Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, я вас посвящаю… Головин и фашизм — отдельная тема. Возможно, кто-то еще ей займется всерьез. Здесь все далеко не так просто, как может показаться на первый взгляд. Это не эзотерический гитлеризм в духе Серрано, не какое-то предвосхищение «гламурного фашизма». Это скорее дендизм, маньеризм, очередная выходка социального нигилиста. Когда мы делали в издательстве «Энигма» Буркхардта, я поинтересовался:
— Женя, а ты что, настолько хорошо немецкий знаешь? (Вопрос идиотский, на самом деле.)
— Ну как же я могу не знать языка, на котором гестапо беседовало?
В общем, таков он, головинский фашизм, как в его песнях:
С Буркхардтом тоже забавная история вышла. Первый раз Женя публикнул его бесплатно — у Дугина в 3-м «Милом Ангеле». Второй раз — продал «Энигме», точнее, его хозяину, Мише Васину. Кажется, за $1000. Пока мы возились с книгой, он ее продал «Эннеагону», где она и вышла. Васин, обычно крайне резко реагирующий на подобное, тут только улыбнулся и покачал головой: «Узнаю Евгения Всеволодовича…» Денег назад он, естественно, не потребовал.
Литературная осведомленность Головина была столь высока, что он мистифицировал (кажется, на спор, хотя достоверно неизвестно) ряд писем из знаменитой переписки Рильке и Цветаевой. Об этом хорошо знает Владимир Микушевич. Который, когда понял, что делает Головин, был несколько шокирован (как мне рассказал сам Женя), но смолчал и ничем не выдал Женю, поскольку сам любил мистификации, хотя таких дерзких никогда не предпринимал. В переводческом мире Головина ценили очень высоко. Прежде всего как знатока. Тот же покойный Стефанов его боготворил. Называл не иначе как «Женечка». Хотя и не без иронии.
Однажды Стефанов поинтересовался у Жени:
— Г…говорят, Женечка, ты тут посвящать стал налево и направо. Т…тебя-то самого к…кто посвятил?»
Женя запрокинул голову и, щелкнув себя двумя пальцами по горлу, иронично прошелестел:
— Бутылка Бак-Бук. О бутылке Бак-Бук и Женином вояже к ней можно говорить бесконечно долго. Я не думаю, что это интересно. Это примерно как Высоцкий и водка. Пил? Пил. Все знают:
Важно не то, что «водку». И даже не то, что «из горла». Важно про то, что «плавать». Я не буду повторять уже давно расхожие в треш-традиционалистской среде штампы про «нигредо», «растворение», «нижние воды». Особенно в связи с Женей. Он был интересней и многогранней, чем его ходульный образ. Впрочем, действительно стоит заметить, что не столько важна в связи с Женей стихия размаха (хотя он это тоже умел), сколько стихия распада. Похмелье было очень тяжелым, кошмарным. Голые девки приходили с балкона и звали за собой, туда, где ТАМ. Пауки разбегались по ванной, перебегали на тело, кусались. Отсюда оно, «беспокойное присутствие». Отсюда и особое отношение к Нервалю («солей нуа де ля меланколи»), к Гастону Башляру с его «комплексом Харона» и «комплексом Офелии». Особое отношение к материальности метафоры, к насыщенности материи грез. Субъективный материализм.
Помню, как-то (уже второй день Жениного запоя шел, чего делать в то время никак было нельзя, поскольку недавно была операция) мы сидели в огромной квартире Юлика Аранова, первого главреда «Эннеагон-пресс». Головин проснулся вечером. Это был настоящий «послеполуденный фавн» — взъерошенный, полуголый, то ли на юморе, то ли в депрессии. Все это вместе было как-то по-особенному артистично и даже вычурно, как ни покажется странным. В гости к Юлику пришла знакомая, которую Женя тут же схватил как эгипан дриаду. Она, конечно, знала, кто такой Головин, но видела его в первый раз. Точнее, не просто видела… Глаза у ней даже поменяли цвет, как мне показалось. Я тогда подумал: «Вот что такое цвет глаз испуганной нимфы». Я был совершенно поражен, но при таком бесцеремонном обхождении (что он сказал, я даже передавать не буду, а то меня поколотят) в ее глазах появилась полная покорность, как у раненой птицы, и даже вожделение… Продолжения, конечно, это действо не имело. Оно больше было рассчитано на то, чтобы эпатировать присутствующих. Все как-то сами собой собрались вокруг Жени, и он начал «игру в бисер». Я впервые видел что-то такое, что можно было назвать именно этим словосочетанием. Это напоминало отчасти психодраму в духе Алехандро Ходоровского. Головин, как психопомп, провоцировал вопросами присутствующих, и они совершенно преображались. Мы ткали мир из метафор и ассоциаций, чувствуя, как он набухает, набирает вязкость и тяжесть материи, словно ткань, погруженная в темные воды сновидений.
Владел ли чем-то серьезным Головин? Безусловно. В частности, один раз, когда я довел его своим пьяным беснованием и поскаканием, он несколько раз сказал мне «заткнись!», а потом очень больно с большого расстояния бесконтактно ударил по печени. Бабка его была из ведьм и однозначно передала ему знатье через руку. Подобные процедуры описываются в «Евангелиях от Дьявола» Клода Сеньоля. Если вовремя не сунуть находящейся на смертном одре бабке вместо руки рукоять метлы, потом отходить тяжело будет. Неспроста так тяжело умирала и Лена. Знающие люди рассказали мне, что это было связано с астральной войной то ли внутри «Корабля дураков», то ли с самим «Кораблем». Якобы после этого они как раз и сильно сдали.
Где он теперь? Сдается мне, все же не в Преисподней.
Царствия Небесного пожелать Жене не могу. Он сам бы меня первый обматерил. Что пожелать? Вечной Памяти? Но нужна ли она ему теперь… Поэтому пожелаю я ему того, к чему он сам всю жизнь на разные лады обращался: вечный послеполуденный отдых фавна.
Сергей Герасимов
«Мы встретились случайно, в глубине космической жизни…»
Памяти Е. В. Головина
Здесь останавливается философия и должна остановиться, ибо в том именно жизнь и заключается, что не дает себя понять.
То непонятное человеческому рацио, вечно ускользающее от прямой фиксации
В 1992 году один хороший знакомый принес мне номер журнала «Вопросы философии», в котором, если не ошибаюсь, впервые в России в официальной печати была представлена подборка текстов Рене Генона, подготовленная, как потом выяснилось, другом Головина, Юрием Стефановым. Когда я прочел эти тексты, то испытал двоякое иррациональное чувство: во-первых, абсолютной новизны для моего тогдашнего мировосприятия его точки зрения на реальность, а во-вторых, прикосновения к чему-то, чего как будто мучительно не хватало, но что ощущалось как присутствующее во внутреннем мире, однако неоформленное, непроговоренное. Правда, тогда, будучи уже воцерковленным, я задал вопрос: а как же «день восьмой»? В этой, безусловно, очень хорошо проработанной системе вечного повторения циклов просвечивала какая-то неизбывная монотонная тоска. Это противоречие между иррациональной притягательностью концепции Генона и тягой, так сказать, к «небывшему» (термин Джемаля) мне удалось уврачевать гораздо позже, лет через тринадцать, когда я прочел курс лекций упомянутого Гейдара Джемаля «Традиция и реальность». А тогда Генон казался столь притягательным, что я начал выискивать все, что касалось «философии традиционализма», и, разумеется, главным для меня на тот период источником был журнал «Элементы», издававшийся Александром Дугиным. В одном из номеров была опубликована фотография некоего Е. В. Головина с пояснением:
Но как завязать знакомство? Раздобыв телефон, я позвонил и представился корреспондентом радиостанции «Голос России», хотя работал на православном радио «Радонеж», но, зная уже, что он, мягко говоря, недолюбливает христианство, решил утаить сей факт. Первый раз, помню, он мне отказал: «Я сейчас в больницу ложусь, вы мне вот что… позвоните через полгодика или годик, когда я себя получше чувствовать буду…» Ну понятно, подумалось тогда, не хочет подпускать (как впоследствии выяснилось, он действительно лежал в больнице). Однако через полгода, где-то в феврале, я опять перезвонил ему и, к своему удивлению, получил положительный ответ. «Звонка у меня нет, вы, когда приедете, просто постучите в дверь, я вам и открою». Сейчас вот пишу это и понимаю, что невозможно в принципе описать, с каким чувством я ехал к нему в первый раз, перечитав к тому времени уже все, что было доступно из его текстов в интернете. У меня было четкое представление, что встречусь с чем-то, что не имеет аналогов в предыдущем опыте, что встречусь с чудом. Но, с другой стороны, сердце ощущало, что чудо это очень опасное, невероятная тревога пульсировала в сердце, как будто предупреждала, что больше уж ты не будешь прежним (так, в сущности, и вышло). Первый раз попал я к нему в начале марта 2004 года. Долго ехали с моим другом, режиссером-документалистом Ильей Сергеевым (он был в данном случае оператором, так как я договорился, что будем не только писать звук, но и снимать на камеру, а Головин, как ни странно, на это согласился) от метро «Молодежная» до остановки «Горки-10». «Вы, Сережа, только не подумайте, я с этой сволочью (речь шла о «насельниках» т. н. «Рублевки») ничего общего не имею» — так Евгений Всеволодович напутствовал накануне перед моим визитом в телефонном разговоре. Отыскав его дом, я понял, что, да, «с этой сволочью» общего нет действительно ничего. (Во внешнем аспекте, разумеется, про внутренний было и так все понятно. Не только «с этой сволочью», а вообще ни с кем.) Какой-то затрапезный, чуть ли не полуразрушенный пятиэтажный дом: барак, стоящий относительно проезжей части как-то нелепо, наискось, за ним сразу начинался, как тогда показалось, непролазный дремучий лес.
Когда он открыл дверь, в которую я с трепетом несколько раз постучал (вместо звонка свисали два разноцветных проводка), передо мной предстало нечто невероятно упруго-кошачье, худое, опасное, с цепким пронизывающим взглядом, но невероятно притягательное. Лет непонятно сколько: вроде человек пожилой, но какой-то невероятно юный… в общем, не знаю, как выразить это впечатление. Тогда еще не умерла Лена Джемаль, с которой он жил в тот период, и я застал его еще в «упругом» состоянии; после ее смерти — это случится чуть более чем через полгода, — он навсегда изменится, как-то сразу постареет и «упругость» уйдет (разумеется, это мое личное мнение).
Заходим. Обстановка более чем аскетичная: в большой комнате, которая была одновременно и его (Лене принадлежала маленькая), огромный книжный шкаф, дощатый пол, диван, стол, да небольшой столик с компьютером. В шкафу сразу бросились в глаза две довольно больших по формату книги: Рене Генон и Артюр Рембо, естественно, на иностранных языках, и почему-то запомнилась маленькая книжечка на русском про путешествие Марко Поло. «Давайте сначала просто поговорим, а записываться уж потом будем», — глаза смотрят изучающе и напряженно. Я заранее договорился, что хочу записать сюжет про Рембо и про Серебряный век; почему такой «коктейль», сейчас уже, конечно, и не вспомню.
— А снимать можно?
— Да снимайте, мне-то что.
А я думал, что такие необычные люди… маги (когда я его увидел, сразу решил для себя — маг) сниматься не любят…
Когда потекла беседа, напряжение как-то сразу спало, стало спокойно и очень интересно. Сначала, понятное дело, про Генона: «…а это правда, что вы первый его в СССР открыли?..», потом про поэзию, потом про Юнгера, про алхимию, потом… да о чем только не говорили мы в ту первую встречу. Как-то само собой записали два сюжета: про Рембо и про Серебряный век. Через какое-то время я ясно осознал: да! — ничего похожего я раньше не встречал (и сейчас можно уже с полной уверенностью сказать, что и не встречу). Если рационально (как он это «рационально» не любил!) анализировать, то, так сказать, в экзотерической сфере на меня подобного рода впечатление произвел И. Р. Шафаревич, тоже из-за какой-то необычности пульсирующей внутренней энергии, но абсолютно иного характера, конечно, чем у Евгения Всеволодовича. Так вот, в ходе этой очень долгой первой беседы (часов пять, наверное; замучили его окончательно) я решил, что надо обязательно что-то придумать, чтобы продлить наше общение. Тогда я и предложил ему сделать цикл бесед о поэзии Серебряного века, опять схитрив, что, де, работаю на «Голосе России». Сам думаю: буду пускать на «Радонеже», ведь там про Джона Ди не пройдет же, а тут вроде русская культурологическая тема, а то, что он «эзотерик», об этом руководство едва ли знает. Оно, кстати сказать, так и не узнало. Весь цикл, кроме сюжета о Маяковском и Блоке — я уже ко времени этих записей не работал на «Радонеже», — спокойно прошел в эфире, только беседа, посвященная шекспировскому Шейлоку, вызвала «завывания» какого-то Захара, который грозил подать в суд на радиостанцию за «пропаганду антисемитизма в завуалированном виде».
Продолжить записи Головин, как ни странно, согласился. «Давайте попробуем»… Так вышло, что он — наверное, в первый раз в своей творческой реализации — коснулся русской темы, а я получил возможность с определенной периодичностью с ним встречаться. Интересно всегда смотреть на развитие первого импульса, который в данном случае заключался лишь в желании не расставаться с ним, войти в круг, не друзей конечно, на это я даже и не рассчитывал, а тех, кто хоть время от времени может встречаться и беседовать с ним.
А в итоге получился довольно большой радиоцикл: два аудиодиска. Потом появился и текстовой вариант: книга «Серебряная рапсодия». А я так и остался возле него вплоть до трагического 29 октября 2010 года.
Следующий раз я уже приехал в середине мая, в пору цветения и благоухания. Писали про Гумилева, а второй сюжет — про Малларме. Про Гумилева записали, а потом как-то уже он устал, расслабились и плавно, само собой вышли на «ведьм». «Ладно, — говорит, — про Малларме потом запишем, давайте я вам лучше про ведьм расскажу…» Хотя всегда, когда я был рядом с ним, чувствовалось какое-то необычное состояние, в этот раз я испытал что-то уж совсем особенное. Было ощущение, что границы мира раздвинулись и потустороннее, если, конечно, можно так выразиться, окружило нас. Нет, это тоже невозможно описать. Можно, конечно, все свалить на мою восторженность, но Илья, который в тот раз опять приехал со мной (больше уж не ездил), говорил, что испытал нечто похожее. И потом, когда шли к остановке, когда ехали в автобусе, это состояние продолжало держать нас в своем силовом поле. Однако это не было ощущением присутствия в инфернальном мире монотеистической догмы, как в принципе должно было бы быть, потому что ведьмы и т. д. Он рассказывал тогда еще и про русалок, леших… Скорее, это было какое-то погружение в мироощущение античного, дохристианского человека, когда реальность превалировала над действительностью и две стороны одного мира взаимопроникали друг в друга в более свободном режиме. Это был его стиль. Всегда, когда я с ним касался темы потустороннего мира и выстраивал беседу в ключе монотеистической парадигмы, он ни в коем случае не хотел рассматривать вопрос в таких рамках. «Вы слишком контаминированы монотеизмом, Сережа…» — И начинал рассматривать тему в контексте античного, ну, если угодно, неоплатонического, мировоззрения.
Еще одним чудесным штрихом наших с ним отношений было почти полное совпадение персоналий пантеона деятелей мировой культуры, философии и т. д. Во-первых, конечно Рембо, и Малларме, вообще все «проклятые», Хайдеггер, Юнгер, Ортега-и-Гассет, ну и, разумеется, традиционалисты, Майринк — все направление в литературе, которое он называл «литературой беспокойного присутствия», и даже Уайльд, и даже Лосев, и, что совсем не из той оперы, даже Вертинский. Все эти «мастера культуры и науки» были ко времени знакомства с ним, так сказать, «близки» мне. В их творческом наследии превалировал созвучный моей душе камертон. А вот, например, Верлен, которого я ничуть не умаляю, был всегда чужд мне, и каково же было мое удивление, когда он сказал, что Верлен его тоже никогда не интересовал, был всегда «чужим» поэтом. Единственное, в чем мы не сходились, — это Рильке, но, по-моему, он его уж очень хорошо «проработал» в свое время и ушел от него. Мне он говорил, что Рильке очень «женский». Но самое главное, в чем я почувствовал абсолютно родную душу, заключается в следующем. С самого раннего детства, конечно, тогда неосознанно, в юности уже полуосознан но, а в зрелом возрасте уже, можно сказать, осознанно (хотя может ли здесь идти речь об осознанности или неосознанности в, так сказать, человеческом, земном смысле слова) я чувствовал, что здесь, на земле, на этой планете, живет рядом с людьми, животными, птицами, рыбами, насекомыми, растениями, словом со всем многообразием фауны и флоры, еще один род разумных живых существ, невидимых человеческому глазу. Не знаю, откуда у меня появилось это ощущение, видимо, я с ним родился, но оно было столь фундаментально, столь настойчиво напоминало о себе в течение всей жизни, что впору было усомниться в соответствии должной норме общепринятого психического здоровья. Но нет, уже к юности, когда во мне начало активизироваться чувство
Здесь надо, конечно, остановиться на одной очень важной для меня теме — Иисус Христос. Примерно в 20 лет я осознанно пришел в Церковь и, собственно, больше из нее никуда не уходил.
Вначале был очень ревностен, прислуживал в Храме, закончил Свято-Тихоновский институт, за что иногда саркастически именовался Е. В. теологом. «Знакомьтесь, это Сережа — теолог», — представлял он меня иной раз своим знакомым, и на его губах играла особого рода улыбка. (Я думаю, те, кто знал его лично, понимают, что это была за улыбка.) Так вот, казалось бы, зачем, обретя «полноту» в духовных исканиях, я, уже будучи более десяти лет в Церкви, кинулся сломя голову в объятия, так сказать, «язычника» Головина? Не могу сколько-нибудь рационально ответить на этот вопрос. Да, было ощущение «полноты» в период неофитства, была и духовная борьба впоследствии, но на момент знакомства с Головиным я находился тем не менее, в каком-то тупике, в какой-то непроходимой трясине. И вот почему-то ужасно захотел познакомиться с ним. Почему это так, что происходит с душой человеческой в период ее земного странствия, ответа нет, это абсолютная тайна. Потом он, конечно, объяснял это классическими фразами: «Не вы, Сережа, идете путем, а путь ведет вас…» и так далее, но где-то в глубине души я не знаю, почему пришел к нему, это все же до конца непонятно. Конечно, зная, что он язычник, алхимик, эзотерик, я очень хотел выяснить его отношение ко Христу, как он Его воспринимает, воспринимает ли вообще, какое место Он занимает в его мировоззренческой системе. Но теперь с полной уверенностью могу сказать, что Евгений Всеволодович, будучи человеком далеким от Его учения, открыл мне о моей собственной вере гораздо больше, чем я за эти десять лет пребывания в Церкви понял и узнал о христианстве. Это парадокс, но разве сама жизнь не является в своей глубинной первооснове парадоксом? Первый вопрос о Христе, как сейчас помню, я задал ему в конце первого визита. «Евгений Всеволодович, а почему вы не христианин?» — глупо, нагло, прямолинейно и бесконечно самоуверенно спросил я. Но он обладал уникальной способностью каким-то невероятным образом вычленять в каждом вопросе его, как бы это сказать, «self» (это излюбленный термин Е. Г.) и отвечать именно на твое внутреннее сокровенное вопрошание, о глубине которого ты, быть может, и сам не отдавал себе отчета. «Я просто не хочу быть ничьим рабом», — ответил он мне и улыбнулся, прикуривая сигарету. Тогда, помню, меня внутренне продернуло от такой метафизической отваги. Но так как Евгений Всеволодович — это человек-загадка, впоследствии, продолжая разбирать с ним эту тему, я понял, что не все так однозначно. «Поднялся ты воп росом — вопросом для хищных птиц!» — сказал он однажды о Рембо, слегка «подредактировав» Ницше в его знаменитых дифирамбах к Дионису. Вот так я могу сказать о нем самом: «Поднялся ты вопросом — вопросом для хищных птиц!» Всякое выражение, прозвучавшее бы в других устах как банальное, или даже глуповатое, или абсолютно абстрактное, в устах гениев (а Головин, безусловно, был гением) приобретает какую-то невероятную энергетическую мощь, как будто таким людям дано снимать со слов их профанную «кожуру», в которую их облекает деградирующая человеческая история, и наполнять слова первоначальным бесконечным смыслом. Как у Блейка: «If the doors of perception were cleansed, every thing would appear to man as it is: infnite». Да! Именно так! Гении могут как-то очищать наше восприятие и возвращать его к первоначальной бесконечной перспективе. Когда впоследствии я вновь возвращался в наших разговорах ко Христу, он отвечал какими-то загадочными и непонятными фразами: «Я ни в коем случае не отрицаю Его Божественную природу, но… но Небо большое, и места хватит всем…» Как это понять? Еще раз повторюсь, здесь важно не чтó говорится, а кто говорит и как говорит. Это надо было непосредственно слышать и видеть его в тот момент. Например, в упомянутой выше книге Бибихина с высказываниями Лосева, записанными заботливой бибихинской рукой (а надо сказать, что, как это ни странно, Евгений Всеволодович, весьма скептически относившийся к печатной продукции — по крайней мере, на тот период, когда я с ним познакомился, — узнав от меня, что эта книга появилась в продаже и вышла очень маленьким тиражом — по моему, всего экземпляров 500, — неожиданно попросил меня ее ему купить, если увижу; понятное дело, что в самое ближайшее время я ему ее привез), мы читаем такое воспоминание о Вяч. Иванове и, косвенно, о Христе (надо оговориться, что и Лосев, и Головин невероятно высоко оценивали творчество Вяч. Иванова.):
Христианство — это откровение Божие настолько сильное, настолько все поглощалось им, что все прочее падало ниц. Можно, если угодно, сопоставлять его с религией Диониса, вплоть до людоедства, поедания плоти, но это уже теперь никого не интересовало. Только XIX, XX век тут начал находить параллели. Альтман говорит, что Вячеслав Иванов думал, что Дионис — второе лицо Пресвятой Троицы. Иванов, поэт и солидный ученый, очень важный, знал несколько языков. Он перешел в католичество, считая, что православие бессильно и слабо, продалось власти. А католичество держится гордо и грозно, закрепилось на всех материках под единым руководством. Ходили слухи, что Иванова хотят поставить кардиналом. Альтман рассказывает, что папа Пий XII однажды спросил Иванова:
— Известно, что вы занимались Дионисом.
— Да, Ваше Святейшество.
— Знаю, это есть в ваших трудах начала века. Мне хотелось бы знать, что вы думаете о Дионисе, кто он такой?
— Это, Ваше Святейшество, второе лицо Пресвятой Троицы!
Папа покраснел, задрожал, посинел, на прощание сказал два-три любезных слова, и Иванов ушел. На том кончилась его карьера в Ватикане. Тем не менее Иванов стал директором русского отдела библиотеки в Ватикане. А хотели его кардиналом или архиепископом сделать, но вот так его карьера кончилась.
Как это все понимать?! Ведь это говорил не кто-нибудь, а Иванов! А вот сам Алексей Федорович (позволю себе еще одно отступление, раз уж стал цитировать):
София в отношении Бога Отца — супруга, в отношении Сына — то, что порождено ею, а в отношении Духа — возможность воплощения в результате акта рождения, воплощения всего. Раз Сын, значит, и материнское начало в Боге есть, так считали раньше. А потом, уже в порядке боговоплощения, появляется человеческое материнское начало, Мария. В порядке путаницы под Софией понимают и ангела, и деву Марию, и космос, и Церковь. Все эти понятия связаны с женским началом, недифференцированным. София сидела в сердцах совершенно непоколебимо, но вполне недифференцированно. Отцы Церкви на первом Вселенском соборе, их собралось более 300, дифференцировали с поразительным единодушием. Правда, Дух считался сотворенным до 382 года, до второго собора.
А это как понимать?! Высоко поднятые удивленные брови! Но ведь это опять же не кто-нибудь, а сам Алексей Федорович Лосев, последний великий русский философ!
Помню, однажды Е. В. в свою очередь спросил меня, а что я, как человек принадлежащий миру Христа, думаю про Софию? Я ответил фразой какого-то русского софиолога начала XX века, уже сейчас и не припомню, кого именно: «Уже не Бог, еще не материя». Головин улыбнулся: «Но ведь это ничего не объясняет, это вообще ничего не объясняет… это нелепость какая-то…» На этом разговор о Софии закончился.
Но мысль о Христе и Его неприятии Головиным не давала мне покоя, и я вновь и вновь возвращался к Нему в наших беседах. Как-то он говорил:
Понимаете, для меня как для язычника с этим миром все в порядке, смерти для меня не существует, есть просто метаморфоза. А Христос говорит: «Царство Мое не от мира сего». Это же критика мира, значит, мир требует изменения, корректировки. Для язычества просто не существует грехопадения и непонятна сама идея
Этот пассаж он не объясняет, а я и не спрашиваю, почему религия Диониса легка и в то же время исполнена страдания. Боюсь перебивать, впервые он так заговорил о Христе, пусть выговорится. Как-то всегда интуитивно чувствовалось, когда можно перебить, а когда ни в коем случае. Он продолжает:
А христиане?.. Я думаю, что из христианства сейчас ушло главное (здесь он пристально и очень серьезно посмотрел мне в глаза), из христианства ушла радость освобожденного человека, ушла вот эта самая радость. Они уже не понимают до конца, от чего Он их спас, и христианство медленно, но верно перетекло в иудео-христианство.
Все это было сказано настолько, если так можно выразиться, подлинно, настолько пронзительно. Поэтому я и говорю, что для меня он открыл в христианстве, в его существе, гораздо больше, чем иные убежденные христианские последователи. Как ни антиномично это прозвучит, но, не принимая учения Христа, он абсолютно верил в Него, в то, что Он существовал, что Он был здесь, на земле. Даже не то что
Вообще, беседа с ним (не зря ведь говорилось о нем, что он мас тер беседы) была подлинным наслаждением, пиршеством непринужденного и в то же время очень насыщенного, очень глубокого общения. Но как передать это в тексте? Обращусь снова к Лосеву. У Алексея Федоровича есть работа (незаконченная) под названием «Самое само» (здесь, кстати, перекличка с Жениным «self»). Вот он пишет:
Могущество абсолютной индивидуальности «самого само» заключено в некоей тайне. Однако эта тайна совсем иного рода, чем кантовская вещь-в-себе. Кантовская вещь-в-себе не существует в сознании человека, «тайна же — существует». Она никогда не может быть раскрыта, но «она может являть» смысл, сущность, самое само объективно существующей вещи может быть явлено человеку, вызывая бесконечное количество интерпретаций. Недоступное и непознаваемое «самое само» скрыто в «бездне становления», которая и «порождает его бесконечные интерпретации», т. е. внутренняя динамика эйдоса неизбежно создает любые интерпретивные возможности (статика этого не знает).
Да-да, вот это, наверное, близко, очень близко к тому, что являл из себя Головин. Безусловно, у каждого человека есть это «самое само», это «self» (думаю, Женя со мной не согласился бы, он ведь нет-нет, да и повторял новалисовское: «Не все живущие на земле люди — люди»). Но лишь у немногих, у очень немногих, по крайней мере в так называемое «новое» и «новейшее» время, это «самое само» достигало такого «
Я всегда знал, что у меня все, что мне нужно, уже есть. Отсюда полное отсутствие духа соревнования с кем бы то ни было… Как поется в знаменитой урловой песне:
Так мы с ним и общались всю весну, все лето и всю осень 2004 года. Очень хорошо запомнилась последняя осенняя встреча 2004-го. Вторая половина октября, мы сидим с ним в Горках, уже смеркается. Писали в этот день, по-моему, сюжет о Брюсове, потом очень долго говорили, выпили немного (в этот раз он почему-то очень много рассказал о себе, о своей жизни). В какой-то момент, глядя в сторону, в пространство, смиренно, тихо и грустно он вдруг говорит: «Вот так и прошла жизнь в пьянках да гулянках, бестолково как-то прошла…» — и затягивается сигаретой… Потом мы долго молчим, а мне его почему-то до одурения жалко, а за окном звенящие осенние сумерки… Никогда не забуду этого вечера.
В январе 2005-го умерла Лена Джемаль, и он начал «уходить». Больше я его прежним не видел. Было впечатление, что он устал жить, что все пройдено, все понято, как-то «пусто ему все». «Все мертво, я прошел все миры», — возвращаясь от него, повторял я нервалевские строчки. Но мы еще записали несколько блестящих сюжетов про серебряновековцев; особенно ошеломил меня «интерпретационный удар» (это тоже одно из его любимых выражений), который он «нанес» по Вячеславу Иванову. Но что-то закончилось в нем, закрылась какая-то страница. Последний сюжет писали об Александре Александровиче Блоке. Кто слышал эту запись на диске, может понять, в каком состоянии он уже пребывал. Запись эта была сделана только благодаря Ирине Николаевне Колташевой, женщине, с которой он прожил бóльшую часть своей жизни. Когда он остался один, она самоотверженно приехала из США, где жила последние годы, и была рядом с ним до последней минуты. Земно кланяюсь ей как человеку, который сыграл в его судьбе колоссальную роль — роль, если так можно выразиться, «хранителя». Когда готовился двойной аудиодиск с беседами о поэзии, стало очевидно, что без Блока этот цикл прос то невозможен. Евгений Всеволодович в это время чисто физически был в очень плохом состоянии, что, повторюсь, нетрудно понять даже по тембру голоса, которым он озвучил этот сюжет. Только Ирина Николаевна смогла его уговорить сделать эту запись. В момент озвучивания я лишний раз убедился, что даже при полном физическом изнеможении насколько же свеж и молод его гений. Очень жалею, что в течение работы над этим циклом мне так и не удалось уговорить его сделать две беседы: про Белого и Балтрушайтиса (сначала он планировал). Потом отказался: «Слишком мелкие, неохота возиться». Сейчас понимаю, сколь бесценными были бы эти два «интерпретационных удара» — по Борису Николаевичу и Юргису Казимировичу. Еще одна моя печаль, что так и не воплотился проект книги о герметических поэтах XVII и XVIII веков, который я усиленно упрашивал его осуществить: «Евгений Всеволодович, кто же еще, кроме вас, сможет написать о них? Ведь здесь, наверное, кроме вас опять же, никто и имен-то таких не знает, а уж тем более никто не сможет произвести разбор их творчества». Он улыбается: «Да, пожалуй, никто». И еще один проект обсуждали (проговорю уж все). Я очень хотел, чтобы он написал ряд исследований по, так сказать, тайным европейским литераторам-герметикам: Рабле, Сервантесу, Свифту, Льюису, автору «Алисы…» (то, что он герметик, Евгений Всеволодович сам мне не раз подчеркивал), может быть, написал бы о Джеймсе Барри. (Понятно, что про Рабле текст был, но здесь все планировалось в более расширенном виде.)
К сожалению, всем этим планам не суждено было сбыться.
Я всегда хотел с ним поговорить об одной интуиции, но так и не решился. Сейчас хочу сделать это, проговорив ему в вечность. В Евангелии от Иоанна читаем:
Надлежало же Ему проходить через Самарию. Итак приходит Он в город Самарийский, называемый Сихарь, близ участка земли, данного Иаковом сыну своему Иосифу. Там был колодезь Иаковлев. Иисус, утрудившись от пути, сел у колодезя. Было около шестого часа. Приходит женщина из Самарии почерпнуть воды. Иисус говорит ей: дай Мне пить. Ибо ученики Его отлучились в город купить пищи. Женщина Самарянская говорит Ему: как ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки? ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются. Иисус сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: дай Мне пить, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую. Женщина говорит Ему: господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у Тебя вода живая? Неужели ты больше отца нашего Иакова, который дал нам этот колодезь и сам из него пил, и дети его, и скот его? Иисус сказал ей в ответ: всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную.
Вот я всегда хотел спросить его «секрет секретов», «философский камень», «тинктура проекции», «формула мира» — это все же пусть и сверхсубтильная, но «вода сия» или что? Понимаю, конечно, всю невозможность этого вопроса, но ведь и воплотившийся Бог «для эллинов безумие». Итак, «вода», которую дает несотворенное вечное существо — Бог, это «нечто» иное, чем «камень», который есть «последнее» посвященных. Ведь всё, что ни есть в этом мире: миф, культура, магия, духи, «священные науки», «гирлянды миров», власть, люди… словом «всё», «Всё» с большой буквы, — это в любом случае «вода сия». А та «вода», которую дает Он, ее усилием… человеческим усилием не возьмешь, но именно она дает подлинное отдохновение: «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Ведь на определенном этапе «Всё», что может дать этот мир, приводит к «жажде», подчас к ужасающей «жажде». «Женя, — так хотел я спросить его, — достигший завершения «Делания» что начинает иметь в себе, что?» Ведь «камень», «totius fortitudines fortitudo fortis»(«сила, которая сильнее всякой силы» — одно из названий философского камня) — это не Его Плоть и Кровь. (Не рассматриваю здесь спекуляции из т. н. «христианской алхимии», доктрины, на мой взгляд, абсолютно абсурдной.) Нет, я примерно знаю, что он мог бы мне ответить, или, вернее, могу сконструировать свое представление об этом ответе (Головин был столь непредсказуем, что, разумеется, просчитать его ответ невозможно), но!.. он, видимо, сказал бы, что нет сотворенности, Христос не его Бог, он не нуждается в «спасении», так как у него нет «вины», и так далее. «Христианство, Сережа, изначально было доктриной тайной, и лишь потом его отдали „толпе“. Зачем?.. Это уже другой вопрос…» Алхимия вне религии, «ты заглотил наживку», то есть принял доктрину, навязанную тебе извне (одно из его любимых образных выражений). Но все же, все же как бы я хотел поговорить с ним об этих «последних вещах».
Видя его мучения финальных месяцев, взгляд, которым он смотрел на меня, когда мы разбирали с ним содержимое книжного шкафа (любимого), привезенного из Горок в последнее прибежище в Орехово. Как он протянул мне книгу Савитри Деви на английском: «Мощная вещь…» Нет, это все невозможно описать. Его ужасающая худоба, изможденность этого периода… Человек, который жил только проблемами Духа в мире почти абсолютной материальности…
«Философский камень», прерогатива самых великих посвященных, и Его Кровь и Тело, данные всем, прежде всего профанам, самым последним профанам, о, как все это сложно и как все это бьется словно морской прибой о самость… о «self»!
Мне хотелось сказать ему, но я так и не решился тогда: «Может, все-таки эта «традиция», эта «Традиция» в геноновском смысле — лишь одна сторона… может, есть и Иное». Но я так и не решился.
Вечером 28 октября 2010 года я возвращался домой с одним близким другом. Помню, почему-то разговорились о «последних великих», еще живущих рядом с нами. Я сказал тогда, что у меня остались два знакомых гения, один экзотерический (И. Р. Шафаревич) и другой эзотерический (Е. В. Головин); не дай Бог, они уйдут, мир тотально оскудеет. Ночью 29 октября раздался телефонный звонок, и я узнал, что Евгений Всеволодович «ушел». Сейчас напишу, наверное, дерзкую вещь, но все-таки напишу, ибо не знаю, как лучше выразить то, что он значил для меня. В. В. Розанов как-то сказал: «Во Христе прогорк мир…» Разумеется, нисколько не применяя «фигуру сравнения», могу сказать: после Головина мир культуры, философии, метафизики, эзотеризма, вернее, рассуждения людей об этих мирах как-то «прогорк» для меня. Никогда я не слышал ранее и теперь уже не услышу такой интерпретации тем, связанных с этими «материями», такой невероятной энергийной насыщенности и глубины. Да и сам он своей манерой «быть», «бытийствовать», «жить» был чем-то несравнимым, чем-то абсолютно иным по отношению ко всему, что «есть» в этом мире сейчас.
В заключение, как иллюстрацию к его способу «быть», делаю выписку из дневника протопресвитера Александра Шмемана (кстати, и о нем как-то говорили: отзывался сдержанно-положительно). Вот эта выписка:
Страшная ошибка современного человека: отождествление жизни с действием, мыслью и т. д. и уже почти полная неспособность жить, то есть ощущать, воспринимать, «жить» жизнь как безостановочный дар. Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене — это не только «тоже» событие, это и есть сама реальность жизни. Не условие для действия и для мысли, не их безразличный фон, а то, в сущности, ради чего (чтобы оно было, ощущалось, «жилось») и стоит действовать и мыслить. И это так потому, что только в этом дает нам Себя ощутить и Бог, а не в действии и не в мысли. И вот почему прав Julien Green: «Tout est ailleurs», «Il n’ya de vrai que le balancement des branches mis dans le ciel»[111].
Да! Именно в этом и заключалась квинтэссенция его уникального дара (одной из сторон его многообразного дара). Общаясь с Головиным, ты как-то всем существом начинал понимать, что действительно
Александр Петров
Тотальный человек
Я его зову Женей, несмотря на разницу в возрасте, уме и степени бытийной проявленности. Моя матушка назвала его как-то рванью и алкоголиком, а мои знакомые из другой жизни называли собутыльником. Люди, его плохо знающие, но почувствовавшие феноменальность явления, обращались к нему более уважительно — Евгений Всеволодович, а в более серьезных кругах он проходил как «Гуру», «Адмирал» или просто без всякой евгеники — «Гений». Но мне больше всего нравится определение, которое дал ему его молодой приятель: «Тотальный Человек». Здесь нет места, чтобы давать свое определение тотального человека, поэтому буду прост и краток.
Задаю себе один простой вопрос: как устроен человек и человеческая мысль? Нет, не мозги и не Ум — это Плотин, это слишком сложно. Это призма, рассеивающая жизненно-световой поток, — это Ньютон, нет, это тоже сложно. Это алхимическая последовательность ключей Базилиуса Валентинуса. Это уже совсем непонятно. Более понятным остается Парацельс, Женя на него похож в своем желании еще раз влезть туда, где можно родиться заново. Нет, это пьяный корабль инициатического путешествия Артюра Рембо. Женя в своих стихах, в поисках метафорических форм чистого восприятия и даже на фотографии на него похож. Я подозреваю, что это Алеша Димитриевич, если внимательно всмотреться в клип «Очи черные». Может быть, это Джек Николсон из фильма «Полет над гнездом кукушки»?
Могу рассказать одну историю. Как-то раз мы с Женей пошли в баню на Доброслободской улице, чтобы выпить, поговорить и, может быть, если удастся, попариться. Честно говоря, мы туда часто ходили в 80-х годах, а один раз даже остались вдвоем в пустом заведении на всю ночь. В Доброслободских банях, как и во всех советских банях, всегда было весело. В этот раз мы там оказались вместе с целой бригадой умельцев из соседнего Туполевского КБ, которые, несмотря на утреннее время, принесли с собой серьезный баллон, наподобие кислородного, с охлажденным газированным спиртом, настоянным на жень-шене. На вопрос, откуда жень-шень, бригадир честно ответил, что для этого они специально выписывают командировку сотруднику КБ в горы Тянь-Шаня для сбора важнейшего ингредиента. Ребята не подозревали, что они со своей алхимией напоролись на самого настоящего Мастера. Представляете себе, чем все это закончилось? Я впервые в своей жизни видел целое мужское отделение абсолютно голых и пьяных людей с эрогированными пенисами и фаллосами.
И на этот раз не обошлось без приключений, потому что после интенсивного общения с тотальным человеком ты всегда остаешься при ключах для понимания чего-то иного. В результате небольшого алхимического всеобуча Женя немного перегорел и подвернул себе ногу. Пришлось тащить его к себе домой, который находился в «двух шагах от углеродно-гелиевой смеси», чтобы «перевести дух» и подумать, что делать дальше.
Я уже несколько дней пропускал работу в своем системном институте, и чтобы немного очиститься было решено взять на мое имя бюллетень, воспользовавшись подвернутой ногой Жени. Для выполнения этой простой операции я положил Женю в свою двуспальную постель на женино место, в смысле места моей жены, и вызвал скорую помощь. Скорая тут же приехала, Женя весьма обстоятельно, со всеми травматологическими подробностями, описал свою проблему и по праву заслужил наш бюллетень. Больничный лист был выписан на мое имя с диагнозом «бытовая травма». В это время в квартиру зашел муж моей сестры и так удивился происходящему, что тут же позвонил на работу моему отцу. К тому времени он (шурин) уже был известным журналистом газеты «Труд» — органа ЦК КПСС, был наслышан от меня о Евгении Всеволодовиче и был не согласен со словами Жени, что Советы удесятерили эффективность высказывания Гоголя: «Скучно жить на этом свете, господа». Моего родственника зовут Николай Васильевич Гоголь.
Мы поняли, что назревает скандал и надо срочно выметаться из дома. С черной «Волгой» отца мы разминулись около подъезда, причем ковыляли мы так стремительно, что Женя сравнил свой бег с лермонтовским Гаруном, который бежал быстрее лани. Между прочим, после этого я с еще большим удовольствием перечитал Лермонтова и стал внимательнее относиться к Жениным пассам о бегстве Рембо ради «владения истиной в душе и теле».
Самое значительное произошло в доме вечером, когда вернулась моя матушка и ей рассказали о странных событиях в квартире 37. Сначала она увидела забытый мною больничный лист, где были мои данные, однако в графе возраст стояла цифра 45, хотя мне было не больше 28 лет. Затем она увидела под стеклом моего письменного стола фотографию Джека Николсона из кинофильма «Полет над гнездом кукушки» и с криком: «ах, ты еще и любуешься этим подонком» с почти оргазменным удовлетворением превратила ее в пыль. В принципе, моя матушка вполне приличная кукушка, настоящая и довольно решительная женщина. Один раз под псевдонимом Нины Ефремовны она осмелилась прийти даже на квартиру к Тигру, чтобы разобраться с Женей, а заодно и с ситуацией, но Тигр ее не пустила. Другой раз пришлось освящать алтарь Елоховского собора после ее туда забегания, чтобы выяснить причины пьянства и мракобесия в церкви. Моя жена тоже настоящая женщина, хотя ей ох как еще далеко до «нашей Дианы». Придя домой и выслушав рассказ домочадцев, она молча собрала постельное белье, на котором лежал Женя, и выкинула его в окно.
Джек Николсон на той фотографии действительно был похож на тотального Евгения Головина, впрочем, как и Джони Фонтенио из «Крестного отца». Более того, Женя в Советском Союзе по-настоящему проживал ту жизнь, которую за него в этом фильме очень достоверно сыграл Николсон.
Как можно понять самого себя или другого человека, тем более если ни тот, ни другой не стремятся и не хотят этого. Самое простое разложить и преломить или, как говорят спортсмены-борцы, «лучше прижать их лопатками к ковру к их экваториальной плоскости». Вот мы видим свет далекой звезды и ничего об этом не знаем, но нам виден ее свет. Или это наше отражение в далекой галактике? Подобно любому веществу, человек мерцает, больше напоминая затухающий фитилек, но все же нужна ньютоновская призма, улавливающая этот почти невидимый блик и преломляющая его в спектр.
В процессе общения с Женей я постепенно стал понимать, что его центральной темой является тема не просто человека, а человека тотального, а сам он как раз и является своеобразным спектроскопом, который улавливает и расщепляет «свет» в надежде сфокусировать его в окончательно-финальном образе.
Призма по-разному преломляет все цвета спектра — от красного до фиолетового. Если попытаться искать в человеке семь основных добродетелей, покрасив их семью цветами радуги, то на совершенном спектрометре модели Е. В. Г. можно получить наиболее полный спектр. Мы получим максимально широкий спектр, состоящий в основном из узких цветных полосок или абсолютного их отсутствия и жирных черных линий негатива, на манер товарного штрих-кода на сером и унылом фоне нашей жизни. «Чернь чернее самой черной ночи».
Женю не любили не только мои родственники, но и вполне случайные люди. Как-то раз мы зашли к моему приятелю, чтобы продать ему книгу Гурджиева «Всё и Вся» на английском языке, единственный экземпляр которой был вытащен из Ленинской библиотеки в единственном экземпляре. Просто не хватало денег на выпивку. После непродолжительного разговора с родителями приятеля его мама, которую звали не кукушка, а «Тетерев», ничего не говоря, кинулась к телефону и вызвала милицию, чтобы они забрали непрошеных гостей. Можно выдвинуть две версии произошедшего. Или Женя в тот момент был плох и выглядел дико, или матушка не хотела, чтобы были выявлены ее жизненные протуберанцы.
Женя наглядно демонстрировал и другой ньютоновский закон всемирного тяготения, а также действия и противодействия. Тот, кто имел возможность или неосторожность присутствовать в окружении солнечного обаяния Е. В., прилеплялись к нему бесповоротно и до конца или отталкивались с силой, равной противодействию.
От кого-то я слышал, что высший аспект алхимии есть трансформация пороков в добродетели огнем любви к добру. Второй связан с природой невидимых элементов, составляющих звездное тело вещей. Низший направлен на приготовление, очищение и соединение физических данностей.
С Жениной подачи я прочитал все его работы и прослушал все его песни в его исполнении и в исполнении других, а также прочел почти все книги по алхимии, вышедшие на русском языке, и могу утверждать, что Евгений Всеволодович — «последний Человек Ренессанса», хотя он больше «Адмирал», чем руководитель ассов воздушного пространства. Причем, если можно так выразиться, в своем практическом делании он серьезно забежал вперед по сравнению с его теоретическим осмыслением. Имеется в виду, что всем знавшим его интересно осмыслить его осмысление своей жизни. Евгений Всеволодович полностью соответствует адепту, пытающемуся трансформировать человеческие недуги в недостижимые добродетели посредством макрокосмического жара любви.
Естественно, остается открытым вопрос, может ли сам человек, без посторонней помощи, без Божественной подсказки делать свое делание. Женя не был религиозным человеком в современном понимании этого слова, он скорее больше понятен в категориях средневековой алхимии и неоплатонизма. Тем не менее из истории мы знаем, что были и такие самостоятельные люди, и среди них несколько Титанов Мысли, например Парацельс.
Евгений Всеволодович работает в основном в черном и только-только приближается к Снежной Королеве, по словам некоторых недоброжелателей. Но приближается. В одной из биографий Парацельса было написано, что он в период своих странствий целыми неделями не вылезал из таверн, где пил и общался с разными простыми людьми (типа нас с вами), у которых после этого случалось просветление или они начинали видеть «невидимые элементы», духов вещей или наблюдать факты, противоречащие физическим законам. Великий алхимик прекрасно понимал, что работу в нигредо в жизненных ситуациях удобней всего проводить в питейных загулах, где присутствуют духи места и времени. Я сам несколько раз имел возможность наблюдать подобные ситуации. Однажды, в результате многомесячной пьянки в квартире моего приятеля, перестал проникать свет из окон соседних домов. Естественно, что это можно списать на внутреннее состояние присутствующих, однако это объяснение разбивается о присутствие абсолютно трезвых людей, наблюдавших этот феномен.
Дело в том, что мы способны видеть и объяснять результаты работы в черном, но практически ничего путного, кроме общих рассуждений, годящихся только для написания книг, не можем сказать о работе в белом. Однако я все-таки попытаюсь сказать несколько слов, основываясь на том, что происходило и происходит со мной, внутри меня, что я увидел в Жене. Но только несколько слов.
Для меня все бóльшим смыслом наполняются слова, что человек создан по образу и подобию Божию, наделенным разумом и свободной волей и в меру своих сил и способностей стремящимся к Добродетели. Стремиться к Добродетели можно только через Любовь, но как стремиться? Мне кажется, именно кажется, что другие слова здесь неуместны, и не только в смысле кажется. Мне кажется, что Женя подсказывает нам, как он это делает, через «Фантению» или «Фанетию». Фантения — это творческий акт, содержащий в себе создание, любвеобилие через осмысление, ощущение и восприятие и организацию жизни. Скорее всего — это строительство и архитектура, но здесь бы неплохо обратиться к Фулканелли, несмотря на слабый перевод и наличие буквы «Ф». Фантения — это сера, соль и ртуть, которые Женя смешивает в довольно гремучем напитке. Один раз он окончательно напоил четырех человек, собственно говоря, из чего и состоит буква «Ф», тремя входящими: кагором, пивом и одной бутылкой водки.
Женя во время «бесед» со своим окружением всегда использовал свой эликсир, который готовил не только для себя, но и для своих соучастников. Это и есть «Фантения» — то, что необходимо для формирования «Охемы» — субтильного тела Души.
Большинство людей живут реакциями на внешние раздражители, то есть впечатлениями, очень плохо живут, и думают, что это жизнь. Это — те, кто после очередной поездки на отдых за границу или иных мероприятий любят показывать альбомы с фотографиями. Гораздо меньше людей живут своими переживаниями, причем их переживания у них до конца не переживаются или переживаются как-то странно, можно сказать неправильно, хотя как правильно — тоже никто не знает. Фантазиями и мечтами живут тоже или все вышеперечисленные, или только те, которых можно назвать либо фантазерами, либо мечтателями. Фантениями живут только тотальные люди. Это — те, которых можно назвать алхимиками жизни: они знают секрет приготовления жизненного эликсира. Таких людей надо искать «днем с огнем». Это — соль, где победоносная сера входит в любовное противоречие со всепоглощающим Меркурием.
Фантения — это изменение характера простых тел, сущностей и процессов и поднимание их для более высоких состояний бытия. Чтобы развить в себе способность работать с «Фантенией», требуются не только простые усилия, но и мастерство Творца. В моем окружении (очевидно, что и не только в моем) такими способностями обладает только Женя.
У Жени есть рассуждения относительно неоплатонической фантазии, воображения и чистого восприятия. Если развивать тему угасания мужской огненной пневмы в субстрате черно-лунной женской магнезии применительно к нашей ситуации, то мы неизбежно столкнемся с необходимостью поиска Эликсира, способствующего восстановлению утерянных жизненных пропорций. Женя называл этот эликсир «Фантенией», без которого все разговоры о бессмертии души становятся бессмысленными. Собственно говоря, Женя в своем движении сам является Фантенией. В этом и заключается его загадка, его тотальный прорыв во все страты жизни, или, как говорили неоплатоники, «посредством пульсации сперматического Логоса».
Тотальный человек всегда актуален, он живет, тогда как мы только готовимся к жизни.
Одной из основных тем Жениных «пьянок» была тема Страха и Ужаса. Я никогда не слышал, чтобы Е. В. занимался астрономией. Но тогда откуда взялись у него абсолютно точные ассоциации относительно механизмов движения Фобоса и Деймоса — спутников Марса, а также усомневание в правильности построения нашего Космоса? Говоря по-простому, страх всегда многообразен и гораздо ближе находится к просто человеку, постоянно преследуя его своими фобиями, тогда как ужас задерживается со своим приходом. Возникает подозрение, что Женя по-своему представляет микро— и макрокосмическую динамику. По его представлению, чтобы стать хотя бы просто человеком, надо освободиться от страха, который составляет основу нашей жизни и который должен появляться только после того, как мы пережили ужас. Фобос находится гораздо ближе к своей планете и почти в два раза больше, чем Демос. А может быть, все наоборот.
Поделиться книгой: