Помоги проекту - поделись книгой:
Или о страхах голода, болезни, смерти надо забыть, пока мы не пережили ужас нашего бытия. Понятно, что космические аналогии в нашем мире не работают, тогда работают другие аналогии.
Я не видел, не слышал и не читал авторов, которые бы лучше Жени знали русскую и западно европейскую классику. Представляете себе Свифта с его Лилипутией, когда астрономы на летающем острове Лапута, еще до соответствующих реальных астрономических открытий, обнаружили два марсианских спутника, один из которых оборачивался вокруг человека короче одного планетарного дня.
Он мог вытащить из классического текста, по крайней мере, алхимический пассаж или предложить свою оригинальную трактовку любой жизненной ситуации. Чего только стоит его замечание относительно того, «ах, какая была эта белая скатерть».
Сейчас, вспоминая различные ситуации, которые крутились вокруг Жени, я все больше убеждаюсь в том, что там с различных сторон, под разными углами, с помощью различных, в том числе и нетрадиционных выразительных средств, помимо всего прочего, обыгрывалась одна из абсолютных истин: «если человек хочет стать тем, кем он должен быть, он должен перестать быть тем, кто он есть».
У меня возникало такое чувство, что я связан с особой исследовательской лабораторией Человека, в результате деятельности которой видна вся несостоятельность советско-бехтеревской академической институциональной структуры, появляется понимание глупости интеллигентско-шлепнявского восторга от феномена человека Терьяр де Шардена или исключительно религиозного оправдания вечного человека Г. К. Честертона. Становилось очевидно, что можно преодолеть трудности организации групповой работы гурджиевского типа или всего того, что только возможно.
Работа в лаборатории проводилась просто. Вот человек, вот выпивка, вот слова и действия человека. Вот песня.
Песенное творчество Головина неизбежно будет переосмысляться по причине ностальгии пытливых людей понять особую судьбу барда, поэта, певца и композитора. Самое интересное, что Женя на каком-то этапе сам попытался сделать это, написав книгу о себе, а заодно и об одном оригинальном рокере.
Естественно, что его песни требуют серьезного исследования. Единственная сложность состоит в том, что в настоящее время у нас нет человека, способного оценить это громадье музыкально-поэтического мифотворчества.
Я слышал почти все песни Евгения Всеволодовича в разных ситуациях и с разными исполнителями, но могу сказать, что мистериальные аберрации имели место только в авторском исполнении. Представьте себе вечеринку, на которой без конца (потому что вечеринки часто перетекали в следующий недопетый и недопитый вечер) играются и поются только несколько песен. Например, несколько головинских, пару Вертинского, Алеши или Лещенко. Женя редко пел Димитриевича, тогда мы его включали, и происходило нечто. Создавалось впечатление, что все авторы и исполнители как будто договорились между собой, чтобы разбудить у присутствующих эмоциональную часть спящей души, и это им почти всегда удавалось. Причем иногда Женя становился Вертинским, а Алеша, например, Женей. Естественно, часто рвались струны, но Женя всегда доводил всех до состояния экстаза или умиления даже на одной струне. Я бы предложил будущим критикам подумать о рейтинге: Алеша Димитриевич, П. Лещенко, Е. Головин, Вертинский.
Где-то в альманахе «Splendor Solis» или в коллекции книг черной фантастики «Гарфанг», которые вел Евгений Всеволодович, я прочитал в его переводе замечательную фразу, что наша жизнь — это сон, который видим даже не мы, а кто-то другой. А где же то, что мы называем жизнью? Скажи кому-то, что ты не живешь, и он тотчас набросится на тебя с кулаками: «…он вдруг упруго сожмется и прыгнет как бешеный пес». Хотя мне больше нравится песня «Слушай, утопленник, слушай».
Любовь! Любовь через несуществующего в себе, но стремящегося соответствовать Божественному образу и подобию. Агапе, эрос, куртуазия. Конечно, Женя более куртуазный, чем эротичный. Его невозможно не любить.
Я счастлив, что знаком с этим тотальным человеком, потому что если, по словам Новалиса, счастье есть оправдание жизни, то любовь есть оправдание счастья.
Женю невозможно не любить, потому что любовь — это стремление душевного к духовному, а Женя в своей тотальности является Духовным Индивидуумом, созданным по образу и подобию.
Как-то, видя мою растерянность, он схватил листок, попавшийся под его руку (это Я), и написал:
Женя! Я тоже тебя люблю.
Григорий Бондаренко
Памяти Евгения Всеволодовича
Я должен о нем написать для того, чтобы хоть что-то осталось в моей памяти, откуда все вылетает в невозможную пустоту. Это Дугин сказал однажды, что Головина можно только любить, и он прав: можно только любить или ненавидеть. Кто-то будет ненавидеть его, веские причины найдутся. А мне остается только любить его. Я не хочу повторяться здесь, потому что очень многое о ЕВ уже сказано людьми, гораздо лучше меня знавшими его. Да, у каждого из них был свой Головин. О своем я и вспомню, хотя это будут лишь разрозненные фрагменты, оставшиеся от той краткой, но яркой дружбы. Бывает, что, встретив человека, мы как-то «буддистически» чувствуем, что знали его уже давным-давно. И это был мой случай с ЕВ. Конечно, в Москве я знал его мало, ведь мы вообще знаем наших друзей или близких очень мало.
Головин много значил для меня. Я бы не назвал это сферой моих научных интересов (если таковая есть вообще) или сферой духовного поиска. Я помню, как Головин был разочарован, узнав, что я христианин. Мы шли по Новому Арбату, где встретились в Доме книги — он любил выбирать что-то из секондхенд-беллетристики на первом этаже, — когда я ответил на его вопрос о своем уповании. Разочарование его было сильным: «Вот еще один». Его и окружали христиане по большей части. По его рассказу, когда к ним в загородный дом пришел к жене местный священник, — а жена его, Елена, пела в хоре, — он спросил у ЕВ: «А вы, я слышал, увлекаетесь язычеством?» «Да нет, — ответил Головин, — это вы увлекаетесь христианством». В конце концов, он всегда понимал и писал о том, что все мы, какой бы веры или безверия ни держались сейчас, все равно несем на себе отпечаток долгих веков того, что он называл «монотеизмом». Он не исключал из этого правила и себя и ни в коей мере не играл в практикующего эллина. В этом была существенная разница между Головиным и всей обоймой современных неоязычников.
Не будь я христианином ко времени встречи и общения с Головиным, смог бы я пойти по другому пути? Не знаю. Я также не знаю ни одного человека, который под влиянием ЕВ обратился бы в «язычество» или стал практиковать герметические искусства. Может быть, вы знаете такие случаи. ЕВ скорее заставлял человека думать о редких в нашем мире вещах, красивых и интересных, а это уже немало.
Я начал читать Головина в «Элементах» (кажется, он не публиковался в раннем «Дне» в начале 1990-х). Литература эта шла тогда ко мне через моего отца, Владимира Бондаренко, замглавного в тогдашнем «Дне» и «Завтра». Но так получилось, что с ЕВ я познакомился много позже, когда уже мог выбирать самостоятельно, и никаких отцовских связей, слава Богу, не понадобилось. Головин вообще с большой неприязнью отзывался о разных «сыновьях, которые откуда-то повылезали», то есть о сыновьях его былых друзей, знакомых и прочих «известных людей». Видимо, здесь еще сказывалось его отношение ко времени: он не собирался вдаваться в подробности и вживаться в настоящее, его не интересовали актуальные на сегодня люди, будь они к тому же хоть трижды сыновьями бывших, но отслуживших своих отцов.
В его статьях или на лекциях в Новом Университете, где я впервые увидел Головина вживую, мне было интересно сочетание языка алхимии и античной мифологии в его речи. Помню, как на лекции «Пурпурная субстанция обмана» году в 1998-м, куда я приехал прямо с самолета, я намеревался задать ему вопрос о символике дуба с вывороченными корнями, но пройти к мэтру не было возможности, и общение наше пришлось отложить на несколько лет. Впрочем, так получилось, что и позже я никогда не вел с ЕВ разговоров на тему именно алхимии: во-первых, я в ней не специалист и никогда таковым не буду, а во-вторых, ведь, кажется, сказано у Генона в «Кризисе современного мира» о том, что алхимия Нового времени есть лишь жалкая подделка священной царской науки. Глеб Бутузов здесь меня оспорит, и кто я такой, чтобы спорить в этой области с Бутузовым?
Я смог познакомиться с Головиным только в начале 2004 года, после его лекции «Матриархат» — наверное, одной из лучших лекций ЕВ. Тогда только вышла моя первая книжка по ирландской мифологии, и я подарил ее ЕВ в надежде на какой-нибудь комментарий мифолога. И я его получил, причем развернутый: практически все наше дальнейшее общение с ЕВ до последних звонков в 2010 году и было этим развернутым комментарием с его тонкой, въедливой иронической критикой меня как «профанического» историка и филолога. Могу только надеяться, что в «бухгалтерах» от науки он меня не числил. Он мог прямо при мне сказать Артуру Медведеву, мол, «Бондаренко — так себе автор для «Волшебной Горы», а все же почему-то был очень рад моей рецензии на его «Снежную Королеву» («рыжая сука» — так он называл эту свою первую большую книгу). В первую очередь для меня Головин был мифологом, его взгляд на миф, его игра с мифом были для меня важнее всего. Ясно, что если бы не искусственная «бухгалтерская» природа современной гуманитарной науки, Головин мог бы стать у нас своеобразным русским вариантом Кереньи или Элиаде, но, кроме всего прочего, его самого не прельщала карьера гуманитария от науки, в советское и постсоветское время для него почти невозможная.
В эту первую встречу мы разговаривали в фойе музея Маяковского, рядом стояла его жена Елена и еще человек, пытавшийся узнать от Головина его отношение к индийской или китайской премудрости. Головин отвечал, что все это далеко от европейского человека, что надо читать античную литературу, ну или скандинавскую или кельтскую, как вот этот молодой человек (показывая на меня). Позже я еще столкнулся с головинским скепсисом по поводу «индоевропейцев» и индоевропейских реконструкций: индийскую традицию он считал чуждой и неприложимой к европейской ситуации. Да, он был убежденным сторонником старой традиционной Европы и ни в коей мере не евразийцем. По поводу России он как-то сказал, что римские войска остановились однажды на границе будущей Российской империи и совершили ауспиции, которые показали, что эти пространства не предназначены для человека. Да, говорил он, вот лешим, кикиморам, русалкам, домовым здесь привольно, но человеку здесь жить нельзя или очень сложно. И тут же, противореча себе, он мог заявить, что в принципе ничего против дореволюционной, досовдеповской России он не имеет, была нормальная европейская страна. В этом, — когда он ехидно цитировал замечания Майринка по поводу одержимости русских своей проблемной страной, — он был очень близок Александру Пятигорскому, который по другим причинам, но тоже не уставал повторять, что Россия — это нормальная страна (здесь даже не важно, «европейская» ли, «евразийская»), есть страны и гораздо сложнее и трагичнее (надо вспомнить, что Головин всегда отдавал должное Пятигорскому как посвященному, которого знал еще до эмиграции последнего). При этом Головин много раз заявлял, что нормальным способом существования нашей страны может быть только империя. Он считал это чем-то очевидным и нормальным, без особого ажио тажа по этому поводу. Так что в нынешнем искусственном противопоставлении русских имперцев и националистов Головин незримо на стороне первых.
В отличие от иных мэтров, Головину нравилось говорить с людьми, и люди были ему интересны — и мужчины, и женщины. Он владел искусством разговора в совершенстве и просто получал кайф от нужного и правильного общения. И те, кто были рядом с ним, погружались в этот поток и неслись навстречу мирам ведомым и неведомым. Как назвали бы это психологи, он умел «присоединяться», отсюда, наверное, шла его часто квазимагическая осведомленность о человеке, его прошлом, настоящем и будущем. Нужно было мягко взять человека в эту сеть и почти видеть насквозь, вести его в нужном направлении. Мало кто, как я понимаю, мог сопротивляться этому искусству ЕВ. При этом явно с некоторыми людьми он совершенно не желал общаться. Иногда причин этого игнора было совершенно не понять, иногда только позже причины становились очевидны. Антропология Головина неочевидна — от «бейте гуманистов» до снисходительного и терпимого отношения к молодым «искателям загадочных вещей».
Году в 2005-м пожилой уже и обремененный болезнями Головин вынашивал фантастические планы путешествия на волах по Скандинавии, а дальше на корабле по островам, в сторону истинной Гренландии, по пути, указанному когда-то Джоном Ди. Все это было на полном серьезе, но где-то в другой области, видимо в той, где лежит та самая истинная Гренландия. Когда я наивно задавал ему вопрос о визах и пересечении границ, он устало говорил: «А там уже не будет никаких виз!» В этот путь в нашем подлунном мире он не успел отправиться. Он вообще за всю жизнь не был за границей России: общеизвестно, что паспортов и других документов долгое время у него не было, что не способствовало свободе физического передвижения. Владея старыми и новыми европейскими языками, духовно принадлежа старой и классической Европе, Головин, кажется, и не нуждался в физическом присутствии в новой и измененной Западной Европе. Он тяжело болел и готовился к уходу, но не уставал повторять на семинарах «Волшебной горы», что, как истинный язычник, скоро «отправится в путешествие» (или в «командировку»). Гейдар Джемаль на вечере памяти Головина усомнился в искренности этих его шутливых высказываний. Конечно, Джемаль прав: мы не можем знать, что в данную минуту думает о смерти человек. В последние годы свои, даже после инсульта, больной, балансирующий на грани, Головин написал столько, сколько, кажется, не доверил бумаге за всю свою жизнь до этого. «Есть смерть, нет смерти?» — вопрос остается, но оставить нам, тем, кого он любил, свое слово и свой последний взгляд на этот странный мир он счел должным. Fais ce que dois — adviegne que peut, C’est commande au chevalier. «Делай, что должен — и будь что будет».
Когда он ушел, многие очень верно пожелали ему доброго пути или спокойного плавания. Этого, я думаю, и нужно ему желать.
Вот мы идем по Арбату под майским солнцем после бутылки куантро — легкий московский ветер задорно развевает головинские сивые патлы и сносит вбок по диагонали пепел его сигареты, жилетка и рубашка на груди расстегнуты; он по-снобски смеется когдатошним нелепым ошибкам в классической мифологии у Ахматовой в те поры, когда он, юный, навещал ее в Питере, солнечные искры лукаво рассыпаются в его разных темных глазах, — эллипс диады подвижных центров земли, богини или женщины мягко раскачивает нас, и мы растворяемся в разные стороны. Для нас смерти нет вообще.
Полина Болотова
Вечера на ореховом
В силу того, что мемуары как жанр в принципе представляют собой скользкую дорожку, мне хотелось бы избежать пафоса, слишком личных воспоминаний и того, что могло бы кого-либо задеть, вне зависимости от моей собственной оценки ситуации.
В сухом остатке — небольшие зарисовки. Не знаю, насколько могут быть любопытны бытовые наброски. Как бы то ни было, из нейтральных воспоминаний приходят на ум именно они.
В последние годы Евгений Всеволодович вел довольно уединенный образ жизни: практически не выходил на улицу (окрестности Домодедовской были ему отвратительны. Чего стоили хотя бы нареченные им районные ориентиры: магазин «Тухлый» и магазин «Для нищих»); отказывался от интервью, посещения мероприятий; звонки некоторых знакомых вызывали у него раздражение или ироничные комментарии. Под предлогом плохого самочувствия отсекались не сильно нужные визиты или те же телефонные разговоры.
Аскетичное убранство небольшой квартиры; скромный набор повседневных вещей: красная крепкая «Ява», растворимый кофе, «колбаса чайная, самая дешевая» и антоновские яблоки осенью.
На будничные проблемы Головин не обращал внимания. И терпеть не мог, когда обращали другие, ибо это означало беготню, беспокойство и лишнюю пустую болтовню.
Как-то в начале зимы я обратила внимание, что из окон сильно дует. Решила позвать нашего общего приятеля, чтобы заклеить окна. Евгений Всеволодович не сильно обрадовался визиту, ждал, когда вся эта суета кончится. Но я была довольна результатом. Через несколько дней я заехала в гости. Меня бросило в жар: поролон с клейкой лентой сверху отклеились и свисали наподобие лиан. За кухонным столом курил Евгений Всеволодович и, переведя взгляд на поролоновые джунгли, сказал: «Да не беспокойтесь, Полина, мне нравится, вот, правда, боюсь, что Ирина Николаевна, когда приедет, может не оценить».
Настроение Головина менялось довольно резко: полнейшая апатия через секунду могла обернуться оживленным рассказом о путешествиях, книгах, фильмах или музыке. Или же возможностью поиронизировать. Небезосновательно.
Как-то речь зашла о довольно известном переводчике и его странной манере поведения. Ирина Николаевна присоединилась, вспоминая о нелепейших встречах с этим человеком. Евгений Всеволодович продолжал, давясь смехом, рассказывать. Мы смеялись в голос. Под конец повествования Ирина Николаевна спросила: «Жень, а Жень, а почему ты его так не любишь?» Ответ прозвучал уже серьезным тоном: «Потому что он плохой переводчик. Слишком упрощает оригинал».
Особой оригинальностью отличались головинские инвективы, составленные, к примеру, из реалий советского быта для придания особой абсурдности ситуации: «…мне нужна, как фибровый чемодан без ручки».
Однажды Лорик попросила меня передать Евгению Всеволодовичу проиллюстрированный ею сборник стихотворений Н. Гумилева «Credo». Что я и сделала. Это была маленькая книжечка, на обложке которой под фамилией автора и названием красовался нарисованный буйвол в рамочке.
Когда Головин взял издание в руки, то брови его поползли вверх. Он вынул сигарету изо рта и как-то тихо, растягивая слова, спросил: «Это что-о-о… Гумиле-о-о-о-в?»
Неудачно выбранная иллюстрация к его текстам вызывала схожую реакцию. После очередной публикации в газете «Завтра» Евгений Всеволодович спросил: «А если я про Сковороду напишу, они мне рядом картинку со сковородой не поставят?»
Как-то, доставая сигарету из пачки, прочитал: «Курение убивает» (тогда эти надписи с сомнительным высказыванием только появились) — и закурил: «Что, действительно?»
Врачи, лекарства и т. д. вызывали его сильное неприятие. Мы сидели на кухне, Головин, морщась, смотрел на таблетки: «Принимаю только из уважения к Ирине Николаевне. Вот сегодня еще ее поуважаю и оставлю это дело».
Заметный терапевтический эффект давали раздобытые мной (Е. В. не видел особой необходимости в подключении интернета) фильмы, книги или музыкальные записи, которые мы обсуждали. Приведу некоторые названия для примера.
Немецкий экспрессионизм: «Руки Орлака», «Кабинет доктора Калигари» и др.; приключенческие фильмы: «Знак Зорро» (1940), «Одиссея капитана Блада», «Морской ястреб» с Эрролом Флинном и т. д.
После беседы о «Словаре Великого Остолопова» («Словарь древней и новой поэзии» Н. Ф. Остолопова.—П. Б.), который до сих пор является библиографической редкостью, я нашла несколько выложенных в интернет страниц.
Вместе слушали танго Тино Росси и Карлоса Гарделя.
Иногда Евгений Всеволодович рассказывал о семье: о бабке-эсерке, о том, как его отец лихо сделал предложение его матери-актрисе, буквально под дулом пистолета. С тоской вспоминал о младшем брате Рудике, умершем у него на руках от туберкулеза и голода в войну.
Несмотря на скверное самочувствие, Головин до последнего писал статьи, эссе. С трудом, но удалось уговорить его записать лекцию о Блоке для дисков «Беседы о поэзии». Когда Евгений Всеволодович услышал свой голос на записи, он со вздохом произнес: «Это голос умирающего человека».
В последнюю нашу встречу Евгений Всеволодович пожал мою руку, задержав на время в своей, сказал: «Спасибо, Полина!» Я улыбнулась и ответила: «Ну что вы в самом деле, мы же еще увидимся! Зачем же
Мы созванивались практически ежедневно. И вот в какой-то момент оба телефона перестали отвечать, звонков тоже больше не было…
На этом стоило бы закончить, скажу лишь, что через несколько дней, 29 октября 2010 года, не стало самого близкого моего друга.
Сергей Гражданкин
Евгений Всеволодович
Головинэссе
Женечка-адмирал
Крепкий парень!
Необходимость противостоять давлению окружающего мира
Плацебо (от лат. placebo, буквально — «понравлюсь») — вещество без явных лечебных свойств, используемое в качестве лекарственного средства, лечебный эффект которого связан с верой самого пациента в действенность препарата. Иногда капсулу или таблетку с плацебо называют пустышкой. В качестве вещества для плацебо часто используют лактозу…
…На основании одного исследования, проведенного на 15 пациентах с тревожным расстройством и опубликованного в 1965 году, было показано, что эффект плацебо может работать даже тогда, когда пациенту сообщили, что он принимает «пустой» препарат. Данное явление может быть объяснено верой пациента в сам метод.
— Говорю: ударишься мордой о зеркало! — не слышал, что ли? — «не сотвори себе кумира»!
— Рожденный ползать летать не может…
Голоса в очереди за пивом…
Отказаться от своей принадлежности к человечеству очень просто: начни поклоняться одному из себе подобных. — Он станет богом, а ты — говном.
Поклонение избранному кумиру из среды себе подобных (Высоцкий, Марадона, Гурджиев, Пугачева, Солженицын, Генон, Цой, Головин…) кое-как оправдано лишь в контексте борьбы за этническое выживание или в рамках эстрадного, а то и футбольного фанатизма…
Обезьяна, рисующая решетку своей бывшей тюрьмы, любого вдохновит на «роман» — не только господина Набокова. Поскольку о чем бы мы ни писали — это и будет взглядом сквозь тюремную решетку.
Всю жизнь он следовал двум формулам:
«Не сотвори себе кумира» и «Стань кумиром для своих сокамерников»
Не слова на тебя действуют, а намерение, Тыкающее мои пальцы в клавиатуру: Я прописываю тебе эти слова…
Доктор Плацебиус
УТЕРЯН ЧЕРНЫЙ ДИПЛОМАТ. К нашедшему — просьба: вернуть в посольство Нигерии.
Поделиться книгой: