Помоги проекту - поделись книгой:
Известие о кончине императора Александра I дошло до Михайловского 10 декабря. Отчаянно скучавшему Пушкину давно хотелось увидеться с петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться в Петербург, заехать к другу Рылееву… Пушкин приказал готовить повозку, слуге велел собираться с ним, а сам отправился попрощаться с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц вдруг перебежал ему дорогу. Это считалось очень плохой приметой. На обратном пути все повторилось: еще один заяц! Пушкин приехал домой и обнаружил, что слуга его напился вусмерть. Наконец повозка была заложена, тронулись уже от подъезда… И тут в воротах появился священник, который шел проститься с отъезжающим барином – еще одна плохая примета…
Пушкин был крайне суеверен и верил во все приметы и предсказания. Он велел распрягать лошадей и никуда не поехал. Если бы он все же отправился в Петербург, то попал бы прямиком на последнее совещание на квартире у Рылеева и потом вместе со всеми – на Сенатскую площадь. Но суеверия спасли его от участия в мятеже.
Приметы, предсказания всегда имели власть над жизнью Пушкина. Так, накануне казни декабристов ему приснилось, что у него выпали все зубы. А ведь известно: выпавший зуб – к покойнику.
Но опасность не миновала!
Пушкин состоял в многолетней дружеской переписке с вождем левого крыла Северного общества Кондратием Рылеевым, хорошо был знаком с Николаем Тургеневым, Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер были его близкими друзьями.
Дружеские связи соединяли Пушкина и с членами Южного общества. Он участвовал в их заседаниях в Каменке, в Кишиневе… Пестеля поэт считал «умным человеком во всем смысле этого слова», был хорошо знаком с Давыдовым, Волконским, Якушкиным, Никитой Муравьевым, Луниным, Михаилом Орловым и всей семьей Раевских.
Но еще важнее была популярность Пушкина среди декабристов. Стихотворения «Деревня», «Вольность», «Кинжал», послание к Чаадаеву («Любви, надежды, тихой славы»), его песня «Noël», его эпиграммы – были известны каждому декабристу. Рукописные экземпляры пушкинских стихов были найдены в бумагах практически каждого из членов и Северного, и Южного обществ. «В бумагах каждого из действовавших, – писал с упреком Пушкину Жуковский, – находятся стихи твои»[77].
Глава седьмая
Возвращение из ссылки
Усадьба в Болдино.
Наталья Николаевна Пушкина.
Рукопись Пушкина для повести «Гробовщик»
При новом царе
Услышав о заговоре, о восстании и о его разгроме, Пушкин немедленно сжег почти все свои бумаги, чтобы не умножить количество жертв и отвести от себя подозрения. Опасения Пушкина были не безосновательны: его вызвали в Псков в канцелярию губернатора Адеркаса, где он подвергся строгому допросу и дал расписку: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.
10-го класса Александр Пушкин.
11 мая 1826».
Казалось, власти этим удовлетворились.
Перемена царя внушала поэту надежду на смягчение его участи: «… могу ли я надеяться на высочайшее снисхождение, я шесть лет нахожусь в опале, а что ни говори, мне всего 26. Покойный император в 1824 г. сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные, – других художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь потеплее, если уж никак нельзя мне показаться в Петербурге – а? Прости, душа, скучно – мочи нет» [78] – писал он своему другу Плетневу.
По совету друзей Пушкин отправил новому императору Николаю I письмо:
«Всемилостивейший государь!
В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства.
Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою.
Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи. Всемилостивейший государь,
И вот пришло высочайшее повеление явиться в Москву к государю. Пушкин подчинился. Сразу с дороги, не дав ни переодеться, ни умыться, всего покрытого дорожной грязью его доставили во дворец в кабинет государя. Царь встретил поэта словами:
– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.
– Ваше величество, – ответил Пушкин, – я давно ничего не пишу противного правительству, а после «Кинжала» и вообще ничего не писал.
– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири? – продолжал государь.
– Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства! – согласился Пушкин.
– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер, – вознегодовал император.
– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь! – нашелся поэт.
– Я позволяю вам жить, где хотите, – разрешил государь и добавил. – Пиши и пиши, я буду твоим цензором!
Взяв поэта за руку, император вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами:
– Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем.[80]
Есть и другой пересказ финала этой знаменательной встречи:
– Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?
– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!
– Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором.[81]
Говорили, что, выходя из кабинета вместе с Пушкиным, государь ласково произнес, указывая на него своим приближенным:
– Теперь он мой!
Московский период (1826–1830 гг.)
Всю зиму и почти всю весну Пушкин пробыл в Москве. Он жил вместе с приятелем своим Сергеем Александровичем Соболевским, библиографом и поэтом, на Собачьей Площадке. Так называлась ныне не существующая площадь, уничтоженная в 1960-х годах при прокладке проспекта Калинина.
Древняя столица приняла поэта с восторгом: везде его носили на руках.
Молодые литераторы восхищались прославленным Пушкиным. Поэт наслаждался своей известностью и гордился ею. «Кисть, как перо: для одной – глаз, для другого – ухо. В Италии дошли до того, что копии с картин до того делают похожими, что не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих, – и все начали писать хорошо,[82] – без ложной скромности говаривал Пушкин.
Московская жизнь обернулась рядом забав и торжеств. Пушкин вставал поздно после балов и, вообще, долгих вечеров, проводимых накануне. Приемная его уже была полна знакомых и посетителей. В городской жизни, в ее шуме и волнении Пушкин был в своей стихии. То был один из самых богатых в творческом отношении периодов: «Полтава», несколько глав «Евгения Онегина»; множество лирических стихотворений, «Арап Петра Великого» – первый в России опыт биографического романа… В 1827 г. впервые читал Пушкин «Бориса Годунова». Пьеса вызвала всеобщее восхищение.
Внешне все казалось безоблачным. Пушкин легко знакомился, сближался с людьми, вел самую рассеянную жизнь, танцевал на балах, волочился за женщинами, играл в карты, участвовал в пирах тогдашней молодежи, посещал разные слои общества и был частым гостем в Английском клубе. Однако среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен. Знакомые замечали в нем какое-то грустное беспокойство, казалось, он чем-то томился.
Пушкин мог считать себя прощенным. Он вновь очутился в столице и мог пользоваться благами жизни и наслаждаться ее удовольствиями. Но какова была цена? Император объявил его «своим Пушкиным» и держал на коротком поводке. Теперь Пушкин был обязан писать верноподданнические стихи и статьи по заказу Николая Первого. На полях черновика одной из таких статей «О народном воспитании» имеется два раза повторенный рисунок виселицы с пятью повешенными и надпись: «И я бы могъ, какъ шут ви… И я бы могъ».[83]
Сравнение «как шут» тут относится к популярной детской игрушке – паяц на веревочке. Выражение «висеть как шут» было общеупотребительным.
В последней – сожженной – главе «Евгения Онегина» Пушкин вспоминал дни и вечера в Каменке, свое общение с будущими участниками восстания и несерьезное отношение к их мечтам: «Все это были разговоры между лафитом и клико, куплеты, дружеские споры… И не входила глубоко в сердца мятежная наука… Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов».
Забава обернулась трагедией.
Пушкин лишился многих друзей, в вечном празднике светской жизни он оказался еще более одинок, нежели в ссылке. Поэт находился в подавленном, депрессивном состоянии. С тяжелым чувством вспоминал он о разгроме восстания: «Повешенные повешены, но каторга 120 братьев, товарищей, друзей, – ужасна»,[84]
В приветственных стансах Николаю Первому поэт сравнивал нового императора с Петром Первым и уговаривал его быть милосердным: «Во всем будь пращуру подобен: / Как он, неутомим и тверд, / И памятью, как он, незлобен.». Увы, на характере молодого императора потрясения первых дней царствования сказались не лучшим образом: он сделался крайне жестким, даже жестоким, и вопреки увещеваниям поэта (и даже собственной супруги) до самой своей смерти отказывался помиловать декабристов или хоть как-то смягчить их наказание.
Декабрист Николай Тургенев в момент восстания был в Лондоне; осужденный заочно, он остался там навсегда. Между тем разнесся слух о том, что Тургенев насильственно привезен в Россию. Пушкин откликнулся на этот слух строками: «…В наш гнусный век / Седой Нептун земли союзник. / На всех стихиях человек – / Тиран, предатель или узник». Только сравните это с прежним: «Прощай, свободная стихия!..»
Воспоминанием о пережитой катастрофе стало и стихотворение «Арион»:
В те же годы Пушкин написал стансы – послание в Сибирь – декабристам, за которыми отправился бы вослед и сам, если б эти стихи стали известны правительству:
Пушкин часто ездил из Москвы в Петербург. Как-то Пушкин с Вяземским отправились гулять по Петропавловской крепости и в одном месте нашли на земле много щепок: здесь был эшафот. В память о погибших друзьях Пушкин подобрал с земли пять щепочек. Ящик с этими пятью сосновыми щепками находился у Вяземского в Остафьеве. Сейчас эта реликвия хранится во Всесоюзном музее Пушкина.
Писать или говорить нечто вольнодумное в те годы было очень опасно. Даже собираться большой компанией и обсуждать какие-либо социальные или литературные проблемы было рискованно. В России оказались под запретом любые общественные организации, вплоть до самых невинных поэтических кружков. Желая извести инакомыслие, в первый же год царствования Николай I основал тайную полицию – Третье отделение собственной Его Императорского Величества Канцелярии.
Общение с властью вскоре свелось для поэта к встречам и переписке с шефом жандармов. По всякому пустяковому поводу Пушкин должен был выслушивать наставления Бенкендорфа.
Александр Христофорович Бенкендорф происходил из прибалтийских дворян. В возрасте пятнадцати лет он поступил на военную службу, храбро воевал на Кавказе, выполнял трудные и опасные поручения. К началу 1820-х годов он был уже генерал-лейтенантом.
Бенкендорф подал Александру I докладную записку, в которой изложил собранные им сведения о «Союзе благоденствия» – декабристском тайном обществе. Император оставил доклад без внимания. Николай I таких ошибок не совершал. Он высоко ценил Бенкендорфа и назначил его начальником III отделения. Данное отделение занималось политическим сыском. После создания корпуса жандармов Бенкендорф возглавил и его.
Царь Николай I поручил Бенкендорфу надзор за Пушкиным. Когда Пушкин отклонялся от единственно дозволенного пути, генерал делал ему вежливые выговоры. Зачем, не дождавшись цензурной правки, прочел гостям «Годунова»? Зачем не известил, что едет в Петербург? В Москву? В деревню, на Кавказ? Зачем явился на бал во фраке, а не в мундире?
Пушкин сравнивал Бенкендорфа со своим любимым напитком – жженкой, «потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок».
В покое Пушкина не оставляли: поэту вменяли авторство «Гаврилиады». За оскорбление религии грозило лишение всех прав состояния и ссылка в Сибирь. Поэт свое авторство отрицал.
Поставили ему в вину и стихи «Андрей Шенье» о поэте, павшем жертвой французской революции. Цензура углядела в этом стихотворении намек на восстание 14 декабря.
Свобода поэта была зыбкой, и это доказывало даже то, что, когда Пушкин попросил разрешение на выезд за границу, ему решительно отказали. Возможно, чтобы заглушить снедавшую его тоску, Пушкин вновь принялся играть, просаживая в карты все свои немалые гонорары.
Пушкин и реклама
Поэт рассказывал, что однажды к нему пришел дородный немец и, начав с поклонов, долго просил: «Будьте добры, не откажите». Александр Сергеевич заверил, что поможет, когда узнает, в чем дело. Немец попросил дозволения украсить свое изделие стихами великого поэта.
– Много для меня чести. Но какое изделие и какие стихи? – спросил Пушкин.
– Я приготавливаю превосходную ваксу. Если позволите, напишу на баночках «Светлее дня, темнее ночи…
Некоторые даже называют сумму сделки – пятьдесят рублей, которые поэт, конечно же, немедленно спустил в карты. [85]
Портреты Пушкина
В это время в русской культуре происходил перелом: уходили в прошлое романтизм и сентиментализм и зарождался новый стиль – реализм. В 1827 году сразу два выдающихся художника – москвич Василий Тропинин и петербуржец Орест Кипренский – писали портреты Пушкина.
У Кипренского портрет поэта заказал Антон Дельвиг. Художник изобразил поэта в строгом черном сюртуке с перекинутым через плечо шотландским пледом – скромная дань устарелому романтизму. Картина экспонировалась в Академии художеств в год своего создания.
Пушкин был доволен портретом и даже посвятил Кипренскому стихи, в которых были и такие строки: «Себя как в зеркале я вижу, / Но это зеркало мне льстит». То, что живописец приукрасил поэта и сгладил его африканские черты, отмечали многие из друзей Пушкина.
Совсем иной портрет Пушкина создан Тропининым, бывшим крепостным, незадолго до того получившим вольную. Тропинин не понаслышке знал, что такое несвобода, и, наверное, поэтому он постарался изобразить поэта в максимально вольготной, непринужденной обстановке, схватив момент творческого вдохновения: поворот тела и головы естественны, голубые глаза озарены внутренним огнем, шейный платок скорее наброшен, а не завязан, домашний халат задрапирован на манер римской тоги…
Интерес прославленных живописцев к Пушкину как к модели ярко говорит, как он был знаменит и известен.
Салон Зинаиды Волконской
Приглашали Пушкина и в лучшие дома обеих столиц. Зинаида Александровна Волконская имела огромный дом на Тверской, там, где ныне расположен Елисеевский магазин. Ее салон был местом встречи художников и литературных знаменитостей: Боратынского, Мицкевича, Веневитинова, Девитте… Желанным гостем там стал и Пушкин.
Княгиня Зинаида Александровна Волконская была на десять лет старше поэта. Природа одарила ее щедро: красотой, умом, талантами. Хозяйка дома изучала историю, этнографию и археологию России, что довольно скептически воспринималось светским обществом. Но Волконской не было дела до мнений света: в 1825 году она стала членом московского Общества истории и древностей российских, пожертвовала свою библиотеку Московскому обществу испытателей природы…
После восстания декабристов положение Волконской еще более осложнилось, так как она устроила проводы в Сибирь их жен. Над ней был установлен тайный надзор полиции. Несмотря на это в ее салоне продолжали собираться многие известные писатели и поэты.
Еще до первой встречи с Пушкиным Волконская его боготворила. Княгиня прекрасно пела (у нее было контральто). Встретившись с Пушкиным впервые, она спела его элегию «Погасло дневное светило…», на музыку популярного тогда композитора Осипа Осиповича Геништы. Поэт был очень растроган. Он стал частым гостем в салоне Зинаиды Александровны, называл ее «царицей муз и красоты».
В мае 1827 года Пушкин передал Зинаиде Волконской свою поэму «Цыганы» вместе со стихотворением «Княгине Волконской», в котором восхищался не только ее красотой, но и умом:
Салон Зинаиды Волконской стал отдушиной для поэта. Пушкин наслаждался обществом прекрасной хозяйки дома и ее гостей. К сожалению, знакомство их продолжалось недолго: деятельность Волконской по поддержке декабристов была неугодна правительству. Во избежание проблем с властями в 1829 году она навсегда уехала из России в Италию, где приняла католичество и погрузилась в мистические практики.
Пушкин и Мицкевич
В салоне Волконской осенью 1826 года Пушкин познакомился с величайшим польским поэтом Адамом Мицкевичем. Мицкевич присутствовал на чтении Пушкиным тогда еще не напечатанного «Бориса Годунова», а Пушкин слушал вдохновенные импровизации поляка. Знакомство быстро перешло в тесную дружбу. Русский поэт, привыкший ко всеобщему вниманию, в присутствии Мицкевича вел себя чрезвычайно скромно. Он предпочитал помалкивать, предпочитая слушать речи Мицкевича, а если высказывал какое-то мнение, то всегда обращался к поляку, как бы желая его одобрения.
Поделиться книгой: