Помоги проекту - поделись книгой:
Дуэли
Кишиневское общество слагалось из трех частей. Первая – это был мир чиновный. Пушкин о своей карьере заботился и мало, и, хотя Инзов ему благоволил, с другими чиновниками у него частенько случались конфликты. Причем острого на язык поэта не останавливали ни их возраст, ни чины.
Как-то за обедом один довольно высокопоставленный чиновник заглушал своим говором всех, хотя сам нес околесицу, доказывая необходимость употребления вина как лучшего средства от всех болезней вплоть до чумы. При этом чиновник поглядывал на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? Пушкин, едва удерживая смех, позволил себе в его словах усомниться. Это разозлило изрядно уже подвыпившего чиновника.
– Не след бы Вам спорить со мною!
– Да почему же? – невинно спросил Пушкин.
– Да потому же, что между нами есть разница! Вы еще молокосос!
– А, понимаю, – рассмеялся Пушкин, – точно есть разница: я молокосос, а вы виносос.
При этом все расхохотались, противник ошалел.[55]
Вторую часть кишиневского общества составляли представители молдавской знати: одни находились на службе, другие были зажиточными помещиками. У многих были дочки на выданье, и поэтому холостой Пушкин был желанным гостем в их домах. Но Александр Сергеевич все же предпочитал им третью часть городского общества – людей военных. Пушкин мечтал о военной карьере, но мечту свою осуществить не сумел. Теперь, будучи штатским, он восхищался отвагой и доблестью боевых офицеров и отчаянно желал им доказать, что он столь же храбр, как и они.
Особую славу поэту, помимо написанных в Молдавии произведений, принесли многочисленные дуэли, случавшиеся у него чуть ли не каждый день. Из-за этих дуэлей Пушкин всюду носил тяжелую железную палку для того, чтоб рука была тверже и не дрогнула, если придется стреляться на дуэли.
Поводы для дуэлей случались самые несерьезные. Так, однажды Пушкин играл в бильярд с гусарами, своими хорошими приятелями, которые порешили пить круговую. По этому обычаю вино или водку наливали в большую чашу, которую пускали по кругу, не ставя на стол. Каждый делал глоток, никак не закусывая. Конечно, чтобы не опьянеть, требовалась изрядная крепость организма, Пушкин же к этому был непривычен.
Первая ваза кое-как сошла с рук, но вторая сильно подействовала, особенно на Пушкина. Он развеселился, начал подходить к бортам бильярда и мешать игре. Гусары обозвали его школьником, заключив, что школьников проучивают. Пушкин не остался в долгу, и кончилось тем, что он вызвал обоих. Тем вечер и закончился.
К утру, протрезвев, поэт стал проклинать свою «арабскую кровь» и раскаиваться в своей горячности, но не знал, как закончить дело миром. К счастью, офицеры уже тоже к тому времени протрезвели, и сторонам удалось поладить без дуэли.
Но бывало дело доходило и до выстрелов! Так, однажды Пушкину случилось играть с одним из братьев Зубовых – офицером генерального штаба. Проиграв ему, Пушкин очень равнодушно и со смехом стал говорить другим участникам игры, что ведь нельзя же платить такого рода проигрыши. Это звучало как намек на шулерство Зубова. Слова эти разнеслись, вышло объяснение, и Зубов вызвал Пушкина драться. Противники отправились в загородный виноградник. Последовавшая за этим сцена была описана Пушкины в повести «Выстрел»: как и его герой, поэт на поединок с Зубовым явился с черешнями и закусывал ими, пока тот стрелял. Зубов стрелял первый и не попал.
– Довольны вы? – спросил его Пушкин, которому пришел черед стрелять.
Вместо того, чтобы требовать выстрела, Зубов бросился с объятиями.
– Это лишнее, – заметил ему Пушкин и, не стреляя, удалился.
Глупым был повод и для дуэли Пушкина с подполковником Семеном Никитичем Старовым: на одном из балов кто-то из младших офицеров заказал кадриль, Пушкин же переплатил музыкантам и заказал мазурку. Этого было достаточно, чтобы начальник обиженного офицера, подполковник Старов, бросил Пушкину вызов.
То была одна из немногих дуэлей, в которой Пушкин стрелял, причем первым. Погода в тот день была ужасная; метель до того была сильна, что в нескольких шагах нельзя было видеть предмета. Стреляли дважды: с шестнадцати шагов и с двенадцати, но оба раза дуэлянты промахнулись. Может быть, из-за метели и ветра, а может быть, нарочно. Уже спустя несколько часов подполковник Старов признал все произошедшее страшной глупостью. Ну, и после друзьям – Липранди и Алексееву – удалось помирить стороны.
Пушкина нелегко было испугать; он был храбр от природы и старался воспитывать в себе это чувство. Порой Инзов был вынужден сажать поэта под арест, чтобы не дать ему погибнуть на глупой, беспричинной дуэли. Пушкин восхищался старым генералом:
– Что за добрая, благородная душа у Ивана Никитича! Каждый день я что-нибудь напрокажу; Иван Никитич отечески пожурит меня, отечески накажет и через день все забудет. Скотина я, а не человек!
Правда, «отблагодарил» он генерала своеобразно: научил ругаться его любимую ручную говорящую птицу – одни говорят, что это была сорока, другие – что серый попугай. Свои новые познания птица продемонстрировала очень некстати: как раз, когда в гостях у Инзова был один из местных священнослужителей. Клетку с бедной птичкой пришлось убрать из гостиной.
Но все же добрый генерал Инзов не сообщал в Санкт-Петербург правду о поведении ссыльного Александра Пушкина, а совсем наоборот – все время писал о его примерном поведении и даже выхлопотал ему прибавку к жалованью.
Карты
Несмотря на заботу Инзова Пушкин Кишинев не полюбил. «Проклятый город Кишинев!/ Тебя бранить язык устанет», – сокрушался он. Наверное, это происходило потому, что характер поэта все время требовал новых впечатлений, а в Кишиневе развлечений было мало. По выражению поэта, здесь нельзя было найти «ни милых дам, ни сводни, ни книгопродавца». Здесь не было театра, а балы были очень редки, и далеко им было до петербургского размаха.
В Кишиневе, со скуки, Пушкин всерьез пристрастился к карточным играм, ставшим его проклятием на долгие годы. В годы своего расцвета Пушкин был едва ли не самым высокооплачиваемым поэтом России: ему платили по 25 рублей ассигнациями за строчку. Но денег у него никогда не было! А все потому, что все гонорары Пушкин легко спускал за карточным столом.
Самой популярной игрой в то время был фараон, банк или штосс. Эти три разновидности игры отличались лишь деталями.
Состояла игра в следующем. Один из двух игроков тасовал колоду карт, то есть банк; он назывался банкометом. Другой игрок (понтер) делал ставку, выбирал карту и делал на нее ставку, которая называлась «куш» (отсюда и пошло выражение – «сорвать куш»). Банкомет начинал прометывать колоду направо и налево. «Уж перед ним воображенье свой пестрый мечет фараон…» – так описал Пушкин процесс игры. Карты летели очень быстро, буквально гипнотизируя игроков, а отрывать взгляда было нельзя: надо было очень внимательно следить, куда какая карта ляжет. Если загаданная карта ложилась налево от банкомета, то выигрывал понтер, если направо – то банкомет. «Тут не надобно мастерства, а счастие», – говаривали в то время, то есть простая удача, фарт. Именно в эту игру проиграл свое счастье и рассудок Германн из пушкинской «Пиковой дамы».
Кишиневские музы
Любивший веселье и отчаянно скучавший Пушкин охотно принимал приглашения на все праздники и вечера, и все его звали. После каждого вечера Пушкин делался поклонником новых богинь своего сердца. «Пушкин любил всех хорошеньких, всех свободных болтуний»[56], – вспоминал его приятель. Нередко друзьям его случалось слышать: «Что за прелесть! Жить без нее не могу!», а назавтра подобную прелесть сменяла другая. Нам известны несколько имен кишиневских красавиц, потревоживших душу поэта.
В первую очередь, это Людмила Инглези, красавица – цыганка по крови, в первом браке – жена богатого румына Бодиско, во втором – кишиневского богача Инглези. Пушкин с первого же разу влюбился в Людмилу, и они стали любовниками. Муж Людмилы, однажды выследив парочку, запер жену на замок. Людмила из-под ареста сбежала, но, добравшись до квартиры Пушкина, застала того с другой. Она закатила бурную, страстную и шумную сцену!
Супруг ее вызвал поэта на дуэль.
Узнав об инциденте, генерал Инзов в очередной раз посадил Пушкина на гауптвахту на десять суток, а Инглези вручил билет, в котором значилось, что ему разрешается выезд за границу вместе с женою на один год. Инглези понял намек и на следующий же день выехал с Людмилой из Кишинева.
Привлекла внимание поэта и семнадцатилетняя Калипсо Полихрони – гречанка, приехавшая в Кишинев из Турции после начала константинопольских погромов. И ее имя, и ее внешность – все было необычным. Она была чрезвычайно маленького роста и очень худая, с едва заметной грудью. Лицо ее находили слишком длинным и слишком ярко нарумяненным. Это лицо как бы сверху донизу разделял огромный нос, который многих смущал. Зато волосы у девушки, по общему мнению, были роскошные – длинные, густые и пышные. Хороши были и огромные огненные глаза, которые она густо подводила сурьмой. Поэту Калипсо очень нравилась.
Калипсо хорошо знала турецкий, греческий, арабский, итальянский, французский и румынский языки. Ходили слухи, что совсем юной она была любовницей Байрона, и это тоже привлекало Пушкина. Они часто и много гуляли наедине или проводили время в небольшом глинобитном двухкомнатном домике, где она поселилась.
Гречанка обладала нежным и очень приятным голосом, она чудесно пела, аккомпанируя себе на гитаре. Одну из ее песен, в которой говорилось об убийстве неверной возлюбленной, Пушкин переложил на русский язык под названием «Черная шаль»:
Еще при жизни Пушкина это стихотворение легло в основу балетного либретто.
Влюблен поэт был и в хорошенькую Пульхерию Егоровну Варфоломей – дочь генерального откупщика в Бессарабской области. Отец Пульхерии устраивал вечеринки с великолепным угощением и цыганами, балы с приглашением офицеров и кишиневской молодежи. Пушкин любил бывать на этих вечерах.
Поэт упомянул девушку в нескольких стихотворениях: «Если с нежной красотой…», «Записка Горчакову», «Дева» и других. К сожалению, влюбленность не продержалась долго, так как прелестная девушка вовсе не была умна. Шутили, что весь ее словарный запас состоял из двух фраз: «Что вы говорите?» и «Ах, какой вы!», которые она повторяла лишь в разной последовательности.
В доме Варфоломея для гостей частенько играла капелла цыганских музыкантов, исполнявших песни на молдавском языке. Пушкин любил их слушать и порой просил перевести тексты песен. Одна из песен, «Режь меня, жги меня», была им оформлена литературно и позднее вставлена в поэму «Цыгане», написанную уже в Михайловском.
Увлечение Пушкина цыганскими и молдавскими мелодиями породило легенду, что был он на самом деле влюблен в девушку Земфиру, дочь цыганского були-баши, то есть старосты. Даже описывали, какой была эта Земфира: высокого роста, с большими черными глазами и вьющимися длинными косами. Рассказывали, что одевалась Земфира по-мужски, носила цветные шаровары, баранью шапку, вышитую молдавскую рубаху и курила трубку. Богатое ожерелье из старых серебряных и золотых монет, окружавшее шею этой дикой красавицы, было составлено из подарков ее многочисленных поклонников. Пушкин якобы был поражен красотою цыганки, хотя сам он не знал ни слова по-цыгански, а девушка не говорила по-русски. Добавляли, уже пересказывая сюжет самой поэмы, что Пушкин отчаянно ревновал дикую красавицу, и однажды она сбежала от него с другим.[57]
Дом генерала Орлова
Поселились в Кишиневе и молодые супруги Орловы – друзья Пушкина.
Участник Отечественной войны, принимавший капитуляцию Парижа, Орлов был одним из активных деятелей тайных декабристских обществ и разрабатывал широкую программу либеральных реформ. Его дом стал местом собраний Кишиневской управы Южного тайного общества. Это не прошло незамеченным, и за Орловым был учрежден секретный надзор.
Орлова природа одарила веселым нравом, и в его кишиневском доме собиралась самая интересная публика. Поэт часто бывал у него в гостях. У Орловых скучать ему не приходилось: в их доме вечно кипели шумные споры – философские, политические, литературные. Там Пушкин познакомился с князем Александром Константиновичем Ипсиланти, который вскоре возглавил восстание греков против турецкого владычества. У Орловых встречался он со многими из тех, кто несколькими годами позже вышел на Сенатскую площадь, и именно через дружбу с Орловым поэт оказался впутанным в серьезный антиправительственный заговор, который чудом сошел ему с рук.
Заговор в армии
У Орловых познакомился Пушкин с поэтом Владимиром Федосеевичем Раевским[58], боевым офицером, а затем одним из самых активных деятелей бессарабской группы декабристов Южного общества. Раевского часто называют «первым декабристом»: он был арестован в феврале 1822 года в связи с расследованием беспорядков в дивизии Орлова.
В 1822 году в дивизии произошли волнения, вызванные неправомерным применением телесных наказаний одним из капитанов. Орлов признал претензии солдат правильными, но начальство его не одобрило и инициировало серьезное расследование, которое признало зачинщиком волнений Владимира Раевского. Конечно, дело было не в частном инциденте: до правительства доходили агентурные донесения о деятельности тайных обществ.
В Кишиневе Пушкин близко познакомился с Иваном Петровичем Липранди – очень неординарным человеком: участником русско-шведской войны и войны 1812 года, неоднократно награжденным за храбрость. Карьера Липранди после войны складывалась и вовсе необычно: он стал начальником русской военной агентуры в Париже, сотрудничал со знаменитым Видоком. А вот потом за дуэль Липранди попал в опалу, поэтому и оказался в Кишиневе обычным армейским подполковником. В момент армейских волнений 1822 года Липранди, бывший близким другом генерала Орлова, обещал солдатам: «Я ваш защитник. Молите Бога за Орлова и за меня. Мы вас в обиду не дадим…“». Именно Липранди стал прототипом Сильвио в пушкинском «Выстреле».
У Липранди собиралась вся военная молодежь, в кругу которой вращался Пушкин. Известно, что впоследствии Липранди был агентом и российской тайной полиции, причем агентом весьма деятельным. Но был ли он агентом в 1822-м году? До сих пор исследователи не ответили однозначно на вопрос: шпионил ли Липранди за Пушкиным и членами тайного Южного общества или же, наоборот, обиженный на правительство, не оценившее его заслуги во Франции, помогал им. Скорее всего, на Пушкина он не доносил, иначе поэту было бы несдобровать. Пушкин ему доверял всецело. В письме к Вяземскому в начале 1822 года Пушкин пишет о Липранди: «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) нелюбим нашим правительством и в свою очередь не любит его»[59].
Известно, что именно Пушкин предупредил Владимира Раевского о неминуемом аресте. Того обвиняли в подстрекательстве нижних чинов к мятежу. Возникает вопрос: откуда эти сведения получил сам Пушкин? Служа в канцелярии Инзова, он мог узнать это там. А мог и сам по легкомыслию сболтнуть что-то неосторожное, а потом пожалеть о сказанном – и пойти к другу каяться.
Получив предупреждение, Раевский вместе с Пушкиным первым делом отправился к Липранди и советовался с ним. После разговора Липранди спешно покинул Кишинев, а Раевский на следующий день был арестован. Он успел уничтожить все бумаги, свидетельствующие об антиправительственной деятельности, но все же провел в Тираспольской крепости четыре года, а затем, уже после восстания 1825 года, был отправлен в ссылку в Иркутскую губернию, хотя, по сути, никаких доказательств его причастности к восстанию не нашлось.
После приговора Раевскому и отставки Орлова Липранди тоже вышел в отставку, но потом был восстановлен на службе и стал чиновником особых поручений при новороссийском генерал-губернаторе. В декабре 1825-го Липранди арестовали по обвинению в причастности к декабристскому заговору, но спустя месяц с небольшим освободили, полностью оправдав. К середине века он успел кардинально изменить свои взгляды и называл революционные заговоры «злом великой важности».
По итогам расследования 1822 года генерал Орлов был освобожден от командования, что и стало фактическим концом его карьеры. Хотя он не принимал участия в подготовке вооруженного восстания, зимой 1825 года он был все же арестован и посажен в Петропавловскую крепость, где провел полгода. После он был окончательно отставлен от службы и отправлен в ссылку в свое имение. Екатерина Николаевна последовала за ним. Там они жили небогато и не очень весело, но дружно.
Стихотворение «Узник»
В Кишиневе Пушкиным было написано стихотворение «Узник», известное также по первым строчкам «Сижу за решеткой в темнице сырой/вскормленный в неволе орел молодой…». Скорее всего, задуматься о горькой судьбе узников поэта заставило расследование во вверенной Орлову дивизии, арест Раевского и пронесшаяся над его собственной головой опасность. Однако поэт, который с интересом знакомился с самыми разными людьми, общался и с настоящими уголовниками – каторжниками.
С разрешения начальства он посещал тюрьму, беседовал с арестантами, слушая рассказы об их удальстве. Все они охотно друг перед другом хвастались. Главный меж каторжниками, опаснейший вор и убийца, уважаемый сокамерниками, до того полюбил поэта, что однажды вечером разоткровенничался:
– Ну, Пушкин, прощай… уж завтра не найдешь меня здесь.
– На Владимирку? – посочувствовал поэт, решив, что завтра его собеседника поведут по этапу в Сибирь.
– На все четыре! – разуверил его каторжник.
– Как так? – изумился Пушкин.
– А так: клетка надломлена, настанет ночь, а мы – ночные птицы и вольные! Прощай, брат, сочинитель.
Конечно, после такой дружеской откровенности Пушкин и думать не мог о том, чтобы донести о готовящемся побеге. Он пошел домой, поработал и лег спать, а ночью проснулся от звука барабана. Пушкин тут же поднялся, оделся и бегом кинулся в крепость, застав всеобщий переполох и страшную сцену: барабанщик, мальчик лет шестнадцати или семнадцати, бил азартно тревогу, в то время как у него по лицу струилась кровь и глаз, вырванный из своей орбиты, висел на щеке! Оказалось, что юноша ночью зачем-то вышел на воздух и, увидя, что какие-то тени мелькают по стене, схватил барабан и забил тревогу… в эту-то минуту один из беглецов, пробегая мимо, ударил его ножом в глаз!
Некоторых беглецов удалось поймать. Пушкин долго не мог забыть ни своего сбежавшего приятеля-каторжника, ни того героя-барабанщика.
Одесса
После опалы Орлова Пушкину в Кишиневе стало совсем скучно, и несмотря на доброту Инзова он от всей души обрадовался переводу в Одессу под начало генерал-губернатора Михаила Семеновича Воронцова. Случилось это в июле 1823 года. Перевод свидетельствовал о том, что в причастности к каким-либо заговорам Пушкина не подозревают. Он мог даже считаться смягчением наказания: Одесса была крупным и намного более развитым городом, нежели Кишинев. Мудрый Инзов не хотел отпускать Пушкина, беспокоился о нем – и не безосновательно: старый генерал предвидел, что неугомонный характер молодого человека причинит ему много бед. Поэт, однако, уломал Инзова, сославшись на то, что здоровье его требует морских ванн: несмотря на молодой возраст, Пушкин страдал аневризмом или, выражаясь современным языком, варикозным расширением вен.
Прошло всего лишь восемь лет с тех пор, как Одессу навсегда покинул знаменитый «дюк», то есть герцог Ришелье – градоначальник и генерал-губернатор Новороссийского края. Когда Ришелье прибыл в Одессу, города практически еще не существовало. Герцог активно включился в руководство городским строительством. В годы его управления в Одессе было заложено множество улиц, разбиты сады, по проектам известного архитектора Тома де Томона, представителя классицизма, возведены новые здания: соборы, церкви, часовни, синагога, больницы, театр и казармы. Был обустроен рынок и создан водоем для пресной воды, открыты новые учебные заведения. В память о мудром градоначальнике одна из главных улиц города до сих пор носит название Ришельевская.
При преемнике Ришелье, графе Ланжероне, в Одессе было учреждено порто-франко, то есть порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров. Одесса стала перевалочным пунктом для самых разнообразных иностранных товаров, распространявшихся отсюда по всей России и за рубеж.
В 1823 году, когда граф Михаил Семенович Воронцов был назначен генерал-губернатором Новороссийского края и полномочным наместником Бессарабии, то свою резиденцию граф разместил именно в Одессе. То был период, когда Одесса переживала величайший расцвет.
Первые месяцы жизни Пушкина в Одессе были беспечны. Колоритный южный город у моря, населенный представителями различных национальностей, разговаривающих на разных языках, мягкий климат и чудесные морские пейзажи, прекрасная архитектура, театр, казино, общение с интересными людьми и, наконец, приятное светское общество, рестораны, ласковый прием Воронцовым – все это не оставило равнодушным молодого поэта.
Пушкин поначалу поселился в гостинице Hotel du Nord на Итальянской улице, а позднее переехал в дом барона Рено на углу улиц Дерибасовской и Ришельевской. Здесь он занимал комнаты в одном из верхних этажей с угловым балконом, с которого было прекрасно видно море. Пушкин любил сиживать на балконе в молдавском архалуке (кафтане) и феске. На улице же он показывался в черном сюртуке и в фуражке или черной шляпе и всегда с тяжелой железной тростью. Волосы из-за жары у него были подстрижены под гребешок или даже обриты.
Пушкин опять предался светской жизни, но более одушевленной, более поэтической, чем та, которую вел в Петербурге. В Одессе, так же как в Кишиневе, Пушкин по утрам читал, писал, стрелял в цель, гулял по улицам. Обедал он то у Дмитраки в греческой ресторации, то на Итальянской улице в Hôtel du Nord. Довольно часто бывал Пушкин и в гостях у графа Воронцова. И опять Пушкин принялся много пить, «как Лот содомский», по собственному его выражению. Возможно, временами Пушкин и тосковал по уютному Кишиневу, где его искренне любили, но театр и новые знакомства помогали справиться с этой печалью.
В Одессе ему предстояло прожить чуть более года – тринадцать месяцев. Эти месяцы вместили многое: первый крупный литературный успех, пылкую любовь, предательство друга и крах всех надежд.
В Одессе Пушкиным были написаны две с половиной главы «Евгения Онегина», поэма «Цыганы», отредактирован и подготовлен к публикации «Бахчисарайский фонтан», созданы стихотворения: «Свободы сеятель пустынный», «Невинный страж дремал на царственном пороге», «Зачем ты послан был, и кто тебя послал», «Ночь», «Демон», «Телега жизни», «Придет ужасный час» и много других.
Княгиня Вяземская
В Одессе Пушкин познакомился с необыкновенной женщиной – супругой талантливого поэта Петра Андреевича Вяземского, княгиней Верой Федоровной, которая стала ему другом на всю жизнь. Эта очень умная и веселая женщина, хохотушка, была лет на десять старше Пушкина. Между ними установились дружеские и доверительные отношения, Вяземская считала Пушкина «хорошим, но озлобленным своими несчастьями» и в шутку называла поэта «приемным сыном», а он ее – «доброй и милой бабой», «княгиней-лебедушкой».
В Одессу на море Вера Федоровна приехала со своими малолетними детьми, не отличавшимися крепким здоровьем (их медленно, но верно губил наследственный туберкулез). С мужем у Веры Федоровны сложились крепкие доверительные отношения, и она без стеснения сообщала ему, что за ней до сих пор ухаживают молодые люди. Одним из них был Пушкин, которого она начинала «находить не таким дурным, каким он кажется…». Петр Андреевич не ревновал, а Пушкин, которому только исполнилось двадцать четыре года, откровенно поверял Вере Федоровне свои тайные мысли и даже спрашивал у нее советов.
Воронцов и Воронцова
Центром светской жизни Одессы, без сомнения, был дом Воронцовых.
Граф, светлейший князь, генерал-фельдмаршал, герой войны 1812 года, Михаил Семенович Воронцов был выдающимся человеком. Новороссийским генерал-губернатором он был назначен в середине мая 1823 года и показал себя сразу прекрасным хозяйственником. Эти края обязаны ему многим. Воронцов занимал пост председателя Общества сельского хозяйства Южной России, был удостоен нескольких золотых медалей и избран в почетные члены Императорской академии наук.
Пушкин занимал скромную должность коллежского секретаря. Жалованье, назначенное ему, было небольшим: всего лишь 700 рублей в год серебром, а подобно своему отцу, Пушкин не умел экономить. Он был должен и за жилье, и в ресторанах, и даже извозчикам.
В это время, то есть в марте 1824 года, в Петербурге была впервые опубликована поэма Пушкина «Бахчисарайский фонтан». К печати ее подготовил князь Вяземский, и он же написал предисловие. Восточный колорит, романтический слог – все это соответствовало вкусам того времени. Публика приняла поэму с восторгом.
Гонорар был огромен: три тысячи рублей, четыре годовых жалованья чиновника Пушкина! Получив эти деньги, поэт раздал долги, и на это ушло без малого две тысячи. В Одессе бытует анекдот, что извозчики, которым Пушкин изрядно задолжал, собрались под окнами дома, где он жил, требуя вернуть долги, и Пушкин прямо с балкона принялся кидать в эту толпу купюры.
Влюбленности
Конечно, одесские красавицы очаровали поэта. Пушкин не мог жить без любви, и здесь у него появились новые музы.
Одной из них стала Амалия Ризнич. Богатый купец Иван Ризнич, по происхождению серб, держал банкирскую контору в Вене, а переселившись в Одессу, занялся торговлей зерном. В 1822 году Ризнич уехал в Вену жениться и весной следующего года возвратился с молодой красавицей-женой Амалией, то ли итальянкой, то ли полунемкой – полуитальянкой. Высокого роста, стройная, с пламенными очами, с длинной стройной шеей, с косой до колен Амалия Ризнич вызывала большой интерес у светской молодежи. Привлекала и ее манера одеваться: она ходила в мужской шляпе и в очень длинном платье, волочащемся по земле. Так она скрывала слишком большие, по стандартам того времени, ступни ног. Нужна была немалая сноровка, чтобы не наступать на подол, но Амалия с этим справлялась.
Как супруга купца Амалия Ризнич не была принята в высшем обществе Одессы, но общалась со многими. Красавица очень любила играть в карты, держала свой салон, привлекательный для молодежи, и многие молодые люди были в нее влюблены. Время проходило весело и шумно. Конечно, увлекся экзотической красавицей и Пушкин!
Человек образованный, учившийся в Болонском университете, меломан, не жалевший средств на поддержку одесской оперы, Ризнич отличался гостеприимством и любезностью. Пушкин был частым гостем в его доме. Он увивался за Амалией, но взаимностью не пользовался. К тому же у него было много соперников, а Иван Ризнич, на восточный манер, внимательно следил за поведением своей жены, заботливо оберегая ее от грехопадения: к Амалии был приставлен верный слуга, который выслеживал каждый ее шаг и обо всем доносил своему господину.
Ризнич пробыла в Одессе немного времени: беременность и роды расстроили ее здоровье. После рождения сына, который прожил недолго, она уехала лечиться. Лечение не помогло – Амалия умерла всего лишь 22-х лет от роду. После ее кончины Ризнич еще раз женился, обанкротился и с новой женой переехал в Киев, где получил должность директора банка.
Пушкин узнал о смерти Амалии только летом 1826 года в Михайловском и, оплакивая прекрасную женщину, написал прощальное стихотворение «Под небом голубым страны своей родной / Она томилась, увядала…»
Еще одна муза Пушкина, Каролина Адамовна Собаньская, происходила из знатного, но обедневшего польского рода. Она приходилась старшей сестрой Эвелине Ганской – второй жене Оноре де Бальзака.
Каролина рано вышла замуж за подольского помещика Иеронима Собаньского, родила дочь, а потом развелась с мужем, который был на 30 с лишним лет старше ее. Дальнейшая ее жизнь была полна приключений: Каролина Адамовна стала любовницей начальника военных поселений в Новороссии графа Витта, который сделал ее своей помощницей по сыску и доносам. Фактически агентом и осведомителем. Конечно, об этом ее многочисленным поклонникам не было известно.
Поделиться книгой: