Помоги проекту - поделись книгой:
Салон Каролины Собаньской привлекал яркое мужское общество, людей с разными политическими взглядами, порой неосторожных в высказываниях. Красавица Каролина была чудесной музыкантшей, прекрасно играла на рояле, великолепно пела, завораживая своих гостей. Гости слушали музыку, восхищались, болтали, спорили – а Каролина, в свою очередь, тоже слушала их внимательно, запоминала и передавала информацию графу Витту. Пушкина Собаньская выделяла из прочих и привечала, но вполне возможно, что шпионила и за ним. А Пушкин был очень несдержанным на язык! Таким образом, через графа Витта, сам Аракчеев оказывался в курсе всех колких высказываний и эпиграмм молодого поэта. Не исключено, что и Воронцов был осведомлен обо всех необдуманных словах своего подчиненного.
Елизавета Воронцова
Поначалу Воронцов, образованный человек, меценат и покровитель искусств, вполне доброжелательно отнесся к начинающему поэту Пушкину, но очень быстро их отношения разладились. Версий, почему Воронцов ненавидел Пушкина, а тот платил ему злыми и оскорбительными эпиграммами, три.
Первая: граф Воронцов был человеком совершенно иного склада, нежели добряк Инзов, и относился к Пушкину совсем иначе, пытаясь заставить его выполнять служебные обязанности. Воронцов любил людей дисциплинированных и исполнительных, а Пушкин был лодырем и крайне неусердным чиновником, за что и пострадал.
Вторая: Пушкин соблазнил супругу Воронцова Елизавету Ксаверьевну, и она даже родила от него дочь.
Третья: связь Пушкина и Воронцовой была чисто платонической, а стихи, посвященные графине, – лишь обычной поэтической данью красоте. Но простодушный Пушкин, не умевший скрывать свои чувства и искренне восхищавшийся Елизаветой Ксаверьевной, стал прикрытием для ее реальных любовных отношений.
Пушкин действительно был крайне неприлежен, и служебная карьера его не интересовала совершенно. Такое отношение не могло не раздражать деловитого и крайне ответственного Воронцова, и у него имелись все основания не любить и не уважать своего подчиненного. За супругой графа Пушкин ухаживал, но таковой была принятая в светском обществе манера поведения, да и поклонников у Елизаветы Ксаверьевны была масса. К тому же она была старше Пушкина на семь лет. Впрочем, разница в возрасте поэта никогда не смущала. Но все же следует подробно разобрать третью версию.
Урожденная Браницкая, Елизавета Ксаверьевна приходилась внучатой племянницей светлейшему князю Потемкину. Она уже перешагнула за тридцатилетие, но красота ее не увядала.
Графиня Елизавета Ксаверьевна знала толк в изысканных развлечениях. Она сама и ее ближайшие подруги участвовали в любительских спектаклях, организовывали роскошные балы. Пушкин не пропускал ни одного вечера, устраиваемого в доме графа Воронцова.
К тому же Елизавета Ксаверьевна была талантливой музыкантшей. В ее доме имелся портативный орган, на котором она прекрасно играла.
«Нельзя сказать, что она была хороша собой, но такой приятной улыбки, кроме ее, ни у кого не было, а быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь. К тому же польское кокетство пробивалось в ней сквозь большую скромность, к которой с малолетства приучила ее русская мать, что делало ее еще привлекательней», – описывал ее внешность придирчивый мемуарист Филипп Вигель[60].
Ей Пушкин посвятил стихи «Сожженное письмо», «Ненастный день потух…», «Желание славы», «Талисман», «Храни меня, мой талисман…», «Все кончено: меж нами связи нет».
Ответила ли Воронцова на любовь молодого поэта? Опытная светская львица, она то приближала к себе молодого человека, то, наоборот, отдаляла… А темпераментный и молодой Пушкин не скрывал своего интереса, говорил ей комплименты, а порой и колкости, посвящал мадригалы, словно нарочно обращая на себя внимание. И хотя светское галантное ухаживание было в обычаях того времени, со стороны их отношения могли выглядеть весьма подозрительными.
Так, однажды Елизавета Ксаверьевна прошла мимо Пушкина и тут же обратилась к кому-то с вопросом:
– Что нынче дают в театре?
Не успел спрошенный раскрыть рот, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце, с улыбкою ответил:
– «Верную супругу», графиня.
Воронцова вспыхнула, отвернулась и воскликнула:
– Какая дерзость!
Поэт публично позволил себе весьма откровенный намек на супружескую неверность графини. Но повел бы он себя так, если бы сам был ее любовником? Скорее всего, нет, а слова эти выражали досаду поэта на то, что у него имеется более счастливый соперник.
Разобрав все ближайшее окружение Воронцовой, пушкинисты установили: настоящим же любовником прекрасной Елизаветы Ксаверьевны был… Александр Николаевич Раевский, тот самый старший сын генерала Раевского, с которым Пушкин путешествовал по Кавказу и Крыму. Тот, кого поэт назвал «демоном», «злым гением». Пушкин об их романе знал, и если Раевского он сделал прототипом своего Онегина, то Воронцову молодые люди промеж себя называли Татьяной – в честь героини романа.
Раевский приходился графине Воронцовой родственником, и на правах своего человека он жил в доме Воронцовых. Несмотря на природную желчность и привычку все высмеивать, в графиню Раевский был влюблен безумно, отчаянно. И Воронцова отвечала на его чувство. И это от него она родила дочь Софью.
Конечно, узнай об этом муж, молодому Раевскому не поздоровилось бы. Поэтому, чтобы отвести подозрения графа, влюбленная пара намеренно «подставляла» пылкого и неосторожного Пушкина, и именно на Пушкина обратилась ревность графа Воронцова.
Саранча
Желая унизить молодого соперника, Воронцов вместе с еще несколькими чиновниками низшего ранга отправил Пушкина бороться с саранчой, опустошавшей в тот год крестьянские поля. Говорили, что именно Раевский надоумил графа дать Александру Сергеевичу это поручение, которое Пушкин счел крайне унизительным: после успеха «Руслана и Людмилы» и еще более грандиозного успеха «Бахчисарайского фонтана» он мнил себя уже известным поэтом и считал, что подобные дела ниже его достоинства. Но отказаться от поручения он не мог, ведь формально Пушкин был всего лишь коллежским секретарем.
Пушкин должен был подготовить доклад о передвижении саранчи, о количестве и мерах, которые принимаются по ее уничтожению. Видя бесплодную борьбу с этим бичом, Пушкин созвал крестьян и повел такую речь:
– А знаете ли вы, что такое саранча?
Мужички помялись, посмотрели друг на друга, почесали, как водится, затылки, и наконец, один молвил:
– Наказанье божье, ваше высокородие.
– А можно бороться с божьим наказанием? – спросил Пушкин.
– Вестимо, нельзя, ваше благородие.
– Ну, так ступайте домой, – ответствовал поэт и больше их не требовал.
По итогам командировки он представил в канцелярию следующий отчет:
«Саранча:
23 мая – Летела, летела;
24 мая – И села;
25 мая – Сидела, сидела;
26 мая – Все съела;
27 мая – И вновь улетела.
Коллежский секретарь Александр Пушкин».
Доклад вызвал шок у начальника канцелярии. Он передал доклад губернатору Воронцову, который на следующий день устроил разнос Пушкину, объясняя ему правила дисциплины и принципы государственной службы. Губернатор, впрочем, не смог ответить на вопрос строптивого подчиненного, почему нельзя писать рапорт в стихах.
После этой вынужденной командировки Пушкин, по совету Раевского, написал прошение об отставке, а своим чувствам дал выход, пустив злую эпиграмму:
– так презрительно Пушкин охарактеризовал графа Воронцова. Характеристика была одновременно точной и несправедливой: граф действительно много занимался коммерцией, но его деятельность, безусловно, шла на пользу России!
Эпиграмма стала последней каплей, переполнившей чашу терпения губернатора. Воронцов донес начальству о неудовлетворительном поведении коллежского секретаря Пушкина и ходатайствовал о его переводе из Одессы. Пушкина он надолго возненавидел и даже слышать не мог его имени.
Впрочем, спустя несколько лет граф все же узнал, что отомстил невиновному: дело в том, что со временем Елизавета Ксаверьевна охладела к своему любовнику, ну а Раевский продолжал любить ее. В 1828 году произошел скандал: Раевский подкараулил графиню Воронцову, направлявшуюся к своей карете, и при свидетелях стал говорить ей дерзкие вещи, а затем во всеуслышание громко крикнул: «Заботьтесь хорошенько о нашей дочери». В то время в Одессе гостила царская семья, так что шуму вышло много. Воронцов, дабы пресечь амурные похождения супруги, распорядился выслать потерявшего голову влюбленного с глаз долой, якобы «за разговоры против правительства».
Роковое письмо
Конечно, неудовлетворительный отзыв Воронцова сильно навредил Пушкину, но роковую роль сыграла его собственная неосторожность: полицией в Москве было вскрыто письмо Пушкина, в котором он писал об увлечении «атеистическими учениями» или, как тогда говорили, афеизмом.
Сохранилось это письмо лишь в полицейской выписке. Вот злосчастная фраза: «Читая Шекспира и Библию, Святый Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. – Ты хочешь знать, что я делаю – пишу пестрые строфы романтической поэмы – и беру уроки чистого Афеизма. Здесь Англичанин, глухой философ, единственный умный Афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, что не может быть существа разумного, творца и правителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная…» Письмо датируется апрелем – первой половиной мая и адресуется то ли Вяземскому, то ли Кюхельбекеру.
О докторе-философе, которого упоминает Пушкин, сохранились некоторые сведения. Встречался с ним поэт в доме Михаила Семеновича Воронцова, чьим семейным врачом был «афей», а звали его Вильям Гутчинсон, и был он «длинный, худой, молчаливый и плешивый»[61].
Врачом Гутчинсон был очень хорошим и много сделал людям добра: при детском госпитале в Лондоне он за полтора года вылечил более двух тысяч детей. Это был «человек прекрасный, ученый, хорошо воспитанный», имевший обширный медицинский опыт. Отмечали и его физический недостаток: был Гутчинсон немного глух, что сказывалось на его манере говорить[62]
Доктор состоял членом английского Линнеевского общества, т. е. крупнейшего объединения натуралистов. В библиотеке Воронцова сохранилась книга Вильяма Гутчинсона «Рассуждение о детоубийстве и его отношениях к физиологии и юриспруденции», изданная в Лондоне в 1820-м году.
Вот таким был человеком английский доктор, с которым водил знакомство Пушкин.
Но что же такого страшного было в том письме поэта?
Законы Российской Империи сурово карали за атеизм и богохульство. Даже за непубличное богохульство полагались ссылка в Сибирь и телесные наказания. За критику христианства без умысла – заключение в тюрьме или смирительном доме до двух лет. За печатную или письменную критику христианства – ссылка в Сибирь, телесные наказания. За насмешки над православием или отступление от веры – заключение в тюрьму и лишение прав. Так что, безусловно, писать подобное и доверять почте со стороны Пушкина было крайне опрометчиво.
Александр I, в конце жизни отличавшийся крайней религиозностью и склонностью к мистицизму, усмотрел в письме поэта состав дерзкого политического преступления.
Реакция последовала суровая и резкая: вскоре министр иностранных дел Нессельроде сообщил Воронцову заключение правительства о «коллежском секретаре Пушкине»: «Все доказывает, к несчастью, что он слишком проникся вредными началами, так пагубно выразившимися при первом вступлении его на общественное поприще. Вы убедитесь в этом из приложенного при сем письма. Его величество поручил мне переслать его вам; об нем узнала московская полиция, потому что оно ходило из рук в руки и получило всеобщую известность. Вследствие этого, его величество, в видах законного наказания, приказал мне исключить его из списков чиновников министерства иностранных дел за дурное поведение»; кроме этого «император находит необходимым удалить его в имение родителей в Псковскую губернию под надзор местного начальства».[63]
Сказалось происшествие и на судьбе доктора Гутчинсона: его, как иностранца, не могли подвергнуть заключению, но англичанину пришлось покинуть Россию.
В творчестве Пушкина одесского периода, видимо, как следствие жизненных злоключений, появляются мотивы тоски, осознания уходящей молодости. Замечательное, искреннее, проникновенное стихотворение «Телега жизни», в котором есть строки: «Ямщик лихой, седое время, / Везет, не слезет с облучка». Написано оно, когда поэту исполнилось всего лишь 24 года.
В Одессе Пушкиным было написано и стихотворение «К морю».
«Моей души предел желанный! / Как часто по брегам твоим / Бродил я тихий и туманный, / Заветным умыслом томим!..» – писал поэт. Но что же это за «заветный умысел»? Существует предположение, что при ухудшении отношений с начальством Пушкин задумывал побег за границу на одном из многочисленных торговых кораблей, что стояли в одесском порту.
Замысел этот Пушкин не осуществил. Вместо бегства в далекие края двадцатипятилетнего поэта ждала самая настоящая ссылка – на север, в глушь.
Поэт получил отставку, о которой просил, но не получил свободы: он должен был быть переведен на жительство в Псковскую губернию с тем, чтобы он находился там под надзором местного начальства. 30 июля Пушкину были выданы 389 рублей и 4 копейки прогонных денег, и он выехал к месту новой ссылки в Псковскую губернию, в имение своей матери Михайловское. Там ему было суждено провести два года.
Елизавета Ксаверьевна была крайне расстроена всем произошедшим и считала ссылку поэта величайшей несправедливостью. Это лишний раз доказывает, что Пушкин пострадал безвинно и любовником графини он не был.
На прощание Воронцова подарила Пушкину перстень в виде печатки с восьмиугольным сердоликом и надписью на древнееврейском языке, который стал его талисманом и с которым он не расставался до конца своих дней.
На самом деле этот перстень талисманом не был, а некогда служил обычной печатью. Надпись на перстне была сделана обратно, т. е. для оттиска. Там было написано: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа старца, да будет его память благословенна».
Глава шестая
Северная ссылка(1824–1826)
Усадьба в Михайловском
Арина Родионовна
Обложка первого издания и листы рукописи романа в стихах «Евгений Онегин»
Пушкину 25 лет. По современным меркам, он совсем еще молодой человек. Но за его плечами уже очень многое: учеба в престижном учебном заведении, бурная жизнь петербургского мажора, обвинения в вольнодумстве, ссылка, романы с замужними дамами, обвинение в атеизме…
Село Михайловское располагалось более чем в ста километрах от Пскова и в менее чем пяти километрах от Святогорского монастыря. Были у села и другие названия – Зуево, Пушкино… По межевым книгам 1786 года в селице Михайловском числилось 1974 десятины, по последней ревизии – 80 душ мужского пола; в 1835 году оно дало доходу 2000 рублей, а в 1836 году – 3000 рублей.[64] То есть за весь год столько же, сколько принес поэту один «Бахчисарайский фонтан».
Во времена Пушкина вела к селу одна дорога через сосновый бор. Рядом раскинулся луг, по которому извивалась река Сороть. Справа и слева находились два озера, за которыми высился большой лес.
Поначалу родные встретили опального поэта как нельзя лучше, но потом выяснилось, что радость их не совсем искренна, а родной отец согласился осуществлять надзор за сыном. Сергей Львович должен был распечатывать всю переписку и, фактически, быть шпионом. Между отцом и сыном произошла крупная ссора и бурное объяснение, причем Пушкин, как всегда, сильно жестикулировал. Отец, воспользовавшись отсутствием свидетелей, объявил, что Александр его «бил», потом поправился: «хотел бить, замахнулся, мог прибить». Это было заведомой ложью. Впоследствии сам Сергей Львович оправдывался, выкручивался, что мол, имел в виду «убил словом», что это был каламбур.
После этой ссоры все родные Пушкина уехали из Михайловского. Поэт остался в совершенном одиночестве. Досуг его скрашивали лишь верные слуги: Никита Козлов и няня Арина Родионовна. Старушку описывали как чрезвычайно почтенную милую женщину, лицом полную, седую, но с одним грешком – любила выпить. Пушкина, своего питомца, она обожала! Именно по такому случаю и написано: «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей…»
Пушкин поселился в совсем небольшом деревянном доме, стоявшем одиноко почти в двух верстах от деревни Михайловское. От дома тянулись по обе стороны хозяйственные постройки. Перед домом, со стороны тенистого обширного парка, располагался небольшой сквер, в котором летом разбивали цветники.
Дом во времена Пушкина уже начал ветшать. Входивший сразу попадал в большую комнату, а налево было еще две комнаты, в которых располагались спальня и кабинет Пушкина. Рядом находилась еще одна обжитая комната – его няни. Там стояло множество пяльцев: сюда приходили работать вышивальщицы из деревни. И все… Остальные комнаты даже не отапливались.
Пушкин довольствовался старой обстановкой, оставшейся еще от Ганнибалов: в правой, в три окна, комнате, где был рабочий кабинет, стояла самая простая, деревянная, сломанная кровать, вместо одной ножки под нее подставлено было полено. На кровати обыкновенно валялись две подушки и халат, а стол был ломберный, ободранный; на нем поэт и писал, и не из чернильницы, а из помадной банки. Некрашеный стол, два стула и полки с книгами довершали убранство этой комнаты. Но книг у Пушкина своих в Михайловском почти не было: он пользовался большой библиотекой в соседнем поместье Тригорское. Везде по комнате поэта были разбросаны исписанные листы бумаги, валялись обкусанные, обожженные кусочки перьев: Пушкин всегда, с самого лицея, писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах.
Псковское общество
Ближайшим городом был Псков. После жаркой шумной Одессы Псков показался Пушкину заурядным губернским городом. Он насчитывал едва ли десять тысяч жителей, которые не могли похвастаться особым богатством, и всего лишь сотню каменных домов. Достопримечательностью Пскова и в пушкинские времена, и ныне было множество древних храмов. Над городом возвышался собор из тесаного камня, который виден был отовсюду.
Чтобы добраться до города, нужно было несколько часов трястись в телеге. Поэт являлся в Псков по вызову губернатора барона Адеркаса, надзору которого он был поручен. Предание донесло стихи, которые Пушкин написал, остановившись на одной из ближайших к Пскову почтовых станций:
Конечно, поэт ездил в Псков не только по вызову губернатора, но и чтобы развеяться. Здесь у него были друзья – офицеры расквартированных в Пскове полков. Здесь жила Екатерина Ивановна Пущина – сестра лицейского друга поэта. Молодая женщина была замужем за генералом Набоковым, командовавшим стоявшей в Пскове дивизией. Порой Пушкин, приезжая в Псков, останавливался в доме штабс-ротмистра, помещика Гавриила Петровича Назимова. Здесь собиралось местное общество – офицеры Яхонтов, Великопольский, Цицианов и другие – посвящая досуги беседам, игре в штосс, стихам.
Штабс-капитан Иван Ермолаевич Великопольский, автор нескольких сатирических и лирических сочинений, сочувствовал Пушкину: сам он оказался на Псковщине после волнений в Семеновском полку, в котором служил. Солдаты тогда возмутились против бесчеловечного обращения, и полк был расформирован.
Оба – и Пушкин, и Великопольский – были заядлые, но невезучие картежники. Состояние обоих было расстроено – из-за карт. Случилось так, что однажды Пушкину повезло, и он выиграл 500 рублей, которых у Великопольского в наличии не было. Пушкин обратился к проигравшему с письмом, начинавшемся стихами: «С тобой мне вновь считаться довелось, / Певец любви то резвый, то унылый! / Играешь ты на лире очень мило, / Играешь ты довольно плохо в штосс…», а оканчивалось письмецо просьбой передать пятьсот рублей Назимову, которому Пушкин был должен.
Великопольский деньги достал, но ответил тоже в стихах. Так началась забавная поэтическая дуэль двух картежников, один из которых был поэтом великим, а другой – второсортным. Однако дуэль эта продолжалась несколько лет даже после того, как Пушкин покинул Псков: Великопольский, высмеивая страсть Пушкина к картам, написал сатиру «К Эрасту (Сатира на игроков)» и напечатал ее в Москве в 1828 году. Герой сатиры, проигравший в штосс не только свои, но и казенные деньги, был в некотором роде списан с Пушкина. Потом Великопольскому стало известно об одном скандальном происшествии: когда однажды Пушкин проиграл все бывшие у него деньги, поэт предложил, в виде ставки, только что оконченную им пятую главу «Онегина». Ставка была принята, так как рукопись эта представляла собою тоже деньги, и очень большие – и Пушкин снова проиграл. Следующей ставкой была пара пистолетов, но здесь счастье перешло на сторону поэта: он отыграл и пистолеты, и рукопись, и еще выиграл тысячи полторы.
Великопольский съязвил по этому поводу. Пушкин не остался в долгу и ответил эпиграммами:
Поделиться книгой: