше говорил, что «идиоты и очевидность всегда против нас»), что передаваем. Я думаю, что если сам он творил из ничто, то другие, идущие за ним, смогут проделать путь от него, от его тонкого наследия к его истоку и (почерпнув там ключи опыта абсолютной трагедии) назад к его наследию; и далее (ведь он учил нас только одному — «абсолютной свободе») к безумным горизонтам философского моря. В сторону созвездия Лира. И рано или поздно один из «наших» скажет: смотрите, Вега стала полярной звездой.

Мы сделали это. Так, как он нам сказал.

Игорь Дудинский

Метафизика — это я

По мне так воплощаться в человеческом облике стоило только ради общения с мэтром. Все остальное было пустой тратой времени — пусть иногда и приятной. Евгений Всеволодович вмещал в себя всю полноту существующего и потенциального, яви и галлюцинаций, бытия и небытия. Рядом с ним единомышленники чувствовали себя повелителями мирозданий — все вокруг превращалось в бесконечное (насколько хватало воображения) сферическое пространство для экспериментов, а дальнейшее зависело исключительно от смелости, изощренности фантазии и степени аристократизма.

Евгений Головин был персонифицированным воплощением Абсолютной и Бесконечной Свободы. Нет сомнения, что аналогичного феномена в земной системе координат больше никогда не будет. Как Христос — или явится нам Сам, или под его видом придет Антихрист. Головин был окружен аурой перманентного, не прекращающегося ни на мгновение метафизического делания, созидания, чья неистовая энергия, как воронка, со всеми потрохами втягивала в себя окружающих. Вы обнаруживали в себе невесть откуда взявшийся азарт — подчас даже в виде желания похулиганить в астрале. Но вскоре до вас доходило главное: там, где присутствует Головин, отсутствует всякая цензура и ограничения. И тогда вас охватывала реальная эйфория, вы становились участником Мистерии Вседозволенности. Рушились все и всяческие границы (типа между добром и злом), прежние святыни оказывались не более чем предрассудками, и вот уже вас так и подмывало высказать в лицо Самому Господу все, что вы о Нем думаете. Мэтру оставалось лишь снисходительно наблюдать за проявлениями вашего экстаза. Он благоволил к радениям одержимых прелестью, считая безумие одной из ипостасей свободы.

Именно изначально имманентная его духовной экзистенции Абсолютная и Неограниченная Свобода не позволила Евгению Головину очутиться в коридоре какой бы то ни было «религии» или «веры». Такие понятия, как «путь», для него исключались, поскольку подразумевали ограничения. Он, как истинный эстет, брал в руки очередное «учение», рассматривал его, оценивал на предмет количества ограничений и ставил на место.

Каждый штрих в земном бытии-житии мэтра надо рассматривать сквозь призму окружающей его свободы — личной и метафизической. Зачастую внешние обстоятельства накладывали на него епитимьи — он часто терял паспорт, в тридцатиградусный мороз забывал (и не помнил где) пальто и ботинки, отчего был вынужден перемещаться по улице в пиджаке и домашних тапочках (головные уборы он не носил никогда). И всякий раз, оказываясь перед альтернативой «свобода — несвобода» — в смысле идти искать пальто или ходить в пиджаке, он выбирал свободу.

Особенно стоит отметить, что метафизическая свобода делала Головина невидимым для государства — покрывала, защищала его от неумолимых «совдеповских», как он выражался, правил игры.

Не знаю, в каком времени говорить о нашем драгоценном мэтре — прошедшем или настоящем. С одной стороны, у меня нет возможности посидеть с ним за одним столом. Но одновременно меня не покидает ощущение, что он никуда не делся — ведь я продолжаю измерять его мерой всю окружающую статику и динамику.

После ухода Головина человечество наконец окончательно отсортировалось — в зависимости от понимания всеохватности его личности. Я даже не допускаю мысли, что есть такие, кто вообще не слышал о его существовании. К ним я отношусь как к неким астрально-компостным сущностям, пригодным разве что для удобрения инкубаторов с предназначенными к воплощению ювенильными душами. Впрочем, недалеко от них находятся и те, кто знаком с мифом о Головине, но не в силах вписать его в свое сознание. Неспроста мэтр оставил после себя Орден — как сообщество не столько единомышленников, сколько единосущностников. Только среди них я чувствую себя как рыба в воде — то есть не испытываю неловкости из-за своего превосходства над вращающейся вокруг бесконечной чередой олигофренов.

Евгений Всеволодович был не Господом Богом и не Учителем, потому что Господь Бог предлагает готовый к употреблению космос, а Учителя берут за руку, хрен знает куда ведут и обещают с три короба. Головин если и бог, то со строчной буквы, но скорее волшебник, который с первой же секунды знакомства забрасывал собеседника в самую что ни на есть сердцевину небытия, тем самым даря шанс начать с чистого листа и уже по ходу дела обрастать… нет, не «знаниями», конечно, а чем-то вроде навыков и вкуса — которыми, как вы успевали заметить, в избытке обладал Головин. И вот тут вы понимали, что навыки нужны, чтобы «выживать» в новой полу— или недореальности, а вкус — чтобы даже под пытками сохранять достоинство изнеженного эстета. Собственно, миссия ЕВГ и состояла в том, чтобы на собственном примере показать, как ориентироваться в кромешной бездне. Подчеркиваю — не научить (Головин никогда не опускался до «обучения»), а именно показать.

Дальше все зависело от неистовости вашего желания кем-то быть — чтобы применить пробудившиеся таланты на практике. Правда, вас подстерегало одно условие, с которым приходится мириться до сих пор. Кстати, оно не стало менее актуальным после ухода Головина. Общаясь с мэтром, вы могли достичь самых заоблачных вершин, но никогда и ни при каких условиях ни одному из смертных не грозило сравняться с Головиным в 1) эрудиции, 2) роскоши и виртуозности интеллекта и 3) утонченности экзистенции. Читая его тексты, вам предстоит столкнуться с фантастическим феноменом. Даже если вы все свое время, вплоть до секунды, посвятите постижению тайн, которые мэтр щедро перед вами рассыпает, то вам все равно не угнаться за скоростью появления очередной порции парадоксов. Сокровищницы Головина неисчерпаемы, а яства столь обильны и убедительны в своей аппетитности, что теряют смысл любые попытки полемизировать и возражать. Общепризнанные кумиры, авторитеты и прочие коверные общественной мысли на его фоне превращаются в безнадежных двоечников.

Секрет опять же в том, что Головин был (и надеюсь — остается) единственным, кто способен реально управлять неисчерпаемостью небытия. В том числе и с помощью слов. Поэтому для него не было ничего невозможного. Причем сразу бросается в глаза, что «искусство владения всем» он освоил самостоятельно, без помощи «свыше» — хотя бы потому, что мэтр не вписывается в традиционную метафизическую иерархию. Такое впечатление, что он сам ее придумал и описал под разными псевдонимами, чтобы иметь возможность развлекаться мистификациями, ссылаясь на самого себя — ведь иной раз безопаснее «процитировать» какого-нибудь покойника, чем своим всезнайством провоцировать на агрессию амбициозного и завистливого слушателя.

Чтобы проникнуть в специфику головинской метафизики, необходимо, во-первых, ощутить себя частью того, что он воображает, пока общается с вами. Во-вторых, попытаться понять, насколько ему интересен фантом, называющийся вашим именем. И, в-третьих (чтобы закрепить успех), постараться вовлечь его в какую-нибудь метафизическую игру — желательно с эротическим привкусом. Если сработает, то считайте, что вы попались раз и навсегда. Из черной дыры, конечно, тоже есть выход, но узнаете ли вы то, что от вас осталось, — большой вопрос.

Головин — неуловим, поскольку ускользает от любых выводов и определений. Можно было наслаждаться общением с ним сутками напролет (а сейчас — постигать его тексты), но так и не «зацепиться» за что-то существенное. Все равно что бедняку искупаться в роскоши. Погрузился, покайфовал — на выход. Утром начинаешь вспоминать. Вроде бы было волшебно, а ни одного яркого эпизода. Так и с ЕВГ. Читаешь воспоминания его близких. Приводят дай Бог два-три неизменно блестящих афоризма-парадокса. А ведь он рождал их сотнями — ежеминутно. Мэтр выстраивал диалог так, чтобы память сохраняла только общее ощущение восторга. Дионис ценен экстазом опьянения, а не поучениями.

Его визитной карточкой, обращенной вовне, было веселье. Как правило, в форме удалого многодневного застолья с максимальной разнузданностью и отсутствием всяких тормозов. Так пировали только «свои» — пираты, блатные на малине или узкий круг приближенных к королю рыцарей. А как прикажете расслабляться изгнанным с Олимпа, обреченным на изгойство и непонимание среди тупого, хамского и тем самым враждебного окружения? Обстановка полной раскрепощенности в сочетании с астрономическими дозами алкоголя расширяла сознание и интуицию, освобождая магические энергии и способствуя оптимальной результативности их воздействия на аудиторию. Однако чем выше поднималась планка вседозволенности, тем заметнее становилась черта, отделяющая Головина от присутствующих. По отношению к мэтру исключалась всякая фамильярность — абсолютное изящество и изысканность каждого его жеста вызывали глубочайший пиетет. Вообще, определение «абсолютный» особенно адекватно для каждой из многочисленных головинских ипостасей.

Особое внимание мэтр уделял стилю общения. Свои застолья он предпочитал декорировать симбиозом из знойной страсти, порочности, надменности, горделивости, дендизма и декаданса, замешанных на интонациях шпаны и прочих представителей криминального мира. Он с удовольствием играл на публику, совмещая в своем имидже запредельный интеллект, утонченность эстета и блатные манеры.

Меньше всего хотелось бы заострять внимание на биографии мэтра. Прежде всего потому, что весь столичный андеграунд — что художественный, что метафизический — вел один и тот же образ жизни. Все пили как лошади, сходились, расходились, били друг другу морды, периодически срывались и куда-то с кем-то уезжали. В смысле «фактологии» Головин ничуть не отличался от Губанова, Зверева или Хвоста. К тому же последние трое тоже обладали ярко выраженным божественным началом. Другое дело, что одни были мистиками-дилетантами стихийно-интуитивного разлива, а Головин был единственным, кто имел полное право заявить: «Метафизика — это я». Он оставил нам больше чем «учение». Его личность воплотила в себе идею абсолютного и универсального интеллектуала — как в светском, так и в метафизическом понимании. Что характерно, за всю жизнь у него не возникло ни одного вопроса по поводу как земных, так и потусторонних проблем. Он пришел к нам, заранее зная все ответы и в совершенстве овладев искусством их формулировать. Что ему оставалось? Разве что прикинуться поэтом, забавляющимся магией одиночества среди стерильности небытия.

Влияние ЕВГ на его окружение было двояким. Для большинства оказалось достаточным убедиться в собственном могуществе и одновременно прийти к выводу, что ни бытие, ни люди, ни я сам (как часть всего) не стоят ничего — а тем более моих драгоценных усилий, потраченных на получение какого-то там алхимического золота, которое в конечном счете тоже ничего не стоит. А потому — как-нибудь дождемся начала следующего этапа бесконечного путешествия по параллельным мирам. Авось и с мэтром свидеться доведется. И только троим удалось более-менее продуктивно распорядиться полученной от мэтра энергией. Мамлеев стал модным писателем-визионером — фактически пророком. Джемаль — придал импульс пассионарности современному исламу. Дугин — взял на себя миссию реформировать современный русский мир с позиций традиционализма. Казалось бы, всего три мыслителя, но их вклад в современный интеллектуализм собственно и составляет его квинтэссенцию.

На вопрос, в чем суть головинской метафизики, я бы ответил почти в духе мэтра. 1) В превращении потенциального в как минимум пригрезившееся для его последующей актуализации в непревзойденном по изысканности облике. 2) В абсолютном нейтралитете и индифферентности по отношению ко всему — ведь все равноценно в своей ничтожности и иллюзорности и ничто не имеет преимущества ни перед чем. В том числе и наше драгоценное я. И наконец, 3) в инстинкте самосохранения, который всегда подскажет, как себя вести в опасной ситуации.

Юрий Мамлеев

Жажда иного берега

Жизнь Жени Головина была искусством, дополнением к его произведениям, само его существование было изощренным, причудливым, гениальным полотном художника. Когда я встретился с ним, он поразил меня всей своей личностью, которая несла в себе жизнь как поэзию. Он писал:

Жажда иного берега Сводит меня с ума.

В нем была до предела сосредоточена эта «жажда иного берега»; его личность и его поэзия наполнены мистической кровью. Метафизика, сплетенная с человеческой кровью и мистической кровью, все это выражено в его творчестве с потрясающей силой, во всех его стихах есть неземной порыв. Мистическая кровь то текла в его поэзии тайно, невидимо, то проявлялась совершенно явно. В его стихах виделся весь разрез бытия.

Я познакомился с Головиным в 1962 году, только начинался Южинский… Помню, я сидел в огромном вольтеровском кресле и читал какой-то свой рассказ… или нет, стихи, свои стихи. Вокруг наши ребята с Южинского, все слушают, тишина. И вдруг из глубины первой комнаты раздается незнакомый голос: «Это очень неплохо, это очень, очень неплохо!» Все это произносится с интонацией великого ценителя. И вот в комнату входит Женя, совсем молодой, худой, элегантный, он всегда был элегантный. А потом он стал читать свои стихи: «Это было на исходе лета…»

Он был тогда абсолютным романтиком. Наша вторая встреча, почти сразу последовавшая за первой, произошла уже у него в комнатушке, где-то на Бауманской, у него была тоже такая бредовая советская комнатушка, где он жил тогда с женой. Тогда я увидел, что его романтизм и легкость — только поверхность, он уже тогда был Головиным. Вот тогда-то мы действительно познакомились, и я почувствовал, что это знакомство до конца жизни. Женя вдруг стал рассказывать мне свои сны, это были такие мощные образы, что я просто замер, а главное, эти образы оказались совершенно созвучны тому, о чем писал я сам. Женя слушал мои стихи, восхищался ими и все повторял: «Какой же это бред! Какой бред!» Помню, та наша встреча кончилась тем, что вошла его жена Алла, она произвела на меня очень хорошее впечатление, такая нежная девушка, тихая, спокойная.

Потом у нас случались разные эпизоды. Однажды мы решили с ним выпить прямо на бульваре, а там росла целая аллея из низкого кустарника, и мы туда нырнули. Женя в это время говорил мне о языческих богах и о том, как пришествие Христа изменило ситуацию. Вроде бы такая серьезная тема, а мы беседуем в кустах, присев на корточки; зато когда мы оглянулись, мы обомлели: чуть ли не во всех кустах сидели люди и выпивали; это была такая выпивающая аллея, уходящая в бесконечность. В те годы мы не чурались веселья, и все наши встречи были подъемные, наполненные энергией, как будто мы плыли на огненном плоту — кругом вода, но огонь спасает. Нам ничего не страшно, и мы живы, ведь материальный мир ничего не значит в сравнении с духовным. Грело чувство дружбы, чувство связи. Женя стал часто приходить ко мне и всегда радовался: позвонишь в дверь в 11 часов вечера — тебе открывают. Соседи, несмотря на наши дикие выходки и пьянки, относились к нам очень милостиво, милицию не вызывали. Атмосфера в стране уже была не сталинская, так просто не сажали никого, и все же жизнь вокруг была абсолютно парадоксальна. Кстати, одно мое стихотворение отражает атмосферу всего нашего южинского подполья:

В небо восходит пламень Дьявол сошел с ума Мчится огненный камень Тайной дрожит земля Что потом будет, черти, Это не знает никто. Нет ни покоя, ни смерти Только бездонное дно.

Мы отчетливо ощущали, что под нами бездонное дно и на это дно погружается вся планета, и вместе с этим соседствовало чувство, что так, видимо, надо; возможно, планета прошла свой путь, чтобы потом возродиться на другом уровне. Нас преследовало некое космическое ощущение духовного краха, охватившего мир, хаоса духовного падения. Однако ясно, что вся эта общая аура и в Жениных стихах, и в моих создана вовсе не по социальным мотивам.

Женя, как всем известно, презирал социальную жизнь, десятилетиями жил без паспорта, газет не читал. В те годы, чтобы так жить, нужна была большая смелость, даже вокруг нас встречались люди весьма боязливые; потерять всякую социальную ориентацию и опору казалось многим страшновато даже в блаженное советское время, когда в бытовом плане в общем-то легко жилось. Но Женя пошел на это абсолютно легко, потому что ему было плевать на ту мнимую реальность, которая нас окружала. Об этом хорошо сказал другой великий человек нашего Южинского — Валентин Провоторов:

Но явь, как гнусный, злой подлог. Кривлянье жадных до крови губ. Молю, исчезни, железный бог, Огромный, скользкий на ощупь труп…

И вот этот мир, являющийся на самом деле «огромным, скользким на ощупь трупом» этих мертвых людей, все это трупное существование вызывало в Жене глубокое отвращение. И страх. Страх тоже присутствовал в нем, но это был великий метафизический страх, потому что он, как и все мы, попал в мир, по словам того же Провоторова, за очень большие грехи, только за большие грехи можно попасть в этот мир, в котором мы живем. Но Женя Головин, как и мой герой Федор Соннов из «Шатунов», просто не признавал этот мир, считал его за поддельную реальность или псевдореальность. Тут кроется один сложный момент: эта псевдореальность на самом деле не сон — даже при том, что она иллюзорна, в ней имеется мощный яд, и этот яд страшен. Если бы все было только иллюзорно, то нечего было бы бояться, но в том-то все и дело, что этот страшный, окружающий нас кошмар содержит в себе яд иной реальности, находящейся за покровом псевдореальности. Женю это отталкивало, он не хотел всего этого принимать и бежал от этого.

Недаром многие говорили, что им владела мирофобия: Головин был слишком человеком с иной планеты, чтобы приспособиться к жизни здесь. И тем не менее он находил в этом мире очень много прекрасного. Например, алкоголь. В его случае это не было никаким банальным путем к самоубийству, как у большинства «простых» людей, он употреблял алкоголь в алхимическом смысле, чтобы снискать озарение. Он часто мне говорил: «Я выпью немножко и распускаюсь, как цветок. Тогда я могу нормально общаться и говорить на темы, которые мне интересны». Тогда он пел, говорил об аде, о рае, о Данте, о Рембо, о великой поэзии… Это общение и было его главным произведением, ведь писать он стал только под конец жизни и написал мало. Но настоящим произведением искусства стала его собственная жизнь. Невозможно описать жизнь, которую вел Головин. С одной стороны, это выглядело как пьянки, бесконечные встречи, бесконечные разговоры, чтение стихов друг другу, одновременно уход от реальности и в то же время вход в нее. Вот такой парадокс, Женя блестяще владел такими метаморфозами. При этом чувство юмора у него было неистощимое.

Приключится скоро в мире Преогромная беда. Я решил в своем сортире Запереться навсегда.

Это из одного раннего Жениного стихотворения. Мы как раз много тогда говорили о том, что от этого мира можно и нужно запереться навсегда. Впрочем, я всегда думал, как же мир будет наказан, если Головин навсегда где-нибудь запрется.

В каком-то смысле ситуация Южинского и Жени обобщена в моем романе «Московский гамбит». Этот роман написан в Америке, у него особая судьба, потому что он единственный из моих романов, который не переведен на иностранные языки. В нем подробно описан наш круг. Центральный герой — это Саша Трепетов, он воплощает собой синтез всего, что творилось на Южинском, он самый сильный концентрат нашего эзотерического круга. Трепетов во многом списан с Жени, его человеческое поведение повторяет поведение и манеры Головина, хотя другое дело, что в этот персонаж я вложил и много своих собственных духовных исканий, там уже Восток и совершенно полная запредельность, о которой мало кто имеет представление. Но тут еще вот что интересно. Когда западные издательства стали читать «Московский гамбит», они прямо так и заявили, что таких людей, какие описаны там, просто не бывает, не может быть. Якобы поэтому это мое полное художественное фиаско! И тогда я понял, что с точки зрения Запада таких людей, как Женя Головин, быть прос то не может, их не существует. Кстати, когда однажды Головин хотел уехать, один западный профессор ему сказал: «Не делайте этого, вы там закончите жизнь в канаве, таких людей, как вы, Запад не принимает, они им не нужны».

Сколько невероятных историй связано с Женей! Как-то он сидел в редакции «Литературной газеты», вокруг женщины-редакторши, вдруг входит какой-то чиновник, советский, надутый такой, и начинает всех отчитывать: то-то плохо, то-то нехорошо… Вдруг Женя встает, медленно подходит к этому чиновнику, берет его за пухлую руку и молча целует ее. Чиновник так оторопел, все в комнате оторопели, никто ничего сказать не может; чиновник позеленел и выскочил в коридор. Вот это было типичное головинское поведение.

На интересующие его темы Женя мог разговаривать бесконечно, а собеседником он был, как известно, блестящим, как и блестящим эрудитом. С Сергеем Рябовым, например, они целую неделю просидели, не выходя из квартиры, и перекидывались каждый своими запредельными идеями, это был своеобразный духовный марафон, говорили и про Генона, и про православие, буддизм, вампиров, и наконец у них кончилась выпивка, «spiritus» иссяк, и они оба обессилели, просто лежали и молчали. Вдруг… звонок, и совершенно неожиданно является знакомый Рябова откуда-то из другого города с ящиком водки. Рябов решил, что Женя это как-то там телепатически подстроил. Женя оживился, вскочил, они сели, и беседа потекла еще, кажется, на неделю.

Но это внешнее все. Внутри Женю преследовала боль бытия, конечность бытия, он знал, что мы здесь все в тюрьме, что бытие в этом мире ограничено и даже как бы преследуется. Все по-разному из этой тюрьмы прорывались, Головин прорывался через античность. Мы все знаем его как великого эссеиста, поэта, философа, знаем его блестящую интерпретацию античности, античного мира, когда он дает великолепные картины потустороннего мира с точки зрения античного человека. Существует остров блаженных, остров героев, которые идут путем богов. Они посвятили свою жизнь богам, и боги принимают их в свое великое лоно, и, согласно язычеству, это и является спасением. С другой стороны, существует огромное количество неспасённых людей, которые совершенно потерялись в жизни, и многие из них стремятся в ад, они хотят попасть в ад, потому что там по крайней мере есть определенность, пусть они и бродят во тьме. Их путь освещает Прозерпина. Между прочим, Головин мне рассказывал такую вещь, что знаменитую статую Свободы, которая стоит в Нью-Йорке, один французский скульптор фактически скопировал с древней статуи Прозерпины! Понимаете? Американский континент освящает богиня ада. Это надо помнить всегда, памятуя о судьбе этого континента и о судьбе людей, которые там живут и умирают. Женя великолепно описал, как мечутся смертные души, уходя вовсе не в сферу богочеловека и тем более не в сферу абсолюта, нет. Многие из них становятся вампирами. Им не остается ничего другого, потому что власть тела, даже когда его нет, настолько чудовищная, настолько сильная, что остается и в тонком теле. Женя прекрасно описал это обреченное состояние человеческих душ, которые словно пьют кровь из души своего собственного праха. Кровь в метафизическом смысле. Любой самый последний нищий в нашем материальном мире — король по сравнению с ними… Такие устрашающие картины Женя Головин рисовал, дополняя их своим воображением и своей блестящей метафизической интуицией.

В зеркале плавает мумия, Синею бритвой грозит. Шелковое безумие В нервах моих шелестит. И все так стало прекрасно В жизни моей молодой: Я сегодня на подвиг опасный Уезжаю с татарской ордой. Мелькают блестящие спицы В кроватях советских больниц, И в глаза мои падают птицы, Не задев моих тонких ресниц. Ниночка, брось ты раздумья, Только свободу цени. Шелковое безумие, Тяни мое горло, тяни! И когда мое тело остынет, Его бросят не знаю куды, И придет ко мне тихий и синий Кавалер золотой звезды.

Дьявол то есть.

О Жене можно бесконечно говорить. Его влияние на советских, а потом на российских интеллектуаллов, эзотериков, искателей, философов трудно переоценить, оно было гигантским. На его вечера и лекции уже позднее, в музее Маяковского например, слетались толпы, его обожали, каждое слово фиксировали. Кроме всего прочего, он был необыкновенно артистичен, женщин сводил с ума. Женя Головин — это отдельный самостоятельный мир, существовавший во многих невероятных измерениях.

Александр Ф. Скляр

Корабли не тонут, или сказка длиною в жизнь

Если б мог я жить в былом,

Отрешенный от забот,

Иль изведал наперед

То, что сбудется потом!

Мигель де Сервантес Сааведра, «Дон Кихот» (Перевод Н. М. Любимова)

Евгений Всеволодович Головин. Русский герметический философ. Поэт и музыкант. Мой Учитель и друг.

Как мы познакомились. Мне лет 14–15. Я сижу дома, читаю «Собор…» Гюго, слушаю «Моррисон Отель» Дорз. Звонок в дверь. Открываю. На пороге двое нетрезвых мужчин. Здороваемся. Один из них говорит, что они не могут вспомнить, на каком этаже живет их приятель, услышали за дверью знакомую музыку — значит, здесь живет нормальный человек. Познакомились. Евгений просит сигаретку, я даю, еще пара фраз, они откланиваются, извинившись. На журнальном столике в прихожей остается забытая Женей пустая пачка из-под «Беломора», на ней шариковой ручкой написано: «Гермес Трисмегист». Точка.

Несколько предыдущих дней я живу под впечатлением от впервые прочитанного в книге совершенно непонятного, но такого интуитивно-родного и волшебного слова «алхимия». Я ничего не знаю, но чувствую — это захватило меня целиком, я хочу быть приобщенным к этой тайне, это мое, это мне интересно, это мне по-настоящему интересно и важно. На всю жизнь. Почему? Не знаю. Что-то в крови.

Много лет спустя в своей статье «Это убьет то» для книги «Алхимия и Нотр-Дам Де Пари» Головин напишет: «Существует алхимия, нацеленная на трансформацию «материи души», и другая алхимия, посвященная трансформации земных веществ. Эти две алхимии иногда почти пересекаются, иногда расходятся далеко».

В строгом смысле слова алхимию нельзя изучать, алхимией надо жить. Головин дышал и жил алхимией. Как он пришел к этому, с чего и когда началась страсть к Королевскому искусству? Он никогда не рассказывал. Я подозреваю, что с этим надо родиться. Это должно быть изначально в крови. Или есть, и тогда можно попытаться дерзнуть, или нет, и тогда все бесполезно. Итак, Женя родился с этим знанием об алхимии как об искусстве трансформации «материи души». А что дальше? А дальше нужно работать. Как? Рецептов нет. Просто надо слышать голос своего сердца и подчинять жизнь биению своего ритма.

Это легко сказать, но чрезвычайно трудно осуществить. Головин всей своей жизнью доказал, что это возможно. Поэтому теперь, когда на физическом плане его нет рядом с нами, мы можем снова и снова осмысливать его творческое наследие, соотнося это с тем, как он жил.

Женя старше меня ровно на 20 лет. Он родился в 38-м, я — в 58-м. Стало быть, на момент нашего знакомства ему было около 35-ти. Мы общались вплоть до смерти Учителя, т. е. без малого 40 лет. Это время я могу подразделить на несколько периодов. Ранний период, «Становление» отношений — до моего отъезда в Северную Корею в 1980 году. «Разлука» — мое пребывание в этой самой Корее — до 84-го года. «Размолвка» — до 1990 года. «Сотрудничество» — до 2000 года. И наконец, последний период — «Дружба». Это деление, конечно, условно, но в этом есть свой резон. Далее будет ясно почему.

Становление

Когда мы познакомились, Женя жил недалеко от меня в маленькой двухкомнатной квартире на улице Вавилова вместе с женой Ириной Николаевной и пасынком Андреем. В этой квартире я его вскорости и встретил, зайдя в гости к Андрею, с которым дружил. Я был немало удивлен, заметив Женю, который сидел на кухне и смотрел футбольный матч по ящику. Андрей представил меня своему отчиму, и так мы познакомились вторично. Я спросил у Андрея, чем занимается Евгений Всеволодович, и он ответил как-то неопределенно: мол, переводит статьи, интересуется разными науками, немного сочиняет и играет на гитаре. Вообще, Энди (так мы звали его в кругу друзей) был не особо словоохотлив на тему своего отчима. Но постепенно я сам двигался в сторону Головина. Мы часто собирались на квартире у Энди — слушали музыку, выпивали. Женя никогда не участвовал в наших сборищах. Он либо тихо сидел на кухне или в большой комнате, либо вообще отсутствовал, что случалось гораздо чаще. Постепенно мне стал понятен характер этих отлучек: Женя внезапно пропадал на несколько дней и так же внезапно возвращался. Дома он читал, общался и работал, вне дома он… общался и работал. Потому что Женины отлучки, «пьянки» — это была та же работа, только перенесенная на другой план бытия. Не раз я впоследствии участвовал в этих «отлучках», видел Женю в разных состояниях, когда совершенно по-новому раскрывался его талант общения, его неповторимый дар нарратора и проводника, дерзкий характер провокатора и авантюриста. Дома Женя накапливал, аккумулировал энергию, оттачивал мысль, медитировал, грезил, читал, сочинял песни. На людях — выплескивал все накопившееся, бил яростным фейерверком, высвобождая чудовищную энергию, которая, казалось, никогда не могла иссякнуть. И та и другая составляющие были жизненно необходимы Головину. Когда я заставал Женю одного дома, он был тих, задумчив и ироничен. Зная о моем страстном увлечении музыкой и алхимией, он не спешил одаривать меня советами и рекомендациями. Между нами была не просто временнáя дистанция, но качественная пропасть. Что нас сблизило на начальном этапе, так это музыка. Женя очень неплохо ориентировался в западной рок-музыке, и мы с ним подолгу обсуждали творчество тех или иных групп. Среди любимых у Жени были Led Zeppelin, T. Rex, The Doors, D. Bowie, Pink Floyd. Стоунз он всегда ставил выше Битлов. В рок-музыке Женя превыше всего ценил дух свободы. Среди русских исполнителей он выделял Вадима Козина, Петра Лещенко, Алешу Димитриевича, Юла Бриннера. На отдельном пьедестале стоял Александр Вертинский. «Желтого Ангела» Вертинского я услышал впервые в исполнении Жени, выучил наизусть и полюбил на всю жизнь. Бардовскую песню Головин напрочь отвергал, делая исключение лишь для Владимира Высоцкого, у которого, как он считал, есть несколько абсолютных песенных вершин.

Через некоторое время после нашего знакомства, когда я уже учился в институте, Женя предложил мне сделать совместную концертную программу, состоявшую преимущественно из его песен. Два голоса (его — главный), две гитары (моя — главная). Точь-в-точь как на совместной пластинке Алеши и Юла. Помню, Женя тогда со свойственной ему иронией сказал: «Я — мэтр поэзии, ты — мэтр гитары. Попробуем поработать вместе». Относительно первого я нисколько не сомневался, во втором не уверен и сейчас, но и тогда был все равно польщен. Предполагалось, что нашу программу мы будем исполнять в дружеских компаниях. Мы приступили к репетициям. Из отобранных Женей песен мне запомнились «Утопленник», «Маркиз де Сад», «Ведьма», «Собака Баскервилей», «Мама, научи…», а из моих мы отобрали «Колыбельную для Люсьен» и «Сигаретный блюз». Мы репетировали то у Жени на Вавилова, то у меня (в отсутствие родителей, конечно). Тут-то я начал по-настоящему постигать Женино отношение к музыке. Музыку он ставил превыше всего, превыше даже слова, хотя в песне, как он считал, важны все три составляющие: мелодия, текст и подача. Если все три компонента на высоте, тогда песня есть. Если хромает хоть один — пиши пропало. При этом текст песни и поэзия — вещи несравнимые. Настоящая поэзия всегда заведомо выше песенных текстов. У них разные задачи. Поэтому поэзия, за редчайшим исключением, на музыку не ложится (исключения: некоторые песни на стихи С. Есенина, ставшие «народными»). Музыка — это мелодия, гармония и ритм. В ней есть все. Она лежит в основе Мироздания. Постигая музыку, ты постигаешь законы Вселенной. Занятия музыкой обязательны для любого интересующегося герметическим искусством. Так Головин направлял мое образование. В совместной игре главное — чувствовать партнера. Как Юл и Алеша. В исполнительстве главное не техническое совершенство (к нему, конечно, следует стремиться), но попадание в характер произведения, работа на нюансах, понимание паузы. В жизни все построено так же, как и в музыке. В любой ситуации следует понимать, что есть тоника, а что квинта; где доминанта, а где субдоминанта; где мажорное трезвучие, а где минорное. «Любая ситуация — род музыкальной пьесы, и неофит должен учиться сначала не диссонировать своим инструментом, а потом постепенно стать дирижером. Определите в каждой ситуации дирижера, тему и тональность — таковые всегда найдутся, и вам легко будет играть», — прочитал я у Головина совсем недавно в «Секретном напоминании тому, кто хочет стать денди».

Женина манера игры на гитаре была особенной, свойственной только ему. Он играл вкрадчиво и нежно, хотя иногда взрывался яростным боем, делал неожиданные паузы, использовал нестандартную аппликатуру. Гитару он настраивал обычно на полтора-два тона ниже, предпочитал играть на нейлоновых струнах.

Мы репетировали довольно долго, пока Женя не почувствовал, что программа готова, но исполнили ее лишь один раз у кого-то из приятелей на даче. И дело заглохло. Почему? Не помню. Не это главное. Главное, что было положено основание настоящим глубоким отношениям длиною в жизнь. Что меня привлекало в Головине, наверное, уже понятно. А вот что он увидел во мне? Мы никогда не возвращались к теме начального периода наших отношений. Женя не любил вспоминать прошлое, не поддавался приступам ностальгии, по крайней мере при мне. Остается только гадать, чем «пытливый юноша» с задатками музыканта мог привлечь герметического авантюриста и поэта. Может быть, некоторые необъяснимые совпадения во вкусах и пристрастиях? Например, моя любовь к творчеству Н. С. Гумилева, неподдельное восхищение «Островом сокровищ» и «Моби Диком», страсть к алхимии. Это вполне возможно. Но возможно, что Женя и не думал ни о каких длительных отношениях. Ну интересуется молодой человек музыкой и герметикой, с кем не бывает? Подрастет, остепенится, войдет во взрослую жизнь, и вылетит вся эта юношеская дурь из головы. Это обычный ход вещей, так устроена жизнь. Ну а пока юноша горит, почему бы и не подкинуть дровишек в огонь?

Еще несколько штрихов к портрету Головина конца 70-х. Женя никогда не носил ни головного убора, ни шарфа, ни перчаток. В зависимости от времени года на нем могли быть джинсы (реже — брюки), рубашка с распахнутым воротом (обязательно с длинным рукавом), пиджак и, если холодно, пальто. Никаких украшений на руках и на шее, никаких наручных часов и, конечно, кошелька. Курил Женя чаще всего «Яву» и остался верен этой марке до конца. Кисти рук у него были правильной красивой формы, с длинными пальцами и большими закругленными ногтями. Когда Женя беседовал, его жесты были скупы и лаконичны. Во время беседы сидел на стуле нога на ногу, в одной руке сигарета, другая спокойно лежит на колене или в характерном жесте ребром ладони поглаживает висок, глаза смотрят на собеседника, голос спокойный и ровный.

Такие встречи без посторонних были не так уж часты в первый период наших отношений. Но все же они случались, и тогда мы могли говорить на любые темы, но чаще всего это были поэзия, алхимия и музыка.

Женя, как и я, очень любил Гумилева и много знал из него наизусть. Наших любимых поэтов мы называли в знак особого почтения по имени-отчеству: Николай Степанович. «Консул добр, на арене кровавой…» я выучил с его слов, так же как и «Заблудившийся трамвай» и «Молитву мастеров». Позже я тоже стал заучивать мои любимые стихи: «К моим читателям», «На Северном море», «Волшебная скрипка».

В те годы королем среди русских поэтов для Головина был, как мне помнится, Северянин. «Ананасы в шампанском», «Каретка куртизанки», «Это все для ребенка» многократно декламировались наизусть.

Но Королем среди королей был, конечно, Артюр Рембо. Навсегда! Женя при мне ни разу не читал Рембо по-французски, но однажды прочитал свой перевод «Пьяного корабля». Надо ли говорить, что этот перевод — лучший из всех существующих! Рембо — это отдельная тема в творчестве и в жизни Головина, который посвятил величайшему поэту две блистательные статьи: «Артюр Рембо и открытая герметика (две гипотезы)» и «Артюр Рембо и неоплатоническая традиция» (Евгений Головин. Приближение к Снежной Королеве. М.: Арктогея-центр, 2003). «Рембо предопределил всю французскую и европейскую поэзию ХХ века», — любил повторять Головин.

О книгах. Женя имел обыкновение в разговорах часто возвращаться к любимым авторам и произведениям: «Швейк», «Моби Дик», «Три мушкетера», «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Граф Монте-Кристо», «Остров сокровищ», «Тиль Уленшпигель», «Приключения Шерлока Холмса», «Робинзон Крузо», «Сообщение Артура Гордона Пима», сказки Гофмана и Уальда, «Сердце тьмы» Конрада, «Межзвездный скиталец» Лондона, «Там внизу» Гюисманса, «Вальпургиева ночь» Майринка. Последние две книги Женя мне подарил. Они были изданы самопально: Гюисманс — ксерокс еще дореволюционного издания с купюрами царской цензуры, а Майринк в переводе Владимира «Достоевского» (Крюкова) вообще отпечатан на машинке и сброшюрован самим Володей, кажется. Обе эти книги прошли со мной всю Корею и сейчас стоят на «особенной» полке в моем кабинете, рядом с книгами самогó Головина и некоторыми другими, наиболее ценными и любимыми. В те годы Женя подарил мне еще сборник американской поэзии со стихами Э. По и ксерокопию работы на английском «Death And Beyond In The Eastern Perspective» — о посмертных странствиях души в свете учения тибетской «Книги Мертвых».

Кстати, интересно, а никому из ценителей Головина и Эдгара По не приходило в голову поискать соответствия между знаменитыми «Эльдорадо» обоих авторов? «Эльдорадо» Головина начинается ровно там, где обрывается поиск «Эльдорадо» у По. Лирический герой, или alter ego Головина, завершил тот путь «отважного рыцаря» По, т. е. прошел «за горы Луны и через долину теней» и остановился, зачарованный увиденным, восклицая в восхищении: «Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо! И всего только надо — опустить паруса…»

Ближе к концу моей студенческой жизни, году в 78–79-м, Женя стал частенько бывать в Ленинграде, где останавливался у Кати Подольцевой, бывшей жены выдающегося, по словам Жени, математика-культуриста, который эмигрировал в Америку, оставив Катю с дочкой Лизой. Где находилась их квартира, я совершенно не помню, хотя бывал у них в гостях несколько раз, а вот саму квартиру запомнил отчетливо: четырехкомнатная, в многоэтажном кирпичном доме, с большой гостиной комнатой и вместительной кухней — главным местом дружеских посиделок. Сколько там было говорено, спето, выпито и пережито! Кого я там только не повидал! Один якутский писатель Юрий Рытхэу чего стоит, не говоря уж о цыганах и других достойных представителях музыкального племени… И возглас Головина, обращенный к солнцу, бьющему прямо в окно: «Приветствую тебя, о яростный лик Аполло!»

А потом я уехал в Северную Корею.

Разлука

«Евгений Всеволодович, вся Корея благодаря Вам стала моими университетами. Здесь я начал по-настоящему много и осмысленно читать. Здесь я всерьез и основательно начал работать над словом и постигать основы музыкального мышления. Здесь я в полной мере сумел почувствовать, что алхимия — это „занятие для одиноких мужчин“. Целый год, до очередного отпуска, я готовился к встрече с Вами, чтобы сыграть свою новую песню, поделиться своими новыми герметическими „открытиями“ и получить ответы на новые болезненно-неразрешимые вопросы. Все свое свободное время (а его было немало) я играл на гитаре, сочинял, читал и думал. Лучшие свои песни того периода я ценю до сих пор: „Доктор Джекилл“, „Аргентина“, „Магия музыки“, „Дионис», „Гагула“».

Подробности жизни Головина в тот период я не знаю. На мои письма он не отвечал (говорил, что не любит писать письма), со временем я тоже перестал ему писать, по телефону мы не разговаривали. Оставались только встречи во время моих отпусков. Их было несколько — и в Ленинграде, и в Москве. Запомнился цикл его новых песен «Жизнь замечательных людей» — «У Питоновой Марьи Петровны», «Подполковник Иван Кулебякин», «Академик Степан Электричкин», «Веселый домовой». Запомнилось стихотворение «Terra Foliata», собственноручно записанное Женей в мою «специальную» тетрадь.

Terra Foliata Тот кто знает о terra foliata Может забросить все книги И кто не знает о terra foliata Никогда не научится читать Это белая хрустальная земля Усыпанная оранжевыми листьями Розовый спрутный щупалец Произрастающий на планете Сатурн Вопросительный знак Освобождение кариатиды Разбей окружностью первозданность materia prima У закрытого входа в открытый дворец короля Лежит андрогин И в его волосах Змеится двойная спираль И в лебеде леденеет Леда Это древняя древняя легенда Легенда о terra foliata

Мне кажется, именно эта версия стихотворения — окончательная и наиболее отточенная.