Праведница

– Не золото! – закричал Твилли, сердито взмахнув правой рукой. – Никакого золота!

– Но будет же…

Никси стиснул зубы, а потом процедил:

– Никакого. Золота.

Работники Тильвит Тегге начали спорить, крича друг на друга на языке, который Пиппа не знала.

Она растерянно покосилась на Арджуна и – снова – увидела в его глазах усмешку, которая еще больше выбила ее из колеи. Его, похоже, совсем не беспокоили ссоры никси, отчего Пиппа задумалась, правда ли его ничего не волнует или он просто талантливо скрывает ото всех истинные чувства.

Ни та, ни другая мысль ее ни капли не утешили. Пиппа столько всего хотела сказать. Ей хотелось спросить, сможет ли мать Арджуна отменить их свадьбу. Спросить, как связаться с Селиной. Спросить, о чем он на самом деле думает…

Если бы только она могла узнать, что на самом деле на уме у Арджуна, то по крайней мере смогла бы определиться, как ей вести себя дальше. Как отыскать дорогу домой.

Внезапно Пиппе пришла в голову мысль, от которой все внутри похолодело. А что, если Арджун и не придумывал, как выкрутиться из всего этого? Лорд Вир сказал, что Арджун Десай никогда не считал свадьбу чем-то важным. И тот быстро нашелся, что ответить. Может, ему и правда вовсе неважно, что им придется пожениться.

Может, для него это очередная забава.

Однако для Пиппы свадьба была очень важна. Судьба всей семьи зависела от ее будущего союза. Для нее брак был клятвой перед богом. Как она может выйти замуж за Арджуна Десая в один день, а потом за Фобоса Девере на следующий? Да и кроме того, Пиппа знала, что Фобос был человеком, который не откажется от заботы о Лидии и Генри, когда те станут частью его семьи. Для него честь и семья значили очень много. А значили ли они хоть что-то для Арджуна?

Да и что на самом деле имело для него значение?

Очередная пролетевшая мимо фея разорвала остатки завязок на рукаве сорочки Пиппы.

– Она просила не трогать остатки своего наряда, – сказал Арджун. Его недовольный голос пронзил окружающую болтовню фей. – Слушайтесь ее.

Все изумленно умолкли. Затем Твигги поправила прозрачную ткань, покрывающую ее оранжевую грудь, откинула назад бледно-розовые кудряшки и сказала:

– Давай говорить начистоту, Твилли. Ты не хочешь использовать золото не из-за того, что это слишком, а из-за того, что Менехунес используют белый цвет с золотом для…

– Я же сказал тебе не упоминать при мне это имя, – процедил сквозь стиснутые зубы Твилли, и острые ножнички в его руках задрожали. – Эти проклятые жизнерадостные негодяи с острова не смогут стать причиной моего нового горя.

– Ну хорошо, – отмахнулась Твигги, шмыгнув носом. – Но если позволишь внести предложение, то, может, мы могли бы использовать немного розового в наряде геор-гиньской принцессы? Разве это не подчеркнет контраст, как подчеркнуло бы золото?

– Да, розовый! – раздались радостные возгласы среди других снующих вокруг никси. Вскоре их голоса смешались в одно радостное эхо, разносясь по огромной комнате. – Розовый будет выглядеть божественно на ее коже и этих маленьких укусах пери [68].

– Укусах пери? – не поняла Пиппа.

– Эти мелкие отметины у тебя на носу, – ответила никси с желтой, как масло, кожей.

– Веснушки?

Все вокруг захихикали.

– Вес-нюшки? – переспросила Твигги. – Ты говоришь такие глупости, смертная. – Она покосилась на Арджуна, затем снова посмотрела на Пиппу. – Мне интересно, будут ли и у ваших отпрысков укусы пери.

«У отпрысков?»

Пиппа побледнела. Она была готова, что Арджун снова скажет какую-нибудь колкость, но вместо этого он рассмеялся.

– Любые наши отпрыски будут красивыми, в этом можете не сомневаться, – сказал Арджун. – С ее глазами и моими волосами, а еще с ее острым умом и моим юмором. Никто с ними не сравнится.

– Если дети получатся красивыми, лорд Вир разозлится, – заметил другой никси с нескрываемой радостью.

– Пока это самая веская причина из всех, что я слышал, чтобы завести детей, – ответил Арджун. – Потому что, если это не расстроит лорда Вира, зачем вообще заморачиваться?

Пиппа едва удержалась, чтобы не нахмуриться. Ее беспокоило то, что она не могла отличить, когда Арджун шутит, а когда говорит всерьез. Если он считает детей ничем иным, как проблемой, то Пиппе еще важнее вернуться в Новый Орлеан как можно скорее, чтобы выйти замуж за Фобоса. Будущее Лидии и Генри сейчас зависит всецело от нее.

Вокруг сновали и болтали феи, беседуя на разных языках. Еще два работника Тильвит Тегге притащили мотки снежно-белой ткани, которая на ощупь была мягкой, словно облако перьев.

Твилли снова захлопал в ладоши.

– Так-так-так! Хватит сплетничать. За работу все, живо! – Он развернул переливающуюся ткань, которую отбросил в сторону всего секунду назад. – И все же я найду применение этой красоте. Как-нибудь. – Его улыбка вышла лукавой. – Позовите мастера по серебру! Нам нужна корона. – Он подлетел поближе к Пиппе. – А теперь, георгинчик, скажи-ка мне. Ты любишь алмазы?

Пиппа уставилась в сводчатый потолок покоев, которые была вынуждена делить с Арджуном Десаем. Два огонька притаились в противоположном углу, мерцая слабым и теплым светом. Арджун пояснил, что они впадают в такое состояние во время сна. Он устроился в кресле у каменного камина. К счастью.

К великому разочарованию, однако, у Арджуна с Пиппой пока не было возможности поговорить наедине. Два гнусных огонька не желали покидать покои, хотя Арджун и пытался их осторожно вывести прочь.

Пиппа не хотела даже думать о том, что произойдет, если один из этих огоньков доложит об их тайных беседах лорду Виру или кому-нибудь еще из бесчисленных фейри-придворных.

Со стороны кресла слышались мягкие вдохи и тихое посапывание.

Боже милостивый, и как Арджун Десай умудрился уснуть с легкостью новорожденного младенца? Даже пока он дремал, Пиппе казалось, что он усмехается. Она же не могла успокоиться, лежа среди теней, и мысли бушевали, как вскипевший чайник. Она повернулась набок и посмотрела на силуэт Арджуна, виднеющийся сквозь освещенную светом камина тьму.

Кресло было слишком маленьким. Арджуну явно не хватало места – он согнул ноги под странным углом и повернул набок шею. Было очевидно, что ему неудобно. Однако Пиппа не хотела приглашать его делить с ней кровать, пусть на той и хватало места им двоим. Есть что-то глубоко интимное в том, чтобы спать рядом с другим человеком. Что-то, что подразумевает под собой доверие, а Пиппа пока не доверяла Арджуну. Да, это правда, он потрудился, чтобы обезопасить ее, и она была за это благодарна. Однако она по-прежнему не знала, что у него на сердце. А чтобы довериться кому-то, Пиппе было необходимо знать, что этот человек чувствует.

Даже до того, как Селина доверилась Пиппе и рассказала ей об ужасных обстоятельствах, вынудивших ее сбежать из Парижа под покровом ночи, Пиппа видела добрую душу Селины. Знала, что у нее на сердце. За историей убийства и разбитого сердца Пиппа видела могучую любовь. В этом была вся Селина. Сильная и смелая. Непреклонная и неустрашимая.

И Селина ни капли ни в чем не сомневалась.

Пиппа тихонько вздохнула. Ее лучшая подруга сбежала вместе с вампиром-возлюбленным в мир фейри, снова поступив смело и бесстрашно. А Пиппа лежала и таращилась в потолок, охала и ахала, колеблясь на каждом шагу и при каждом решении. Уже в десятый раз за час она задумалась, не разбудить ли Арджуна, чтобы поговорить с ним. Она снова покосилась на двух мерцающих шпионов в противоположном углу под потолком. Затем прислушалась к дыханию Арджуна. Оно было медленным и ровным. Когда Пиппа села в кровати, чтобы посмотреть, действительно ли он спит, ничего не шевелилось во мраке.

Она не могла позволить себе сомневаться. Не могла позволить себе лежать тут в темноте наедине со своими мыслями, бесконечно раздумывая, какой выбор правильный. Арджун пообещал, что они смогут поговорить начистоту сегодня ночью, а еще что придумает, как им покинуть Сильван Уайль.

Ни одно из этих обещаний, однако, пока не было выполнено, и Пиппа не желала ждать, пока какой-то там мужчина вспомнит о клятвах.

Она тихонько откинула в сторону покрывало и нервно выдохнула. Несколько секунд повертела ручку одинокого подсвечника, стоявшего на низеньком столике, напоминающем переросший гриб с твердой отполированной шляпкой, словно сделанной из слоновой кости, и ножкой из глянцевого дерева махагони. Он не должен был выглядеть красиво, однако, как и многие другие вещи в этом странном мире, чем-то да привлекал внимание Пиппы.

Она сделала еще один глубокий вдох и оставила свечу на прикроватном столике в виде гриба. Свет может привлечь ненужное внимание. Ноги подрагивали от страха. Пиппа натянула ботинки и тихонько подкралась к рюкзаку Арджуна, который стоял рядом с креслом. Оттуда она достала тяжелую мантию, которую заметила там до этого, и натянула ее на свои плечи. Арджун заерзал, подвинув оголенную руку к лицу, отчего аромат чистой одежды и корицы ударил Пиппе в нос. Она прикусила губу. Замерла, дожидаясь, пока не убедилась, что он не проснулся. Сердце бешено стучало в висках. Затем Пиппа направилась в сторону двойных дверей, за которыми скрывались окутанные тьмой коридоры.

Выйдя из покоев и сделав несколько шагов от двери, Пиппа снова засомневалась, жалея, что рядом с ней сейчас нет Селины. Или хотя бы Элуиз. Обе они подтолкнули бы ее к действиям, не позволив тратить время на сомнения. Однако их не было, поэтому Пиппа не могла не слышать шепот своих как всегда обеспокоенных мыслей. Арджун сказал, что в одиночку ей небезопасно бродить здесь. Он заставил ее пообещать, что она никуда не пойдет без него.

Пиппа фыркнула. Ага, а еще он обещал, что они поговорят наедине. Он обещал, что поделится с ней планом, способным помочь им двоим избежать свадьбы бок о бок с лордом Виром и грандом Сюджи.

Если не собирается сдерживать свои обещания, то и Пиппа не станет сдерживать свое.

Она прошла дальше и увидела за углом коридора крошечный огонек, который испускал бледно-голубоватый свет. Арджун сказал, что они любят помогать и отвечают на вопросы. Может, это глупо, однако Пиппа подумала, что этот маленький может быть молодым. Может, тогда он более впечатлительный? Может, Пиппе удастся убедить его ответить на парочку ее вопросов? Осторожно шагая вперед, она подошла к дремлющему огоньку.

– Здравствуй, – прошептала она.

Огонек вздрогнул, вспыхнув ярче. Потом замерцал, пробуждаясь ото сна.

– Я не хотела тебя беспокоить, – продолжила Пиппа так тихо, что едва слышала собственный голос, – но мне нужно спросить, не знаешь ли ты, где находится портал у озера неподалеку от семейного дома Арджуна?

Огонек замерцал, точно задумавшись, а затем вспыхнул ярко-ярко и взмыл выше, быстро перемещаясь. Радуясь.

– Знаешь? – уточнила Пиппа с улыбкой. – Я буду очень благодарна, если ты поможешь мне туда добраться. – Она прикусила губу. – От всех этих радостей предстоящей свадебной церемонии я не могу уснуть, поэтому подумала, что неплохо было бы прогуляться. И я бы хотела увидеть портал, чтобы просто на будущее знать, где он находится.

Огонек, кажется, сомневался, однако потом из его сердцевины послышалось несколько тихих, но звонких звуков, напоминающих звучание колокольчиков. Нежных и красивых. Будто бы огонек разговаривал с Пиппой.

Когда она ничего не ответила, огонек, кажется, растерялся, отпорхнув назад.

– О, прости, – сказала она. – Я не понимаю, что ты говоришь.

Огонек опустился, точно расстроившись.

Пиппа начала быстро размышлять. В землях Сильван Уайль обещания значили много, верно?

– Я понимаю твои сомнения, – начала она, – но ты можешь мне доверять. Если я пообещаю, что ничего не сделаю, только взгляну, ты отведешь меня к порталу?

Отчасти она чувствовала вину за обман огонька. Однако еще Пиппа знала, что эта часть не станет ее спасать, если придется бежать прочь. Если бы она прислушивалась к этой части, то до сих пор бы таращилась в потолок, сомневаясь до самого рассвета.

Поджав губы, она сказала:

– Я буду безмерно благодарна за твою помощь. – Она одарила огонек самой очаровательной улыбкой. И неважно, что губы у нее все-таки чуточку дрогнули. – Я буду у тебя в долгу.

Огонек порхнул набок на мгновение, явно раздумывая. А потом внезапно решился, вспыхнув еще ярче. Зазвенел, как церковные колокольчики воскресным утром, и поплыл по воздуху вдоль коридора, а потом остановился, чтобы Пиппа успела следом за ним. Они миновали длинный коридор, а затем еще один, потолок которого был выткан из веток деревьев, густо переплетенных между собой. Следующий коридор начал сужаться настолько, что Пиппа почти могла дотянуться до стен и потолка из любой его точки. Она замерла, когда огонек подвел ее к последнему узкому тоннелю, который, кажется, заходил в тупик.

– Ты уверен, что нужно идти сюда? – прошептала она, забеспокоившись, и мурашки побежали по ее коже.

Огонек нырнул вверх и вниз, точно кивая, и снова зазвенел.

Пиппа покрепче укуталась в одолженную мантию, мысленно уверяя себя не сдаваться. Она ведь не может ждать, пока Арджун Десай соберется помочь ей вернуться домой.

В конце последнего узкого коридора оказалась глухая дверь, выполненная, судя по виду, из дубового дерева. Ее петли и ручка были отлиты из чистейшего серебра. А вокруг дверной рамы виднелись камешки с выгравированными на них светящимися символами, напомнившими Пиппе чары, которые пробудила Элуиз Генри у входа в квартиру Арджуна Десая во Французских кварталах.

Огонек ждал у серебряной дверной ручки, тихо позвякивая изнутри, будто сгорая от любопытства.

– Секундочку, – шепнула Пиппа.

В последний раз подобная дверь попыталась сжечь ее изнутри. И хотя Пиппа пробыла здесь недолго, этот мир волшебных существ уже несколько раз доказал ей, что он полон вражды и опасностей и что его красота есть не что иное, как обман, скрывающий за собой нечто куда более жуткое. Всего за один вечер Пиппе угрожали всеми способами, какие только можно вообразить, порезали ей горло драгоценным когтем и разорвали прямо на ней одежду, словно она была умалишенной, потерянной душой в санатории.

А что, если этот маленький огонек тоже хочет ее обидеть или увести в неправильном направлении?

Пиппа уставилась на сияющий шарик. Что-то в нем казалось ей… жизнерадостным.

Она уже спрашивала Арджуна, могут ли огоньки обжечь или сожрать ее. Если бы они и правда были опасными, разве он бы ей не сказал?

Пиппа потянулась к дверной ручке, и огонек издал воодушевленный звон.

Нет, она не станет ждать, пока Арджун Десай ее спасет. Она сама будет отвечать за свою судьбу. Точно как в день, когда она ступила на земли Америки, она и теперь будет сама определять свое будущее.

Огонек беззвучно порхнул в темноту за дверью коридора.

Пиппа последовала за ним, вздрогнув, когда знакомое обжигающее чувство пронзило ее до самого сердца. На этот раз она знала, чего ожидать, однако все равно у нее на мгновение перехватило дыхание. Кончики пальцев защипало. Пиппа размяла руки, сжав и разжав ладони. Ощущение на этот раз показалось ей… острее, чем в прошлый раз. Не то чтобы сильнее. Просто ощутимее.

Пиппа остановилась, чтобы обернуться, ожидая увидеть огромную, точно пасть, дверь в земле, покрытую плющом и ветками. Изумленный вздох сорвался с ее губ.

Там ничего не было. Пиппа увидела только обычную рощу с огромными дубовыми деревьями, стоящими вкруг, а в центре каменный дольмен, прямо как знаменитый Стоунхендж в графстве Уилтшир.

– А где Беседка плюща? – спросила она.

Огонек, кажется, вздохнул, а затем нетерпеливо замерцал.

Когда Пиппа впервые оказалась в лесу, она потеряла сознание. Она пришла в себя только тогда, когда ее похитители с луками и стрелами притащили ее в Беседку плюща.

– Должно быть, она заколдована, чтобы никто не знал, где она находится, – пробормотала себе под нос Пиппа. Колдовство этих мест не переставало ее поражать, все снова и снова напоминая о том, что ничто здесь не является тем, чем кажется.

Не переставая тревожиться, Пиппа поспешила следом за огоньком в туманную темноту.

Лес обшарен до конца

«СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ», УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

Уже много лет Арджун Десай не спал так беспокойно.

Ему не хотелось называть это ночными кошмарами. Он научился этому у отца, который всегда говорил, что даже самый темный сон имеет скрытый смысл. Когда мышцы напрягаются – они готовятся защищаться.

Однако если этот сон и впрямь являлся предупреждением, то оно тревожило.

Как только Арджун уснул, его сны закружились разными оттенками вокруг миленького личика Филиппы Монтроуз. И сколько бы он ни пытался игнорировать эти сны, один из оттенков привлек его внимание: тот, который, кажется, поглотил и гнев, и страх, и беспокойство, и печаль. Бледно-розовый цвет. Цвет облаков на полуденном небе позднего лета.

Цвет желания. Арджун видел его сквозь монокль. И это застало его врасплох.

Филиппа Монтроуз желала его. В этот самый момент линза монокля словно обратилась в зеркало, потому что сам он не мог припомнить, когда в последний раз его привлекала смертная. Сказать по правде, он избегал романтических отношений с людьми, потому что мысль о том, чтобы влюбиться в кого-то столь хрупкого – и столь близкого к смерти даже в самом расцвете лет, – заставляла его чувствовать себя неуютно. Арджун уже потерял отца, когда у того отняли воспоминания, и утрата эта в таком юном возрасте была почти невыносимой. Поэтому мысль о том, чтобы любить другого человека, а потом его просто потерять через несколько десятилетий, казалась глупой.

Как во многих других случаях, выгода не стоила затрат.

И все-таки чем больше времени Арджун проводил в компании Пиппы, тем больше и чаще ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы вынудить ее нахмуриться или слегка улыбнуться, – и тем глубже и насыщеннее становился оттенок желания вокруг них. Пока этот оттенок не превратился в туман, скрывающий все остальное из вида.

– Просыпайся, дурак.

Тоненький голосок, отдавшийся эхом в ушах Арджуна, заставил его резко сесть и оглядеться по сторонам. Его пальцы коснулись пары трепещущих крылышек.

Крошечные, но острые, как бритва, в большой палец Арджуна вонзились зубы.