Помоги проекту - поделись книгой:
Мы не можем знать, обиделся ли Великопольский на Пушкина или нет, но он был одним их тех, кто искренне оплакал безвременную гибель поэта.
«Михайловское душно для меня»
В Михайловском Пушкин тосковал отчаянно! Современный психолог усмотрел бы в его поведении признаки глубокой депрессии: прежде франтоватый Пушкин стал одеваться небрежно, заботясь преимущественно только о красоте длинных своих ногтей. Именно в Михайловском Пушкин, ленясь бриться, отпустил свои знаменитые бакенбарды, которые хорошо заметны на всех его поздних портретах. Во всех его письмах – Плетневу, Вяземскому, Жуковскому – встречаются слова: грусть, тоска… «У нас осень, дождик шумит, ветер шумит, лес шумит – шумно, а скучно»[65], «Мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство» [66]; «Отче! Не брани и не сердись, когда я бешусь; подумай о моем положении; вовсе не завидное, как ни толкуют. Хоть кого с ума сведет» [67].
Уже вскоре по приезде в деревню Пушкин пытался организовать побег, дав наставление своему брату Льву Сергеевичу подготовить все необходимое. Но вмешались родители и пресекли общение между братьями. Побег не состоялся.
Не прошло и полугода, как Пушкин увлекся новым планом бегства – через Дерптский университет под видом пациента.
Дело состояло в том, чтоб уговорить известного хирурга Мойера походатайствовать об отправке Пушкина в Дерпт как больного, нуждающегося в операции. Свидетельство о болезни поэту выдал инспектор псковской врачебной управы Всеволодов.
Однако Жуковский, узнавший о мнимой болезни Пушкина, принял все всерьез и очень встревожился. «Правда ли, что у тебя в ноге есть что-то похожее на аневризм? – спрашивал он. – Напиши ко мне немедленно о своем аневризме» [68]. И добрый Жуковский обратился к Мойеру с просьбой самому приехать в Псков и осмотреть больного, а если требуется, то и сделать операцию. Мойер согласился! Он даже получил разрешение начальства и уже собирался в дорогу.
Когда Пушкин узнал о таком обороте дела, он ужаснулся и отправил Мойеру письмо: «…умоляю Вас, ради бога не приезжайте и не беспокойтесь обо мне. Операция, требуемая аневризмом, слишком маловажна, чтобы отвлечь человека знаменитого от его занятий и местопребывания. Благодеяние Ваше было бы мучительно для моей совести. Я не должен и не могу согласиться принять его…»[69]
С трудом Пушкину удалось отклонить заботливое попечительство друзей и родных. Мойер в Псков не приехал. Но и план побега за границу через Дерпт осуществить не удалось.
Пушкин был в отчаянии. Известно, что, когда сосед его и друг, студент Алексей Николаевич Вульф, собирался за границу, поэт даже подумывал сопроводить его под видом слуги. Но приметная внешность Пушкина давала мало надежды, что этот замысел осуществится.
Творчество
Однако постепенно Пушкину удалось справиться со снедавшей его тоской. Вопреки опасениям друзей, уединение в деревне не стало губительным для поэта. Он много читал, размышлял, писал стихи. Ему приходили письма от друзей, старавшихся его подбодрить: писали Жуковский, Вяземский. Кондратий Рылеев внушал ему: «…Не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения – и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы».
Именно в Михайловском был задуман и написан «Борис Годунов». Прогулки по средневековому Пскову помогли Пушкину в работе над трагедией.
Утро Пушкин посвящал литературным занятиям, и утро это было долгим: осенью он мог не покидать постели и не одеваться вовсе до обеда. Но именно в это утреннее время он самозабвенно писал. Когда позволяла погода, Пушкин выбирался на длительные пешие прогулки и много ездил верхом. Там, наедине с природой, его посещало вдохновение.
Раз, возвращаясь из соседней деревни верхом, обдумал он всю сцену свидания Лжедмитрия с Мариной в «Борисе Годунове». К сожалению, вернувшись домой, он обнаружил, что писчая бумага кончилась, а чернила высохли. Это обстоятельство помешало ему положить придуманную сцену на бумагу, а когда он принялся за нее через две недели, многие детали уже изгладились из его памяти. Пушкин говорил потом друзьям своим, восхищавшимся этою сценою, что первоначальная сцена, совершенно оконченная в уме его, была несравненно выше, несравненно превосходнее той, какую он писал. Однако, завершив «Бориса», Пушкин был так доволен, что на радостях бил в ладоши и восклицал: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
В это время Пушкин завершил и другие, начатые еще в Одессе стихотворения: «Разговор книгопродавца с поэтом», «К морю», поэму «Цыганы» – и продолжил работу над «Евгением Онегиным». Всего в Михайловском поэтом создано около ста произведений.
Стихи свои поэт отсылал друзьям в Петербург – Вяземскому, Дельвигу – и стихи эти печатались. Они становились очень популярны! Так ссыльный поэт постепенно становился самым знаменитым стихотворцем России.
Визит Пущина
Изредка к ссыльному Пушкину заезжали друзья: Дельвиг, Пущин… Однако навещать поэта было опасно: ведь Пушкин находился под двойным надзором, полицейским и духовным.
Особенно запомнился поэту визит лицейского друга Ивана Пущина. Это было зимой. Пущин приехал в первой половине дня, когда поэт еще лежал в постели и писал. Несмотря на мороз, Пушкин выскочил навстречу другу в одной рубашке, и они обнимались на крыльце: один в шубе и в снегу, другой – полуголый.
Пущин привез Пушкину в подарок несколько бутылок его любимого шампанского и издание «Горе от ума», чему поэт очень обрадовался. Друзья долго и задушевно беседовали. Много было шуток, анекдотов, хохоту от полноты сердечной… Разговор коснулся и тайных обществ. Пущин намекнул, что не он один поступил в это новое служение отечеству. Пушкин вскочил со стула и вскрикнул:
– Верно, все это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать!
Потом, успокоившись, продолжал:
– Впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, – по многим моим глупостям.
Но дружеская их встреча была прервана: к крыльцу подъехали еще сани: то был настоятель соседнего монастыря, осуществлявший надзор за ссыльным поэтом. Ему уже донесли, что у Пушкина гости, и он лично приехал узнать, кто приехал. При его появлении Пушкин сразу сник, присмирел и демонстративно раскрыл лежащие тут же на столе «Четьи-Минеи» – душеполезное христианское чтение. Шампанское спрятали, зато поэт достал бутылку рома и велел поставить самовар: священнослужитель был большой охотник до чаю с ромом.
Пущин пробыл у друга весь день, но ночевать не остался. В тот день, 11 января 1825 года, друзья еще не знали, что то была их последняя встреча.
Ольга Калашникова
Среди девушек-вышивальщиц, собиравшихся у Арины Родионовны, Пущин заметил одну фигурку, резко отличавшуюся от прочих. Пушкин поймал внимательный взгляд друга и, словно прочитав его шаловливую мысль, улыбнулся в ответ.
Действительно, во время пребывания в Михайловском Пушкин завел роман с крепостной Ольгой Михайловной Калашниковой и имел от нее сына.
Ольга Калашникова была крепостной крестьянкой, дочерью управляющего имениями Михайловское и Болдино. Она числилась «сенной девушкой», и в ее обязанности входила различная домашняя работа, в том числе вышивание под присмотром Арины Родионовны. Девушка выделялась среди других вышивальщиц своей красотой и грацией.
Связь Пушкина с Ольгой Калашниковой началась, по всей видимости, осенью-зимой 1824 года и продолжалась около полутора лет. Весной 1826 года Ольга сообщила Пушкину о своей беременности.
Для подавляющего большинства помещиков того времени это вовсе не было бы проблемой: Ольгу выставили бы со двора, а младенца отправили бы в Воспитательный дом. Но Пушкин так поступить не мог! Он видел в своей крепостной любовнице прежде всего человека.
Сначала Пушкин предполагал спрятать где-нибудь Ольгу до родов, а младенца отправить в «какую-нибудь деревню». Он советовался на этот счет с Петром Андреевичем. Рассудительный Вяземский этот план не поддержал и посоветовал молодому другу «написать… полулюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо» своему «блудному тестю» и поручить ему судьбу дочери, пообещав в будущем рассчитаться с ним в хорошем или худом исполнении этого поручения». Пушкин так и поступил. У Ольги родился мальчик, нареченный Павлом, который, к сожалению, умер в двухмесячном возрасте.
Впоследствии Пушкин не оставил Ольгу Калашникову: он уговорил мать дать ей вольную и нашел девушке мужа – разорившегося титулярного советника, который был готов жениться на крестьянке, дабы поправить свое материальное положение. Супружество Ольги не было счастливым: муж много пил и бросил службу. Ольга неоднократно писала Пушкину (то есть диктовала письма писарю), жаловалась на беспечность мужа и свою «горестную жизнь», подчас сильно преувеличивая свои беды. Поэт продолжал заботиться о ней и ссужать ее деньгами. Но на самом деле Ольга жила неплохо: она владела собственным домом и даже несколькими крепостными.
Тригорское
Пушкин часто навещал соседку в имении Тригорское. Богатая помещица Прасковья Александровна Осипова – внучка коменданта Шлиссельбургской крепости, владела не только селом Тригорское, ей также принадлежало еще по меньшей мере три деревни и одно село.
Первый раз Прасковья Александровна вышла замуж за помещика Николая Ивановича Вульфа, родила от него пятерых детей, в том числе Анну, Алексея и Евпраксию, и овдовела в 1813 году. Второй ее брак был с Иваном Сафоновичем Осиповым, которого она тоже пережила и от которого родила двух дочерей: Марию и Екатерину. С ней еще жила падчерица Александра Ивановна Осипова (в замужестве Беклешова), и наездами бывали племянницы Анна Ивановна Вульф и Анна Петровна Керн.
Прасковья Александровна Осипова была умная, практичная, привлекательная и уверенная в себе женщина. Она вела дела, наблюдала за выездкой лошадей, следила за хозяйством, в то время как ее супруг, в домашнем халате, занимался воспитанием детей. В 1825 году ей исполнилось уже сорок четыре года, но она все еще сохраняла привлекательность: «…роста ниже среднего, стан выточенный, кругленький, очень приятный, образованная и начитанная, хорошо знала французский, немецкий, училась английскому».[70]
Пушкин приходился Прасковье Александровне родственником: ее родная сестра в свое время убежала из дома и против воли родителей сочеталась браком с Яковом Исааковичем Ганнибалом, двоюродным дядей поэта. Родной отец ее так и не простил и лишил наследства, но справедливая Прасковья Александровна, уже после смерти батюшки, сама разделила имение поровну с сестрой, несмотря на то, что у нее тогда было пятеро детей, а у сестры – только двое.
Пушкин познакомился со всей семьей Осиповых еще до ссылки, году примерно в 1817-м. Одно время, после ссоры с отцом, он прожил здесь довольно долго. Тогда юноша-максималист, скучавший по Петербургу, написал: «Три Тригорские приятельницы несносные дуры, кроме матери», имея в виду Анну, Евпраксию и падчерицу Александру. Вообще говоря, Пушкин был не особенно высокого мнения о псковских барышнях и дамах:
Однако ссыльному выбирать и привередничать не приходилось. Постепенно мнение Пушкина о соседках изменилось, и он стал бывать у них все чаще и чаще.
Прасковья Александровна очень хорошо относилась к Пушкину и старалась облегчить ему жизнь, она искренне интересовалась его творчеством. Образованная и умная женщина, Осипова переживала: «Если Александр должен будет оставаться здесь долго, то прощай для нас, русских, его талант, его поэтический гений, и обвинить его не можно будет. Наш Псков хуже Сибири, и здесь пылкой голове не усидеть»[72].
Отец Осиповой, масон, соратник книгоиздателя Новикова, оставил большую библиотеку. Это было собрание исторической, научной, справочной литературы, сочинений иностранных и русских авторов XVIII-го века. Постоянно выписывались из Петербурга новинки: в доме Осиповых читали на нескольких европейских языках. Своей обширной библиотекой Осипова разрешила пользоваться Пушкину.
Когда в 1825 году поэт закончил и опубликовал 1-ю главу «Евгения Онегина», то ее экземпляр он преподнес соседке с надписью: «Прасковье Александровне Осиповой от Автора в знак глубочайшего уважения и преданности».
Пушкин посвятил Осиповой целый ряд своих произведений: «Подражания Корану», «П. А. Осиповой», «Простите, верные дубравы…» и изысканнейший комплимент стареющей даме:
Перед смертью Прасковья Александровна полностью уничтожила весь семейный архив. Все – кроме писем Пушкина. Все 24 письма, написанные с 1825 по 1837 годы, были аккуратно сохранены.
Наука страсти нежной
Конечно, Прасковья Александровна ожидала, что Пушкин сделает предложение одной из ее дочерей: все они были девушки на выданье и с хорошим приданым. Надежды эти не сбылись, хотя головы девицам Пушкин изрядно заморочил, и разочарованная Осипова затаила обиду. Но она все же нашла в себе силы поздравить его с бракосочетанием и пригласить вместе с женой в Тригорское. Однако отношения между ними были испорчены.
Но в 1824—26-е годы до этих событий было еще далеко. Пушкин навещал Тригорское и с удовольствием ухаживал за молодыми соседками, не задумываясь о последствиях и о том, как его ухаживания расценят окружающие. «Здесь мне очень весело. Прасковью Александровну я люблю душевно…»[73], – писал он.
Каждый день, в часу третьем пополудни, Пушкин являлся в Тригорское. Приезжал он обыкновенно верхом на прекрасном аргамаке – то есть на рослой лошади азиатской породы, а реже – на низенькой крестьянской лошаденке. При этом ноги его чуть ли не волочились по земле, и младшие сестры Осиповы смеялись над этим. Пушкин охотно присоединялся к их хохоту и шутливо гонялся за девочками, грозя им своими длинными ногтями. Иногда, если приезда его никто не видел, он пугал маленьких проказниц, залезая в гостиную через окно. Это всегда вызывало шутливый испуг и смех.
Одна из младших дочерей Прасковьи Александровны, Мария Ивановна, повзрослев, вспоминала те дни, как счастливые и беззаботные. Будучи ребенком, она не понимала тоску запертого в ссылке поэта. Вспоминала только, что, когда Пушкин приезжал в Тригорское, все шло вверх дном. Поэт много смеялся, шутил и всех веселил, нередко говорил экспромты, а что-то длинное читал довольно редко. Впрочем, читал он превосходно, увлекая всех своими интонациями.
Как и многие, Мария Ивановна, описывая поведение Пушкина, подтверждала, что ему трудно было усидеть на месте: он то ходил, то бегал.
Пушкин очень любил деревенское лакомство – моченые яблоки. Готовилось оно просто: осенью свежие яблочки, без червоточинки, складывали в бочку, заливали ключевой водой и ставили в прохладный подпол. Происходил процесс ферментации, и всю зиму семейство могло лакомиться такими яблочками, восполняя недостаток витамина С.
Хозяйством в Тригорском заведовала ключница Акулина Памфиловна, ворчунья ужасная. Бывало, молодежь, засидевшись за беседами допоздна, просила ее принести яблок – а та в ответ ворчала. Пушкин, задабривая ключницу, обещал вывести ее в качестве персонажа, и действительно, с той Акулины Памфиловны Пушкин списал попадью в «Капитанской дочке».
Маленькая Маша Осипова частенько по-детски подшучивала над Пушкиным. Тогда в моде был театр теней: вырезали фигурки из бумаги и любовались движущимися тенями. Глупенькая Маша могла вырезать обезьяну и дразнить ею Пушкина. Это задевало поэта, поначалу он страшно сердился, но потом вспоминал, что перед ним всего лишь маленький ребенок, и смеялся вместе со всеми.
– Вы юны, как апрель, – говорил он Маше.
«И что за добрая душа был этот Пушкин…» [74] – заключала рассказчица.
Тригорское жило весело. Там поэт приобщился к игре в бильярд. И хотя выдающимся игроком он не стал, однако, по воспоминаниям друзей, орудовал кием на сукне вполне профессионально.
Еще одним развлечением было варить жженку – так называли очень популярный в те годы напиток. Его приготовление само по себе было аттракционом и происходило обязательно вечером, когда уже стемнело: в большую кастрюлю вливали вино или горячую воду с ромом и лимоном, а сверху клали перекрещенные шпаги. На эти шпаги водружали сахарную голову, которую пропитывали ромом и поджигали. Сахар пылал, плавился, постепенно стекая в сосуд, и получался сладкий ароматный напиток.
Дом Осиповой был полон молоденьких барышень, а вот из мужчин помимо Пушкина был только сын хозяйки дома, девятнадцатилетний Алексей Николаевич Вульф, да один раз заехал университетский товарищ последнего, поэт Языков, который описал встречу с Пушкиным так:
То есть уже в то время Языков характеризовал Пушкина как знаменитого поэта!
Алексей Вульф считал, что Пушкин знал женщин как никто, и женщина не могла отказать ему в ласках. Пушкин стал для юноши образцом для подражания и прежде всего – учителем «в науке страсти нежной», в привычках и нравах любовного обхождения. Студент считал поэта весьма «циническим волокитой», но в то же время прилежно усваивал методы соблазнения женщин, Вульф прозвал Пушкина Мефистофелем, а себя самого сравнивал с Фаустом. Он потом и сам пытался употреблять на практике приемы, которым обучил его поэт и оставил нам довольно подробное и холодное описание соблазнения некой прелестной трактирщицы. Начал он с того, что ознакомил молодую красавицу с техническими терминами любви. Потом занял ее воображение сладострастными картинами, рассчитывая на то, что «женщины, вкусив однажды этого соблазнительного плода, впадают во власть того, который им питать может их, и теряют ко всему другому вкус; им кажется все пошлым и вялым после языка чувственности». Далее Вульф намеревался рассказать красотке о свои действительных или вымышленных любовных похождениях, ну а в конце – просветить ее практически, то есть – добиться близости.
Неужели именно так с женщинами вел себя и Пушкин? Увы, бесстрастное, холодное описание Вульфа превратило воспетую Пушкиным «нежную страсть» в нечто действительно циничное, бездушное и малопривлекательное.
Между тем в Тригорском завязался сложный клубок любовных взаимоотношений. Александр Пушкин и Алексей Вульф наперебой ухаживали то за приезжавшими в Тригорское племянницами Осиповой, то за падчерицей Прасковьи Александровны – Александрой Осиповой, которую в семье звали Алиной.
Пушкин написал ей следующее стихотворение:
К сожалению, Алина не оценила силу поэтических строк и почему-то предпочла поэту Алексея Вульфа – собственного сводного брата, брак с которым был по закону невозможен. Несмотря на родство, хоть и не по крови, их отношения вскоре стали вовсе не платоническими. Ну а потом Вульф уехал в Петербург, оставив Алину в слезах и горе. Она вышла замуж за псковского полицмейстера, но ее семейная жизнь сложилась крайне несчастливо: муж обращался с ней отвратительно, а дети не уважали.
Родные сестры Анна и Евпраксия Вульф составляли два противоположных типа, хотя были по-своему привлекательны.
Младшая сестра – воздушная, веселая, довольно легкомысленная и очень хорошенькая. Евпраксия, которую дома звали Зизи, была душою веселого общества, собиравшегося по временам в Тригорском: она играла на фортепьяно и пела арии Россини, мастерски варила жженку и с радостью участвовала во всех забавах. Зизи относилась к жизни очень просто: ничего не искала в ней, кроме минутных удовольствий, а бурные страсти были ей неприятны. Она отворачивалась от романтических ухаживаний.
В 1831 году «полувоздушная Зизи» вышла замуж за барона Вревского и чудовищно располнела. Какими были ее отношения с Пушкиным – сказать трудно: всю переписку с ним она сожгла.
Старшая, ровесница Александра Сергеевича, – сентиментальная и мечтательная Анна Николаевна, была влюблена в поэзию Пушкина и потом полюбила и его самого – самоотверженно и без оглядки. Она хоть и не была красавицей, но отличалась быстротой и находчивостью своих ответов, и была способна выдержать состязание в остроумии с Михайловским изгнанником. К тому же хорошо понимала поэзию. Все вместе это давало девушке некоторую надежду на взаимность – довольно призрачную.
Пушкин поначалу тоже увлекся Анной, но быстро перегорел. Неразделенная любовь тяжелым бременем легла на всю жизнь девушки. Она не скрывала своего чувства, и так никогда и не вышла замуж. Сообразив, что предложения руки и сердца дочка не дождется, мать отправила несчастную Анну в другое имение, и долгие годы лишь переписка с поэтом скрашивала жизнь старой девы. Пушкин отвечал ей – не слишком часто и порой насмешливо. В стихах поэт пытался сказать жестокую правду:
– но воспитанная по старинке девушка так и не сумела найти, чем заполнить свою жизнь. Можно сказать, что Пушкин разбил ей сердце.
Чудное мгновенье…
В 1825 году Пушкин встретил в Тригорском племянницу Осиповой Анну Керн – даму необыкновенной красоты и весьма искушенную в любви. Двадцатипятилетняя красавица состояла в несчастливом браке со стариком-генералом Ермолаем Федоровичем Керном, этаким солдафоном, который не мог похвастать ни умом, ни образованием. Отношения Анны с мужем не сложились, и она поначалу заводила романы на стороне, а потом и вовсе стала жить от мужа отдельно, причем почти открыто имела любовника – полтавского помещика Аркадия Гавриловича Родзянко, поэта и приятеля Пушкина по обществу «Зеленая лампа». Конечно, подобное поведение шокировало ее родню. Прасковья Александровна мечтала вернуть блудную племянницу в лоно семьи и примирить ее с мужем. Она пригласила ее в Тригорское, чтобы затем вместе отправиться в Ригу, где квартировала дивизия ее супруга.
А Керн мечтала познакомиться с Пушкиным!
Эта мечта ее сбылась, но сблизились они не сразу. «Да и трудно было с ним вдруг сблизиться; он был очень неровен в обращении: то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту… Вообще же надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно и был неописанно хорош, когда что-нибудь приятно волновало его»[75], – вспоминала Керн.
Однажды Пушкин прочитал Тригорскому обществу своих «Цыган». Керн была в упоении как от текучих стихов поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что красавица буквально истаивала от наслаждения. Ее заворожил певучий голос поэта.
Через несколько дней после этого чтения вся компания совершила поздним вечером прогулку в двух экипажах. Погода была чудесная, лунная июльская ночь дышала прохладой и ароматом полей. В одном экипаже оказались Пушкин, Анна Вульф и Анна Керн. То была своеобразная поездка: Пушкин, без всякого смущения, на глазах влюбленной в него Анны Николаевны, ухаживал за Анной Петровной. Он казался добродушно веселым и любезным, шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называл ее глупою, а, напротив, говорил: «Я люблю луну, когда она освещает прекрасное лицо». Анна Керн всей душой наслаждалась прогулкой, а Анна Вульф – молча ревновала.
То был последний вечер пребывания Анны Петровны в Тригорском: на другой день она должна была уехать в Ригу, мириться с мужем. Да и Прасковья Александровна уже только и думала о том, как бы поскорее удалить из своего поместья слишком красивую, да к тому же нестрогих правил, племянницу.
В день ее отъезда Пушкин пришел в Тригорское утром, а не в обед, как обычно, и на прощанье принес Анне Петровне экземпляр II главы «Онегина», в неразрезанных листках, между которых Анна нашла вчетверо сложенный лист бумаги со стихами: «Я помню чудное мгновенье» … Когда она собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, Пушкин вдруг выхватил листок и не хотел возвращать. Насилу выпросила она у него эти стихи опять.
Несмотря на все старания Прасковьи Александровны примирения Анны с мужем не произошло, хотя они и жили вместе какое-то время. Потом Анна Петровна снова оставила мужа и уехала в Петербург, где очень подружилась с Антоном Дельвигом и его женой Софьей и даже сняла квартиру в одном с ними доме.
Обиженный и разгневанный Ермолай Керн решительно отказал беглой супруге в деньгах. Он публично заявлял, что жена «бросила его, разорив долгами, предалась блудной жизни, увлеклась совершенно преступными страстями своими»[76]. За Анной Керн даже закрепилось прозвище «блудница вавилонская».
Но она не погибла! Сильная женщина зарабатывала переводами, а после смерти своего нелюбимого мужа отказалась от полагающейся ей пенсии и вышла замуж – по собственному выбору, по любви, за человека на двадцать лет ее моложе.
Декабристы
1 декабря 1825 года в Таганроге скоропостижно умер бездетный император Александр Павлович. Войска, как и полагается, присягнули Константину – второму по старшинству брату, бывшему наместником в Варшаве. Присягу начали приносить дворяне и чиновники… И вдруг все изменилось: объявили, что Константин Павлович от престола отрекся, и надо снова присягать, на этот раз третьему брату – Николаю Павловичу. Народ, простые солдаты недоумевали. И тут гвардейские офицеры раскрыли «правду»: мол, Константину не дают занять престол, нарочно держат его в Варшаве, подальше от Петербурга, а Николай обманом захватил власть. Надо подняться за истинного государя – за Константина! И за Конституцию. Все вышесказанное было совершеннейшей ложью, выдумкой Кондратия Рылеева, но солдаты поверили своим командирам. 14 декабря 1825 года в Петербурге несколько полков вышли на Сенатскую площадь, выстроившись в каре вокруг Медного всадника.
Весь Петербург был взволнован! К Сенатской площади подтягивалось все больше и больше зевак, наблюдая за стоявшими по квадрату полками. Зеваки толпились в окрестных переулках и усеяли крыши домов. Между собой переговаривались, недоумевали: кто же эта Конституция? Решили, что жена Константина.
К солдатам выезжали и пробовали говорить с ними полковник Стюрлер, великий князь Михаил Павлович и митрополит Новгородский и Петербургский Серафим. Герой Отечественной войны 1812 года генерал-губернатор Санкт-Петербурга Михаил Милорадович, человек умный и авторитетный, тоже пытался уговорить солдат вернуться в казармы. И действительно, солдаты прислушались к его речам. Тогда один из восставших ранил Милорадовича штыком, а Каховский выстрелил в него. Через несколько часов генерал-губернатор Петербурга скончался.
Гибель Милорадовича изменила все: правительство прибегло к силе. Первые залпы были холостыми: они предназначались, чтобы разогнать зевак. Увы: толпа кинулась бежать, и в давке погибло много народа. Следующие залпы были даны картечью. «В промежутках выстрелов можно было слышать, как кровь струилась по мостовой, растопляя снег, потом сама, алея, замерзала», – писал позже декабрист Николай Бестужев. К ночи все было кончено.
К суду были привлечены около сотни членов тайных обществ, из которых пятерых – Кондратия Рылеева, Петра Каховского, Павла Пестеля, Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина – повесили. Остальных отправили на каторгу и в ссылку. Из четырех тысяч солдат, являвшихся рядовыми участниками восстаний, был создан сводный полк, отправленный воевать на Кавказ. Николай I был потрясен всем произошедшим. «Какое ужасное начало царствования!» – восклицал он.
Поделиться книгой: