Помоги проекту - поделись книгой:
Перевалив через горы, Пушкин с друзьями доехали, наконец, до Бахчисарая – древней столицы Крымского ханства. Во времена Пушкина Бахчисарай еще сохранял вид самого настоящего восточного города. Все дома были в два этажа, окнами во двор, с балконами, деревянными решетками, зелеными внутренними двориками. Вся его жизнь сосредоточивалась на главной (и единственной) улице, обставленной по обеим сторонам лавками, лавчонками и мастерскими ремесленников. Когда Пушкин и Раевские въехали в город, как раз начинался байрам – осенний мусульманский праздник с народными играми и состязаниями.
Бахчисарайский фонтан
В Бахчисарае Пушкина впечатлило древнее ханское кладбище и мавзолей – дюрбе – ханской наложницы Диляры-Бикеч, умершей в 1764 году. Память о ней должен был вечно оплакивать созданный мастером Омером «Фонтан слез». Впрочем, тогда ее имя еще не было точно установлено.
«В Бахчисарай приехал я больной, – вспоминал Пушкин. – Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавленной железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадой на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. N почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище»[48].
Еще в Петербурге светская красавица Софья Станиславовна Киселева, урожденная Потоцкая, упомянутая как К**, рассказала поэту легенду о любви хана Керим-Гирея к похищенной им княжне Марии Потоцкой, которая предпочла смерть любви человека иной веры. Этот рассказ и впечатления от заброшенного ханского дворца легли в основу сюжета поэмы «Бахчисарайский фонтан», повествующей о гаремных интригах.
Рисунки А. С. Пушкина в рукописи «Бахчисарайский фонтан»
Стоящий на берегах реки Салгир Симферополь был последним городом, в котором побывал Пушкин, перед тем как покинуть Крым. Симферополь – название которого переводится как Пользоград – это относительно новый город, основанный Екатериной Великой. Отстроился город быстро: к 1820-му году здесь уже насчитывалось более четырех тысяч жителей, функционировало четыре мечети, синагога и церкви разных конфессий. На правом берегу реки Салгир расположились усадьбы с пышными садами, которыми любовался Пушкин. К сожалению, поэт снова был болен – малярия. Лечил его местный врач Мюльгаузен.
Остановились Раевские в доме гражданского губернатора Тавриды Александра Николаевича Баранова. Это был самый молодой губернатор Крыма, ему исполнилось всего лишь 27 лет. Пушкин и раньше, в Петербурге, был знаком с ним и очень его уважал. Баранов был полон планов переустройства жизни губернии, но осуществить их не успел: он умер весной следующего года. Пушкин узнал об этом, находясь в Кишиневе, и записал в дневнике в 1821 году: «9 мая… Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека».
Визит генерала Раевского для Баранова, безусловно, был значительным событием. По этому случаю губернатор устроил бал.
Пушкин с удовольствием танцевал на том балу, но и тут проявился его неуемный нрав: вместе со своим приятелем Николаем Раевским они эпатировали местное общество, нарочно болтали ерунду. Один из гостей записал потом: «За обедом у Баранова были два шалуна С.-петербургских, говорили такой вздор, что все рады были, когда они уехали»[49].
Семейство Раевских, подарившее великому поэту эти счастливые беззаботные месяцы, заслуживает внимания. «Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского, – признавался Пушкин. – Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его будет более нежели известен. Все его дочери – прелесть, старшая – женщина необыкновенная».[50]
Генерал Николай Николаевич Раевский, участник русско-турецкой войны, польской кампании и войны 1812 года, был человеком очень известным. Происходил он из старинного дворянского рода, состоявшего в родстве с императором. Николай Николаевич был человеком отчаянной смелости: борьба за батарею Раевского, которую французы прозвали «могилой французской кавалерии», явилась одним из ключевых эпизодов Бородинского сражения.
Характер у Раевского был крайне жесткий, и в семье он был чуть ли не тираном. Решения его не оспаривались и даже не обсуждались. Супруга Николая Николаевича, Софья Алексеевна, хоть и была любима своим мужем, но права голоса в семье не имела. Раевский решал все единолично. Это он в 1812 году решительно взял с собой в действующую армию сыновей: 16-летнего Александра и 11-летнего Николая, несмотря на слезы их матери.
Рассказывали, что когда его дочери пришло время рожать и обсуждали, как лучше: в кровати или в кресле, – и тут решение принял боевой генерал – и никто не посмел ослушаться.
Раевскую Софью Алексеевну, приходившуюся внучкой великому ученому Михайло Васильевичу Ломоносову, хоть и не причисляли к красавицам, но считали дамой приятной, вежливой и самого превосходного воспитания. Разговор ее был кроток и так занимателен, что и час общения с ней считался приобретением. К тому же строгим мужем приучена она была внимательно слушать собеседника, не стараясь одна болтать без умолку. Родила она мужу девять детей, из которых выжило шестеро.
Николай Николаевич и Софья Алексеевна любили друг друга и, несмотря на случавшиеся размолвки, оставались верными супругами до конца жизни.
Старший сын генерала Раевского Александр был на четыре года старше Пушкина, а Николай – на два года его моложе. Когда Пушкин учился в Лицее, Раевские жили в Царском Селе, и мальчики подружились.
Пушкинисты считают, что именно во время путешествия Пушкина по Крыму возник замысел романа в стихах «Евгений Онегин». Прототипом циничного и духовно опустошенного главного героя стал старший сын генерала Александр Раевский.
Александр Николаевич Раевский был человеком широко образованным, обладал острым умом, но отличался циничным, высокомерным, скептическим взглядом на жизнь: «Не верил он любви, свободе, на жизнь насмешливо глядел». Поначалу юноша-Пушкин восхищался молодым Раевским, тянулся к нему. Высокий, худой, в очках, с умным насмешливым взглядом небольших темных глаз, Александр Раевский производил впечатление: он держался загадочно, говорил парадоксами. Пушкин прочил ему необыкновенную будущность. Но потом пришло разочарование: «злобным гением» назвал поэт Александра Раевского, блестящий ум которого, все отрицая и осмеивая, ничего не мог созидать: «Его улыбка, чудный взгляд, / Его язвительные речи / Вливали в душу хладный яд. / Неистощимой клеветою / Он провиденье искушал; / Он звал прекрасное мечтою; / Он вдохновенье презирал».[51]
В путешествии принимали участие и очаровательные дочери генерала: двадцатитрехлетняя Екатерина, семнадцатилетняя Елена, милая, но не отличавшаяся крепким здоровьем, прелестная пятнадцатилетняя Мария и Софья, которой только исполнилось четырнадцать. Кроме того, Раевских сопровождали доктор, англичанка, компаньонка и целый штат разнообразной прислуги. Из дочерей только обе младшие девочки – Софья и Мария – отправились с отцом на Кавказ. Две старшие – Екатерина и Елена – вместе с матерью приехали прямо в Крым.
«Как поэт, Пушкин считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и девушек, с которыми он встречался… – писала много позднее уже повзрослевшая Мария Николаевна Раевская, в замужестве Волконская. Пушкин действительно не мог жить без любви, и ему было свойственно увлекаться сразу несколькими женщинами. «Я был влюблен во всех хорошеньких женщин, которых встречал», – признавался он, поэтому в том путешествии он адресовал стихи сразу трем сестрам Раевским и их компаньонке, крестнице генерала Раевского – Анне Ивановне Гирей.
Фонтан и пленник
Именно во время путешествия по Кавказу и Крыму Пушкиным были задуманы и частично написаны две поэмы: «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказский пленник». В обеих поэмах присутствует один и тот же мотив: противопоставление страстной, пылкой, любящей, но не любимой женщины, и другой – скромной, даже холодной, но любимой.
В «Фонтане» это набожная Мария и влюбленная в хана Зарема. В «Пленнике» – черкешенка и далекая невеста Ростислава.
Очевидно, что такое противопоставление не случайно. По всей видимости, поэт пережил сходный опыт. Да и сам Пушкин признавал, что многие места поэмы относятся к одной женщине, в которую он был «очень долго и очень глупо влюблен». Эту женщину принято называть «утаенной любовью поэта». Стесняясь раскрывать перед публикой свои потаенные чувства, Пушкин даже некоторое время колебался, публиковать поэму или нет. Потом, уже в Одессе, решился – из-за денег.
Но кем же были те две женщины, вдохновившие поэта? Наверное, их следует поискать в семействе Раевских.
Существует обоснованное предположение, что Пушкин был сильно увлечен компаньонкой Марии, крестницей генерала Раевского и правнучкой татарского хана Анной Гирей. Это увлечение завершилось близостью. Анна стала прототипом всех прелестных черкешенок, выведенных в стихах Пушкина. Пушкинисты склонны усматривать в образах Заремы и влюбленной черкешенки намеки на Анну Гирей, а вот кто вдохновил поэта на создание образа набожной Марии – загадка.
Екатерина Раевская заронила в сердце поэта чувство, большее, нежели простое восхищение. Но это была не любовь: Екатерина была слишком холодна, разумна, горда. Друзья даже прозвали ее «Марфой-Посадницей» за излишне твердый и властный характер. Пушкин писал, что она помогла ему в создании образа Марины Мнишек из «Бориса Годунова».
Шестнадцатилетняя Елена Раевская, к сожалению, тяжело болела: туберкулез легких. При этом она была очень красива, писала прекрасные стихи, переводила английских поэтов, но втихомолку уничтожала свои переводы. Николай Раевский сообщил Пушкину о занятиях сестры. Пушкин стал подбирать под окнами Елены клочки изорванных бумаг и обнаружил тайну. Он восхищался этими переводами и уверял, что они чрезвычайно верны. Именно она более всего могла приковать внимание поэта, посвятившего ей грустные сочувственные строки:
Но Пушкин, к счастью, ошибся: Елена Николаевна дожила почти до пятидесяти лет – по меркам начала XIX века это был солидный возраст.
Была и третья сестра – подросток Мария Раевская. Впоследствии красота ее расцвела, но в пору своего первого знакомства с Пушкиным будущая княгиня Волконская оставалась почти девочкой, нескладным подростком, способным на чисто детские проказы. Возможно, расцветающая красота девушки и пробудила у поэта некие романтические мечтания, но дальше нескольких поэтических строк дело не зашло.
Мария Николаевна вспоминала, как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, девушки выскочили из кареты, лишь только завидев море. Они всей гурьбой бросились любоваться стихией. Море было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за ними, Мария принялась забавляться тем, что бегала за волной, а когда волна ее настигала, отбегала назад. Кончилось тем, что девочка промочила ноги. Возможно, именно эта ее детская игра вдохновила поэта на строки: «… Как я завидовал волнам, / Бегущим бурной чередою, /С любовью лечь к ее ногам! / Как я желал тогда с волнами / Коснуться милых ног устами…»
Путешествие Пушкина по Крыму продлилось почти все лето. Это было чудесное время, но вот и оно подошло к концу. «О, скоро ль вас увижу вновь, / Брега веселые Салгира!» – задавался вопросом Пушкин, покидая Тавриду. Увы, больше в Крым поэту было не суждено вернуться, хотя в Северной ссылке он не раз мечтал об этом, вспоминая полуденный берег и экзотический Бахчисарай. «Или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?» – спрашивал себя поэт. Впереди его ожидали город Кишинев и служба в канцелярии.
Рисунок А. С. Пушкина Царскосельского лицея в рукописи «Евгений Онегин»
Киев и Каменка
Покинув Крым, Пушкин в сентябре 1820-го года отправился в Кишинев, куда переместилась канцелярия Инзова, но пробыл там не дольше двух месяцев. Уже поздней осенью Инзов отпустил поэта в киевскую губернию, где Пушкин «загостился». Дважды посещал он и сам Киев, осмотрев все его древние святыни, довольно долго жил в Каменке – поместье матери генерала Раевского.
В это время была уже решена свадьба Екатерины Раевской и генерал-майора Михаила Федоровича Орлова, до этого бывшего начальником штаба у Николая Раевского. Она состоялась следующей весной, в середине мая. Пушкин хорошо знал Орлова еще по Петербургу, он радовался свадьбе друга, но все же слегка ревновал.
Генерал Николай Николаевич Раевский был наслышан о разнообразных тайных офицерских обществах. Беспокоясь о судьбе дочери, он вызвал будущего зятя на разговор и взял с него письменное заверение, что он ни в каких тайных обществах не состоит. Орлов такую бумагу написал, но своего тестя он обманул.
Имение Каменка принадлежало матери генерала Раевского Екатерине Николаевне Давыдовой (по второму мужу) – даме очень богатой и независимой, но по духу принадлежавшей, скорее, к восемнадцатому столетию. Приходилась она племянницей светлейшему князю Потемкину. Но в отличие от старших сестер не входила в его «гарем», о котором столько судачили в свете. Образования Екатерина Николаевна не получила практически никакого, что было типично для восемнадцатого века: писала она с чудовищными ошибками, зато умела вести хозяйство: варить варенье, солить огурцы… тогда считалось, что женщине это важнее. Совсем ребенком ее выдали замуж – девочка еще в куклы играла. Первенца своего она родила лет в пятнадцать, вскоре снова оказалась беременна, но овдовела еще до рождения второго сына Николая. А спустя три года юная вдова еще раз вышла замуж, уже по любви, за Льва Денисовича Давыдова, дослужившегося до генерал-майора. Рассказывали, что однажды, желая развлечь любимую супругу, Лев Денисович сложил из названий принадлежащих ей имений фразу «Лев любит Екатерину».
Теперь, уже вторично овдовев и состарившись, Екатерина Николаевна все еще любила веселье и суету. Кроме всей многочисленной семьи Раевских-Давыдовых, в Каменке постоянно гостило множество посторонних. Жили широко и привольно, празднество сменялось празднеством. Содержался собственный оркестр, певчие; в торжественные дни палили из пушек. А кроме того, эта роскошная усадьба была местом встречи членов тайного политического движения среди офицерства, уже начавшего принимать форму заговора. Сын хозяйки дома, Василий Львович Давыдов, был главой Каменской управы Южного общества.
Именно в Каменке Пушкин встретился со многими будущими декабристами: Иваном Дмитриевичем Якушкиным, Сергеем Григорьевичем Волконским, женившемся впоследствии на Марии Раевской… Пушкин активно участвовал в их спорах. Заговорщики обсуждали вопросы актуальные, насущные: к примеру – учреждение в России конституции, отмену крепостного права. Якушкин уже пытался освободить крестьян в своем имении и столкнулся со многими трудностями. Спорщики заходили дальше, допуская возможность свержения самодержавия и – о ужас! – убийства царя. «…Читал свои ноэли Пушкин, меланхолический Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал…» – напишет поэт позднее. А тогда, в 1821 году, он создает страшное стихотворение «Кинжал», в котором фактически рассуждает об индивидуальном терроре:
Да и в гостиной усадьбы Каменка Пушкин позволял себе очень опасные высказывания. Как-то один из спорящих даже остановил его:
– Говорят, язык до Киева доведет, а тебя довел до Бессарабии. Гляди – загонят за Дунай!
А может и за Прут! – тут же парировал Пушкин.[52]
Воспринимал ли Пушкин всерьез эти опасные рассуждения? Скорее – нет. Он принимал происходящее за обычную светскую болтовню, игру ума, способ развлечься… Сам поэт был человеком непрактичным, легкомысленным, ему и в голову тогда не приходило, какой страшной и жестокой реальностью могут обернуться досужие споры.
Пушкин был чрезвычайно доволен и обществом, собиравшимся в Каменке, и приемом, который ему там оказывали. Он писал: «Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов».[53]
Хотя женщин в Каменке было мало, одна из них все-таки привлекла внимание Пушкина. Звали ее Аглая Антоновна Давыдова, и была она женой единоутробного брата генерала Раевского. В отличие от своего брата этот отставной генерал не был ни особенно умен, ни серьезен, ни решителен, зато славился гастрономическими талантами и чудовищным аппетитом. Пушкин сравнивал его с шекспировским Фальстафом: «…случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную: он был женат».
Аглая Давыдова, француженка по происхождению, обладала веселым и живым характером. Пожалуй, даже слишком живым. Поэт «отблагодарил» возлюбленную стихами, больше похожими на рифмованные колкости:
Аглая Давыдовна обиделась страшно, прогнала от себя Пушкина и никогда больше и слышать не хотела о дерзком сочинителе.
Кишинев
Осенью 1820 года Пушкин приехал в Кишинев, где, если не считать недолгих отлучек, прожил три года.
Кишинев времен Пушкина был небольшим городом в долине речки Бык. Он разделялся на две главные части, известные под именами Старого и Нового базара. Старый город, расположенный ближе всего к реке, был застроен преимущественно мазанками. Он напоминал, скорее, деревню. Новый город занимал плоскую возвышенность и был лучше распланирован, однако улицы все же были тесны, а от них расходилось множество кривых переулков. Каменных и деревянных домов в Кишиневе было мало по причине недостатка леса.
Пушкин поступил на службу к наместнику Бессарабского края генералу Ивану Никитичу Инзову, человеку в высшей степени доброму и порядочному, участнику войны 1812 года. Боевой генерал соединял в себе невероятное мужество и удивительное человеколюбие. За гуманное обращение с пленными французами Людовик VIII даже наградил Инзова орденом Почетного Легиона.
Имя доблестного генерала было окружено тайной: поговаривали, что он внебрачный сын самого Павла Первого! Даже фамилию его Ин-зов расшифровывали как «иначе зовут».
Кем были родители Инзова, до сих пор неизвестно. Он вырос воспитанником князя Юрия Никитича Трубецкого, масона и розенкрейцера, жившего в Пензенской губернии. Как-то к Трубецкому приехал его старый друг, тоже масон, граф Яков Александрович Брюс, и привез с собой маленького мальчика. Граф Брюс попросил князя оставить дитя у себя и дать ему самое лучшее образование и воспитание. Князь Трубецкой выполнил просьбу друга и растил маленького Ваню вместе со своими детьми, не делая каких-либо различий. Брюс обещал раскрыть тайну позднее, но скоропостижно умер, так и не рассказав ничего о происхождении ребенка.
Еще в Екатеринославе Иван Никитич Инзов принял Пушкина чрезвычайно любезно. Дал отпуск для путешествия в Крым, а потом уже в Кишиневе заботливо опекал и воспитывал. По сути, он заменил ему отца.
Инзов был масоном и мартинистом, то есть последователем просветителя Сен-Мартен, и он сразу оценил необыкновенный талант Пушкина и поставил себе задачу сохранить его для России. Вполне вероятно, что он получил от масонского ордена приказ беречь талантливого молодого человека.
Пушкин и масоны
Масоны в России появились примерно в тридцатые годы восемнадцатого столетия. Во время правления Елизаветы Петровны масонство вошло в моду, хотя сама государыня относилась к масонству недоверчиво и с опаской, как и большинство русских монархов. Они справедливо полагали, что масоны желают стать второй властью, противопоставляя собственную идеологию официальной. Поэтому масонами интересовалась Тайная канцелярия. Четыре российских императора – Екатерина II, Павел I, Александр I и Николай I – последовательно запрещали в России масонство. Однако, несмотря на все запреты, масонство в России существовало и было очень влиятельным вплоть до середины 1820-х годов. Российские масоны мечтали о царстве Астреи – богини справедливости (ее имя носила «материнская» ложа России). Способом построения этого царства масоны полагали самосовершенствование человека.
Масонами были многие видные русские политики и общественные деятели. Лицей, в котором учился Александр Сергеевич, был создан по мысли масона Сперанского, директор Энгельгардт тоже был масоном. Многие выпускники Лицея – Пущин, Кюхельбекер, Горчаков – стали масонами. Масонами были отец Пушкина – Сергей Львович, а также дядя Александра Сергеевича – Василий Львович, который вполне мог похлопотать за любимого племянника перед собратом по тайной ложе.
Был ли масоном сам Пушкин? Примерно в возрасте девятнадцати лет в Петербурге он подал прошение о приеме его в масонскую ложу, но получил отказ. Причиной послужила плохая репутация молодого человека: его считали повесой и праздным гулякой. Только в Кишиневе по рекомендации Инзова Пушкин был принят в ложу «Овидий», чем очень гордился.
Церемония принятия в масоны была достаточно эффектной: неофиту завязывали глаза, раздевали его до белья, отбирали все металлические вещи, разували правую ногу и обнажали левое плечо. Затем посвящаемый отвечал на ряд символических вопросов, после чего его под обнаженными шпагами вводили в ложу, где на покрытом ярко-красной скатертью столе лежали шпага и циркуль.
Далее следовала церемония «трех мытарств» – напоминание о масонских легендах, и присяга с символическим приложением «печати Соломоновой» к левому плечу посвящаемого. Это был только символ, каленое железо не применялось, зато потом неофиту действительно до крови кололи левое плечо острием циркуля. Кровь стирали платком и только тогда с глаз нового брата снимали повязку.
Причины, по которым молодые люди вступали в братство, различны. Одни искали «тайных знаний», таким был известный мистик XVIII века Иван Перфильевич Елагин. Другие, к примеру, издатель Новиков, занимались благотворительностью. Третьи же просто-напросто завязывали в ложах нужные связи, помогавшие им в карьере. Чем руководствовался Пушкин, сказать трудно. Возможно, молодому человеку нравилось считать себя причисленным к избранному обществу.
Однако продлилось его масонство недолго, да и высоких степеней он не достиг: в мае 1821 года Пушкин стал масоном, а в конце 1821 г., вследствие агентурных донесений, кишиневская ложа „Овидий” была закрыта. 1 августа 1822 г. последовал указ императора о закрытии всех масонских лож в России.
Со временем, уже в ссылке в Михайловском, Пушкин использовал доставшиеся ему масонские тетради-ведомости в качестве черновиков: в деревне были проблемы с писчей бумагой. Видно, он разочаровался в масонстве. Но несмотря на это, в произведениях Пушкина часто встречаются масонские символы и образы. Одна только фраза «братья меч вам отдадут» говорит о многом: братьями называли себя именно масоны.
Жизнь в Кишиневе
Поначалу остановился Пушкин в одной из кишиневских глиняных мазанок, но заботливый Иван Никитич Инзов вскоре позаботился о лучшем для него помещении и дал ему квартиру в одном с собою доме. Двухэтажный дом находился на небольшом возвышении, прозванном впоследствии Инзовой горой. Он стоял одиноко, почти на пустыре, сзади примыкал к нему большой сад и расположенный на склоне горы виноградник. В саду находился птичий двор со множеством канареек и других певчих и декоративных птиц.
На втором этаже дома жил сам Инзов, внизу – двое-трое его чиновников. Пушкину отведены были две небольшие комнаты внизу, окна которых, забранные железными решетками, выходили в сад. Сад этот был гордостью Инзова: отдыхая, генерал самолично за ним ухаживал. Так как дом и сад располагались на горе, из окон Пушкина открывался великолепный вид: на реку и горы вдали.
Обстановка в комнате Пушкина была простой: стол у окна, диван, несколько стульев. Всюду разбросаны бумаги и книги. Стены, выкрашенные в голубой цвет, были облеплены восковыми и хлебными мякишами – то были следы упражнений в стрельбе из пистолета. Вместо настоящих пуль поэт заряжал его хлебными мякишами или огарками свечей.
Другая комната, проходная, служила жилищем бессменному слуге поэта – Никите Козлову. Утреннее время Пушкин проводил за книгами и письмом, а потом уходил в город, в гости к знакомым, возвращаясь к себе ночевать, да и то не всегда. Обедал он иногда у Инзова, порой у Орлова или у других гостеприимных кишиневских знакомых, или в трактирах.
Поэт свободно покидал город по своему желанию. Развлечений в городе было немного: прогулки, балы да карточные игры. Работой его Инзов не обременял: Пушкин писал, что ни дня не служил, никому не написал ни одной бумаги, ни одного отчета. «Единственной моей службой была литература!», – восклицал поэт.
Живя у Ивана Никитича, Александр Сергеевич пользовался его богатой библиотекой. Вместе с Инзовым Пушкин путешествовал по Бессарабии и прилежащим землям, посещал Измаил, Аккерман, Белград, Одессу, Бендеры. В Кишиневе Пушкин сложил более сотни стихотворений, закончил «Кавказского пленника», написал три поэмы – «Бахчисарайский фонтан», «Братья-разбойники» и балладу «Песнь о вещем Олеге». Начал воплощать в жизнь ранее задуманный роман «Евгений Онегин».
По временам Пушкин до того увлекался работой, что забывал про еду и сон. Когда ему мешали, он страшно сердился. Однажды за Пушкиным послали молодого парня-слугу, чтобы позвать поэта к обеду. Не успел еще тот переступить порог и передать поручение, как Пушкин, с криком и сжатыми кулаками, набросился на него и наверно побил бы, но слуга вовремя кинулся наутек.
Рисунки А. С. Пушкина на полях рукописи.
А другой раз экономка Инзова, женщина уже в летах, зачем-то зашла в комнату поэта, когда он был поглощен творчеством. Пушкин до того рассердился, что, схватив со стола бумагу, на которой писал, разорвал ее, скомкал и швырнул ей в лицо. Почтенная экономка страшно обиделась. Пушкин же, опомнившись, осознал, что гнев его был совершенно неоправданным. Он смущенно извинялся, оправдываясь, что это «находит» на него. А еще попросил не беспокоить его во время занятий, даже если из-за этого он останется без обеда. Поэтому, когда впоследствии кого-нибудь из прислуги посылали за Пушкиным, то они предварительно подкрадывались к окну и высматривали, что Пушкин делает: если он работал, то никто из прислуги не решался переступить порог.[54]
В Кишиневе Пушкин встретил своего старого знакомого – Николая Степановича Алексеева, который был лет на десять его старше. Алексеев состоял чиновником особых поручений при генерале Инзове.
Ходили слухи, что он выпросил себе эту должность, чтобы быть рядом со своей возлюбленной – замужней дамой, красавицей Марией Егоровной Эйхфельдт, прозванной Еврейкой за сходство с героиней романа «Айвенго». Муж ее – горный инженер, «ученый немец», флегматик, был совершенно равнодушен к прекрасной своей жене. В жизни его интересовал только пунш с ромом.
Пушкин и Алексеев были так дружны, что их даже прозвали Орестом и Пиладом. Николай Степанович бывал секундантом на многочисленных дуэлях Пушкина, но порой и удерживал его от ссор, происходивших из-за африканского темперамента поэта.
Был Алексеев заядлым картежником, а в провинции, где развлечений мало, тот, кто хорошо играет в карты, скоро становится нужным человеком. Обладавший широким кругом знакомых друг Пушкина ввел его во все лучшие дома города. Сыграло свою роль и покровительство наместника Бессарабии генерала Инзова.
Отношения Пушкина и Алексеева были очень близкими и доверительными, об этом можно судить даже по тому, что именно Алексееву Пушкин посвятил ерническую поэму «Гавриилиада», высмеивающую священное писание. Подобный юмор, выходящий за грань приличия, за грань дозволенного, был вполне в духе того времени, так как российская интеллигенция начала XIX века была воспитана на трудах французских философов-просветителей конца XVIII века – Дидро, Вольтера. Большинство этих философов были сторонниками деизма – учения, которое признавало существование высшего божества, но категорически отрицало церковные обряды и христианскую мифологию.
Некоторое время спустя, то ли усовестившись, то ли осознав, как негативно может повлиять эта скандальная сатира на всю его жизнь, Пушкин решил уничтожить «Гавриилиаду», но было поздно: поэма разошлась в списках, да и Алексеев свой экземпляр не отдал. Позднее возмужавший Пушкин неоднократно отказывался от авторства этого произведения.
Поделиться книгой: