Тревога

— Что же случилось с нашим Тагиром?

— Тагир влюбился в Гульсару, вернее эта лиса сумела влезть в душу Тагира и пленить его.

— Тут нет ничего удивительного, благодетель мой, ведь он взрослый юноша, а Гульсара красивая девушка. Не вижу оснований волноваться, любезнейший супруг мой.

— Моя несравненная Диляра, — продолжал льстец тоном верного супруга и обеспокоенного отца, — от твоих проницательных и острых глаз не ускользнуло, конечно, легкомысленное поведение Гульсары. Я не раз замечал ее вместе с пройдохой Умбетом в роще у арыка, я видел, как он сжимал ее в своих медвежьих лапах. Достойна ли эта девка быть подругой нашего сына?

— Наш Тагир воспитанный юноша, — задумчиво сказала мать, но ее перебил темпераментный Анвар.

— Ты права, у него должна быть непорочная девушка, а эта шлюха сама бросается на шею мужчинам. О, если б ты видела, что сегодня произошло! Ты ведь знаешь, как я люблю отдохнуть в своей комнатушке в одиночестве. Вот и сегодня, только я уединился, как услышал осторожный стук в дверь. Я подумал, что это по срочному делу пришел Умбет, открыл дверь и, о аллах! — увидел Гульсару. «Что тебе?» — строго спрашиваю, а она упала на колени и бессовестно говорит: «Я хочу отдаться вам, я пылаю к вам страстью!» Ресницы и брови она накрасила сурьмой так, как красятся девицы сомнительного поведения. Я приказал ей встать и покинуть комнату. Вот кого любит Тагир! Их надо как-то разлучить, — продолжал Анвар, предполагая, что добился своей цели. — Ее можно тайно увезти в аул, и Тагир ничего об этом не будет знать. А я нашел ему подходящую девушку.

— Когда ты думаешь увезти Гульсару?

— Сегодня ночью.

— Это мудрое решение, — промолвила жена, опустив голову.

— Да поможет нам аллах! — с облегчением воскликнул Анвар, прикладывая ладони к лицу.

* * *

Затянутый в талии ремнем, с портупеей через плечо, за большим столом, накрытым красным сукном, сидел широкоплечий, сухощавый начальник уголовного розыска. В узкий продолговатый кабинет с единственным зарешеченным окном вошли четверо сотрудников.

— Садитесь, — сказал Шманов.

Комната наполнилась густым табачным дымом, один из пришедших, самый молодой и не курящий, попросил разрешения открыть створку окна. Он не торопился занять свое место, наслаждаясь свежим воздухом, напоенным влагой после дождя. Низко плыл остророгий месяц, стальным лезвием разрезая громады облаков, в разрывах которых виднелись желтыми светящимися крапинками звезды.

Участник гражданской войны Шманов вскоре после окончания боевых действий закончил в Москве краткосрочные курсы подготовки чекистов и вернулся в Актюбинск, возглавив уголовный розыск.

— Первое, — начал совещание Шманов. — Ларек «Доронин и компания» берем под усиленное наблюдение. С кем поддерживает тесную связь Шарденов, вам, товарищи Каримов и Потапов, надлежит выяснить со всеми подробностями. Тебе, Иван, задание самое сложное. Об остальном мы уже договарились. Прошу действовать энергично и осмотрительно.

Он вкратце ввел в курс дела присутствующих. Им предстояло обезвредить крупную шайку расхитителей государственной собственности и спекулянтов. Из проверенных источников было известно, что предприниматели из самозваного объединения жуликов «Доронин и К°» сплавляют ворованное мясо. Такие «компании» появились не только в Актюбинске, но во многих крупных населенных пунктах. В недавно созданных артелях в больших размерах расхищается общественный скот. Известно несколько аулов, откуда совершаются бандитские набеги на соседние и дальние артели.

— Вот почему, — продолжал Шманов, — наша операция находится под особым контролем. Если вопросов нет, можно считать, что операция началась. — Шманов пожал каждому из присутствующих руку, пожелав успеха.

На следующее утро он позвонил начальнику паровозного депо. Несмотря на поздний вечер, Виктор Петрович оказался на месте. До этого он встречался с Яровым. Оба они беседовали с Дорониным, от которого во многом зависел успех операции. Точнее говоря, речь шла о том, поймет ли он всю сложность своего положения? В угрозыске возлагали большие надежды на подругу Доронина — Клаву. Но как ей объяснить, что какое-то время Алексей не должен порывать связь с Анваром.

Большие надежды возлагались на Ивана Ярова. В конце концов, сестра должна была прислушаться к его голосу.

Звонок из уголовного розыска, разумеется, не предвещал ничего хорошего, но когда Виктор Петрович выслушал Шманова, он предложил ему встретиться немедленно. Старый коммунист, переживший царскую каторгу, и молодой сотрудник уголовного розыска поняли друг друга с полуслова.

— Понимаешь, Хамидулла, парень опустился было, связался с этой лавкой, запродал свою фамилию дельцам, да вовремя все же спохватился, — говорил в раздумье Виктор Петрович. — Спасибо ребятам из цеха, Клаше спасибо. Ведь Алексей вышел на работу в депо, руки у него золотые.

— «Доронин и компания», — пояснил Шманов, — это не безобидная лавка, а разветвленная сеть жуликов, мошенников, если не сказать врагов Советской власти. Алексей может помочь нам разоблачить всю эту свору и обезвредить, если будет оставаться для них прежним Дорониным, своим человеком в лавке, пьяницей. Нам удалось через своих людей внушить Шарденову, что будто Алексей вернулся в депо из хитрых побуждений: прикрываясь работой, выполнять роль «хозяина» компании. Но Шарденов все же ему не доверяет.

Шманов раскурил папиросу, затянулся, закашлялся и швырнул окурок в ведро. — Надо сделать так, чтобы ему стали доверять, чтобы рассеялись у них подозрения. Алексея надо обсудить на собрании, а потом уволить как нарушителя дисциплины, если он даже и примерный рабочий. Пусть все знают, что он неисправим. За него, конечно, заступятся. Поэтому ведущий собрание должен быть в курсе, что к чему. Дружки Тагира пронюхают об этом, и Анвар Шарденов успокоится. Алексей придет к нему, деваться ему больше некуда.

— Я все понял, Хамидулла. Но как объяснить Клаве?

Медлить было нельзя. Виктор Петрович и Хамидулла Шманов, несмотря на поздний вечер, направились к Клаве. Она жила в небольшой комнатке, в одном доме с Алексеем, который работал в ночную смену. Значит, встреча с ним исключалась, что входило в расчеты Шманова. Путь от депо был не близким, и Виктор Петрович, человек немолодой, ворчал:

— Наш городишко махонький, с одного конца улицы увидишь другой, а там и поле с копешками. Нам с тобой топать аж на самую окраину, где домишки один к одному, что близнецы, в темноте и не различишь нужный дом.

…По безлюдным, темным и узким улочкам Шманов и Виктор Петрович с трудом пробирались к цели. После недавнего обильного дождя, перешедшего в град, грязь стояла непролазная, идти было трудно, того и гляди свалишься в канаву. Злющие псы, спущенные хозяевами с цепей метались во дворах, лаем встречая и провожая ночных путников.

Потихонечку постучали в ставни единственного окна, выходящего на улицу. Избушка наполовину уходила в землю. Дверь маленькой комнатки, закрытая изнутри на засов, отворялась в крохотный двор, огороженный покосившимся штакетником. Ставни толкнули изнутри, они раскрылись, и в окне мелькнуло испуганное женское лицо.

— Клава, это я, Виктор Петрович, по срочному делу к тебе.

Засветился ярче тусклый огонек керосиновой лампы, и Клава, накинув пальто, вышла во двор.

— В такую ночь, Виктор Петрович! Да как вы нашли?

— Я не один. Со мной товарищ Вани. Пройдем в дом, поговорить надо.

— Что-нибудь случилось, Виктор Петрович? — тревожно спросила девушка. — Неужто Леша что натворил?

— Да, Клаша, случилось…

— Ой, я так и подумала. Что произошло?

— Сейчас все объясним, — тихо сказал Шманов, и этот ровный тон успокоил Клаву.

— Да что мы здесь стоим, — спохватилась она, — идемте в дом.

Клава уловила замешательство ночных посетителей и оттого еще мрачнее стали ее думы. Она приготовилась услышать самое невероятное, но то, что через минуту ей сказали, было сверх всяких ожиданий девушки.

— Живой Алексей?

— Живой и здоровый, — ответил Виктор Петрович, усаживая застывшую в позе ожидания горьких вестей Клаву, сам подсел ближе к ней, взял ее руки в свои широкие ладони, мягко, печально-сочувственно глянул в глаза.

— Пришли мы к тебе, Клаша, по важному делу. Ты должна уговорить Алексея вернуться в лавку.

— Да вы что? Сколько мне трудов, слез и нервов стоило поднять Алексея! Вы же сами советовали и помогали мне. Я убедила его, уговорила и еле отбила от проклятой торговли. Спиваться начал он, опустился. Еле выволокли из грязи.

Волнение за судьбу Алексея помутило разум Клавы. Она или не понимала, чего от нее хотят нежданные ночные гости, или же в их искренние слова она вкладывала какой-то свой, только ей одной понятный смысл. Девушке казалось, коль Алексей «лицо весьма подозрительное», значит никто им не дорожит, никому он, кроме нее, не нужен, от него хотят под разными предлогами избавиться.

Клава долго не могла справиться с волнением.

— Понимаешь, Клаша, мы уволим Алексея временно, ну, как бы для виду, — убеждал ее Виктор Петрович, — вроде бы по предложению собрания. Чем быстрее, тем лучше. Промедление, как говорится, смерти подобно. Чем быстрее, тем лучше. Конечно, Лехе нелегко все это вынести, однако, дорогая ты дочка моя, так надо, убеди его сама. Пусть жулики-лавочники принимают его все это как есть. Выгнали, мол, его из депо. Тогда у них больше будет доверия к нему, он окажется вне всяких подозрений и поможет нам разоблачить всю шайку. Алексея с почетом восстановим на работе, народу скажем всю правду. Он тебя любит, Клаша, слушает, помоги нам, внуши ему, что так надо. По-другому нельзя.

Клава глубоко вздохнула и задумчиво сказала:

— Страшно ведь как. За Лешу боязно…

Клава не беспричинно беспокоилась об Алексее. Он уже попадал однажды в неприятную историю. Чудом в живых остался.

Началось с того, что он, демобилизованный моряк, помотавшись по белу свету в поисках родных, с которыми в лихие годы войны связь потерял, и, никого не найдя (кто умер, кто не вернулся с фронта, а кто убыл неизвестно куда), поехал в город, ближайший от последнего, как он говорил, сухопутного причала. Тогда и повстречался ему «браток», такой же бездомный горемыка, с тощим «сидором» за плечами. Путь их лежал в один и тот же город. Доверчивый моряк обрадовался: с попутчиком — не в одиночестве, о житье-бытье можно потолковать, да и совет выслушать для пользы. Парни подружились, что называется, с ходу. А тут расторопный пехотинец ради дружбы, не невесть откуда, а из своего мешка извлек пару вполне приличных офицерских сапог. На пристанционном базарчике они ушли в виде платы за самогонку и краюху черного хлеба. Потом дружки нашли лужайку у реки, обмыли свое знакомство. Хмель клонил ко сну, не прозевать бы скоро приходящего поезда: на нем по уговору решили ехать до Рыбачьего, у пехотинца там, оказывается, родня, значит будет крыша над головой, а это уже, считай, подфартило. «Ну, что, моряк, стряхнем сон, искупаемся в свежей водичке, ведь лежим на берегу притока самой Волги-матушки. Вмиг моряк смахнул с себя одежду и ринулся в воду. Вдруг грохнул выстрел. Спину Алексея пронзила огненной стрелой боль, а в голове помутилось, и моряк через несколько дней очнулся, перевязанный, в рыбацкой хате. Ни одежды, ни документов при нем не было. Не нашли их и на месте происшествия. Кореш, с которым подружился Алексей в дороге, как сквозь землю канул. А ведь это он стрелял! Когда грохнуло, Алексей не сразу рухнул в воду, оглянулся: в руке пехотинец держал пистолет, с прищуром глаз целился, еще бы пальнул, да тут волна подхватила Алексея на гребень, закувыркала и понесла как щепку по течению.

Алексея выходили рыбаки. Он поднялся на ноги, обещал, как только заработает денег, отблагодарить спасителей. Записал фамилии добрых людей, спасших ему жизнь, название маленькой рыбацкой деревушки на берегу речки, в которой чуть не нашел могилу из-за своей доверчивости.

…Давно Алексей не испытывал такого ощущения, будто сбросил груз, тяжко давивший его.

«Теперь буду слесарить, дело ладное и сподручное, люди вокруг понимающие. Спасибо Виктору Петровичу, низкий поклон Клаше: уговорила его принять меня, бездокументника, помогла. В моей нескладной житухе, горькой и беспросветной, наступил поворот. Морским узлом завязываю». — Так думал бывший морячок, возвращаясь после ночной смены домой, первой смены после долгого безделья, на что подбил Алексея Анвар.

— Алеша! — услышал он тревожный окрик Клавы и увидел ее, нежданно появившуюся в такую рань. «Заступать ей на смену с девяти утра, чего она примчалась? Не случилось ли что?» И когда глянул в ее заплаканное лицо, прикрытое полушалком, словно окаменел.

— Что произошло?

— Сейчас все скажу…

Выслушав Клаву, Алексей жестко сказал:

— Я пойду в милицию…

Он неторопливо шагал по шпалам и вскоре его сутулая фигура растворилась в синей дымке рассвета.

Она не помнит, как оказалась у входа в депо. Вдруг почувствовала: кто-то положил руку на плечо.

Перед ней стояли Виктор Петрович и Шманов.

…Усевшись на лужайке недалеко от шумной речки, Алексей обдумывал свое, казалось ему, никудышное положение. Помытарил на белом свете, по Уралу плавал, пешим ходил, сотни верст отшагал, в больших и малых городах был, где только ни пытался приткнуться.

Быстро текущая прозрачная вода шлифовала камни. Как хорошо после работы посидеть у ручья, будь на душе легко и светло. Но не отдыхать пришел сюда Алексей, а с мыслями собраться, обдумать, как на собрании вести себя, что говорить, чтоб в толк было и ему, и делу. Вишь, как сказали в милиции: «Государственное дело». Сам чуял, что сволочи, ведь обирают, надувают народ. Свою скотину под нож не отдают. У Тапиева, Хайрулина, Манакова целые отары овец, косяки лошадей. Из артелей добро тянут через своих подручных, дельцов, проходимцев и ловчил…

Мысль оборвалась: перед ним, как из-под земли выросли Шарденов и Умбет.

* * *

Иван Яров пробирался к аулу Тапиева, готовый столкнуться с непредвиденными и опасными неожиданностями. Светло-русые усы и борода делали Ивана старше своих лет. На голове — видавшая виды порыжевшая кепчонка. Плечи и грудь обтягивала ветхая косоворотка неопределенного колера, подпоясанная самодельным сыромятным ремнем. Залатанные брюки заправлены в истоптанные сапоги, к которым уже давно не прикасалась щетка с ваксой. За спиной — мешок не мешок, но и не рюкзак, просто какая-то засаленная, с грязными разводами котомка, сверху которой привязан полинявший и погнутый котелок. Через руку переброшена истрепанная солдатская шинелишка. В ту пору таких неприкаянных горемык нередко можно было встретить на дорогах. В поисках работы и пропитания эти бедолаги, а среди них и отменные мастера (плотники, столяры, каменщики, медники), — забредали в аулы, села и города, некоторые нанимались к зажиточным предпринимателям или баям и за символическую, малую (лишь бы иметь кусок хлеба) плату брались за тяжкий труд. Время было такое — трудное для страны, трудное и для ее населения.

Яров шел уже несколько часов под жарким солнцем и прибавил шагу, увидев озеро. Слева от него возвышались пологие горы, каменистые, угрюмые, безжизненные, прокаленные и иссушенные зноем. Яров подошел к берегу, опустил руки в чистую, как янтарь, воду, умылся. Но купаться не стал. Сбросив свою экзотическую одежду, Иван с наслаждением лег на мягкий и теплый прибрежный песок. В белую спину впились острые, обжигающие лучи полуденного солнца. Он почувствовал себя счастливейшим человеком в мире.

Два зорких человеческих глаза из рощицы, приютившейся в полукилометре от берега, на котором беспечно расположился усталый путник, зорко следили за ним.

Яров перевернулся на спину, подставил лицо палящим лучам солнца. В этот момент ему послышались шорохи: не то писк, не то тихий скулеж собаки, какой она издает, ласкаясь к своему хозяину или случайному добродетелю. Яров мгновенно вскочил, и в ту же секунду от его котомки с визгом, трусливо поджав хвост, отпрянул рыжий лохматый пес. Голод сильнее страха. Собака, испугавшись человека, однако не убегала. Она прижалась К земле, виляя хвостом, а ее глаза виновато, лукаво, доверчиво, миролюбиво смотрели то на мешок, то на его хозяина. И человек достал остатки черствого хлеба из котомки, разломил пополам, половину спрятал, другую показал псу. Облизывая губы, робко, в любую секунду готовый отпрянуть на случай опасности, он осторожно подполз, втягивая влажным носом пряный запах пищи. Человек протянул ладонь с лакомым куском, пес, скуля, подполз, ловко языком поддел хлеб и тут же, опасливо поглядывая на человека, жадно проглотил легкую добычу. Яров не делал резких движений, чтобы не спугнуть собаку.

— Что, друг, голод не тетка? Ешь, не бойся, — ласково говорил он четвероногому пришельцу. И пес понял, что встретил доброго человека, дал себя погладить, взвизгивал, тянулся носом к лицу Ивана, ждал еще одной подачки.

— Пока хватит, дружок, хорошего понемногу.

Пес жалобно скулил, подволакивая правую лапу. Иван осмотрел ее и, обнаружив кровоточащую рану, промыл ее, а куском тряпки туго завязал лапу.

— Теперь понятно, почему ты сбежал из дома, хозяин неласково обошелся с тобой, а ты, видать, самолюбивый.

Словно соглашаясь с тем, что сказал человек, пес потихоньку взвыл, завилял хвостом, вцепился в штанину и осторожно, но настойчиво потянул Ивана. Он понял, что должен идти вслед за собакой. И пошел. Через несколько минут они оказались на еле заметной тропинке, пересекавшей выжженную степь почти от берега до маленького кудрявого оазиса у подножия гор. На этот остров густой зелени Яров раньше не обращал внимания. Теперь же ахнул от неожиданности, всмотревшись из-под ладони в зеленое чудо, маячившее в безбрежном душном мареве над бурым каменистым ландшафтом. За этим островком жизни виднелись могучие ребра черно-серых замшевых скал. Пристально всмотревшись в поистине райский уголок среди здешних неприветливых и суровых мест, Иван заметил, что кто-то, какое-то существо мелькнуло среди толстых стволов деревьев. А пес, ворча и повизгивая, настойчиво манил человека вверх по тропинке.

Иван почувствовал, что за ним наблюдают. Предосторожности ради все же спустился в неглубокую лощину, чтобы укрыться от постороннего взгляда.

Неожиданно на пологом склоне ущелья, вход в которое прикрывал оазис, показались два вооруженных всадника. В одном из них Иван узнал гиганта Умбета. Его он много раз видел в мясной лавке в городе и готовился к встрече с ним, отправляясь на поиски стойбища Тапиева.

По горному склону Умбет вместе с напарником спустился в долину и исчез в пышных зарослях. При виде их пес зарычал зло и воинственно. Иван удерживал его за ошейник.

Яров огляделся, спустился ближе к кромке озера и пошел на восток. Вскоре крутой берег с откосами скрыл его от любопытных глаз, наблюдавших из лесочка. А затем лощиной, огибающей озеро с юга и востока и поднимающейся к горам, подполз ближе к оазису.

Со стороны лощины зеленый островок просматривался хорошо. Только бы не подвел пес, не насторожил бы своим лаем таинственных обитателей оазиса. В том, что там устроена засада, Яров не сомневался. Но против кого?

Иван осторожно поднял голову и первое, что он увидел невдалеке, это разрушенные стены, глинобитный мазар с полумесяцем над куполом. И это намогильное сооружение, и огромные деревья, сплетающиеся кронами, и вековой обгоревший дуб, развалившийся на две части вероятно от удара молнии — все это придавало таинственность и загадочность. Вокруг — гробовая тишина. Но Иван приметил, что люди совсем недавно оставили здесь свой след. Всадники появились вновь, только теперь к луке седла, на котором восседал напарник Умбета, был привязан и свисал по бокам коня куль из кошмы, вздрагивающей на изломе. Волосяной аркан опоясывал этот упругий и, казалось, живой сверток. Ивану вдруг послышалось, что сквозь лошадиный топот и людской говор доносятся не то стон, не то приглушенные рыдания.

Кони сначала шли прямо, в сторону Ивана, но метрах в двух от него первый всадник круто повернул направо и вдруг словно замер, натянув узду и глядя куда-то вперед. И тут Иван явственно увидел обнаженную ступню, свисавшую из-под кошмы. Иван чуть было не вскрикнул от удивления, но вовремя спохватился, сжался в комок и словно врос в ложбину. Пистолет он держал наготове. А навстречу конникам мчался молодой джигит. Иван узнал юного Тагира. Умбет захохотал:

— За невестой мчится. Сейчас мы его проучим. — И стал торопливо и неловко снимать карабин из-за спины.

Тагир так стремительно приближался, что прицелиться в него и выстрелить бандит не успел. Юноша выстрелил первым. Схватившись за грудь, напарник Умбета свалился с коня, а вместе с ним упал и большой упруго скатанный сверток. Умбет поднял было карабин, но в момент, когда он хотел выстрелить, перед ним, как из-под земли, встал Иван и суковатой палкой сильно ударил по руке силача. Он выронил оружие. Пес вцепился в рукав умбетовского бешмета, повиснув у стремени всадника. Тем временем Тагир ловко метнул аркан, обвивший могучего седока, свалил его на землю, а другой конец веревки мигом привязал к седлу своего коня. Тагир и Иван для надежности туго связали руки Умбета, изрыгавшего проклятья и угрозы. В то же время из кошмы выбралась Гульсара и бросилась к Тагиру.

— Спасибо, — сказал Тагир, подавая руку Ивану.

…Сагидулла Тапиев был знатным человеком в своей округе. Ему принадлежали косяки лошадей, отары овец, табуны лошадей и стада рогатого скота. На него фактически работала вся беднота аула, куда должен был проникнуть Яров. Но официально степной богач держал двух-трех батраков для ухода за лошадьми, заготовки и подвозки сена, посева и уборки проса, ну и для особых поручений. Умбет управлял байским имением. Через него шли все распоряжения и указания батракам.

Много лет работал у Тапиева Нармет, человек пожилой, больной туберкулезом и уже почти не способный к физическому труду. Вместо него подыскивал бай сильного и проворного работника.

Перед Сагидуллой появился крепкого сложения молодой бородатый человек, отрекомендовался Дмитрием Ивченко и попросил взять на работу. Хозяин позвал Умбета. Он вздрогнул, увидев Ярова. Крепко поколотили тогда Тагир и Яров верзилу, отобрали и отправили в город плененную Гульсару. Но о своем поражении великан счел благоразумным перед своим хозяином умолчать. Побежденный дал в душе клятву хоть под землей найти победителя и расправиться с ним, а хозяину объяснил, что в пути Гульсару освободили люди Тагира, за что от бая, мечтавшего иметь девушку под рукой, получил несколько жестких ударов плетью. Позор для батыра Умбета, но он поклялся, что Гульсара никуда от него не денется, Тагир — тоже. И вот случай представился отомстить его другу, а кто этот друг, Умбета не интересовало.

— Сладишь с ним, возьму, — смеясь, сказал Сагидулла и подмигнул своему провинившемуся любимцу. Это было сигналом к внезапному нападению. Но Дмитрий, как называл теперь себя Иван Яров, уже наслышался о странностях и самодурстве бая и его подручного и поэтому-то не стал ждать, что предпримет Умбет, а ловкой подножкой упредил великана, ринувшегося в атаку. Тот распластался на земле, ошеломленный силой, ловкостью и дерзостью пришельца. Потирая ушибленное место колена, он грузно поднялся, готовый к коварному приему борьбы.

— Умбет! — заговорил хозяин, предупредительно подняв руки и давая тем самым понять, что поединок окончен. — Не беда, что он не смог тебя одолеть, — примирительно сказал бай, обращаясь к Ивану. — Ты проворный малый. Мне такие как раз нужны, но смотри, в другой раз Умбет в порошок тебя сотрет. Даже опытный джигит не знает, — теперь уже слова хозяина предназначались Умбету, чтобы вывести его из состояния неловкости, — когда его конь на дыбы встанет и может выбросить седока из седла. А пока, Умбет, познакомь нового работника с его хозяйством, покажи, где он будет жить.

…Выпал первый снег. Умбет и Дмитрий поехали за сеном. Сани часто переворачивались на ухабах. Умбет один поднимал их и ставил на полозья. При разгрузке он легко переворачивал воз на бок, и сено сваливалось на землю. Эта нарочитая демонстрация мускулов действительно могла привести в трепет малодушных. Несмотря на свой огромный вес, Умбет был очень подвижным, и на коня вскакивал как виртуоз.

Дмитрий замечал, что Умбет на рассвете часто отлучался и вскоре приводил лошадей, с которыми через продолжительное время уходил неизвестно куда.

Нармет, пока оставленный на работе у бая, тоже уезжал на три-четыре дня, и после возвращения о чем-то шептался с хозяином, а затем ложился на нары в землянке, где жили батраки, в том числе и Дмитрий, и отсыпался.

Однажды Умбет обратился к Дмитрию:

— Пора тебе заняться серьезным делом, вечером поедешь со мной на охоту.

Дмитрий сделал вид, что ничего не понял, о чем идет разговор, равнодушно сказал:

— Я нанимался для ухода за скотом и эти обязанности выполняю. Если что не так — скажи, охотником же я никогда не был.

Умбет, выходя из землянки, зло буркнул:

— Не был, так будешь, коль велю.

Аксакал Нармет заворочался на нарах. Убедившись, что поблизости никого нет, он поманил пальцем новенького.