Тревога

В кабинет начальника строительного управления вошел сухощавый, среднего роста рабочий в комбинезоне и, несмотря на мороз, без шапки. В коротких черных волосах серебрилась седина; взгляд спокойный, уверенный.

— Вот наш Даниил, — представил его начальник управления. — На принудительном поселении здесь живет. Хочет вернуться в деревню, где живут его родственники.

Даниил шагнул Ярову навстречу. Инспектора он не узнал, или сделал вид, что не узнал: время меняет внешность людей, туманит память.

В кабинете, в официальной обстановке разговор как-то не клеился. Беседа была продолжена в небольшой теплой комнате рабочего общежития, которую отвели семье Первача.

Домашним уютом веет от цветов, что стоят на подоконнике, от чистых занавесок, от вышивок, сделанных искусной рукодельницей. В люльке барахтается ребенок. Вот маленькая пухлая ручонка показалась из-под одеяльца, стянула с себя простыню, и глазенки, уже что-то соображающие, шаловливо заискрились. Умиленный отец успокаивает дочь, делает это неуклюже, неумело, но с такой трогательной заботой.

Даниил заметно нервничает. Нелегко ворошить прошлое: было оно далеко не гладким. На щеках забегали желваки, хрустнули в суставах пальцы, крепко сжатые в кулаки. Беседа длится уже несколько часов.

— Каждому, у кого жизнь была вроде моей, — исповедовался Даниил, — тяжело о ней говорить. Прошлое быльем поросло, что о нем вспоминать. А тогда, когда я удрал из дома дяди, не жить начал, а куролесить…

В карих глазах Даниила притаилась грусть. Жесткими пальцами он поправляет чуб, упавший на глаза, и говорит:

— Теперь все. Хочу, чтобы дочь выросла настоящим человеком…

Это была вторая встреча с Даниилом Первачом. И вот предстояла третья.

…В ту ночь Даниил в ресторане познакомился с Евдокией Поляковой («растаял» перед ее красотой, признался он) и похвастался крупной суммой денег, заработанных честно, своим трудом. А когда хитрая Дунька позвала его к себе домой («я одна-одинешенька»), он не отказался, пошел.

Далеко за полночь в квартире Поляковой объявился какой-то мужчина. Ему Даниил сразу дал прозвище «ангел» (как с неба свалился, мол). Нежданный гость от выпивки отказался, а сразу потребовал у Даниила деньги. «Я у тебя их не брал», — отрезал тот. — «Не валяй дурака, выкладывай!» — «В пиджаке у него сотенные!» — подсказала Дунька.

Плечистый, крепкий попался случайный гость. И не такой хмельной, каким показался. Мгновенно «ангел» сиганул за широкий шифоньер, отделявший, как перегородкой, часть комнаты, и вынырнул из темного угла с двустволкой. Даниил вскочил и прижался с внутренней стороны к шифоньеру, из-за него угрожающе показался ствол, направленный в то место, где секундой раньше сидел Даниил. Он с силой ударил ногой по стволу, тугой звук выстрела шибанул в уши, ружье вылетело из рук «ангела»…

Тут и подоспела милиция… Забрали тогда Даниила.

* * *

У печи встретила Елена Алексеевна сегодняшнее летнее утро, готовясь к встрече с сыном (обещал приехать к вечеру из соседней деревни Затонихи). Вот уж держит она противень в вытянутых, напряженных руках, мелкими шажками идет к столу, наклоняет противень, и с него на полотенце, как салазки с горки, плавно съезжает поджаристый, пахучий, с мясом, капустой, с янтарным яйцом и луком пирог. Она возвращается в кухню, открывает печную заслонку, берет клюку, чтобы подтянуть еще один противень. Из жаркого зева выплывает знакомый головокружительный запах, будоражащий аппетит аромат. Мать стоит перед печкой, как воин: со щитом-заслонкой в одной руке и копьем-клюкой в другой. Седые волосы как серебряный шлем, а вся она — сосредоточенная, знающая свое дело, сильная, спокойная.

И пироги удались, и скоро соберутся за столом ее дети, которых она вырастила такими, какими хотела. Война забрала всех детей, а вернула только одного. И все же стол накрывается на шестерых — пятерых сыновей и дочь. Петр, возможно, тоже приедет — обещал. И так будет всегда, пока бьется материнское сердце. Память о детях нетленна. И старая мать в праздничный день готовит угощенья для всех деток.

Вот-вот приедет Ванюшка из Затонихи. В этом соседнем селе он жил и работал инспектором милиции в звании старшего лейтенанта. От Марьевки совсем близко, и Иван старался чаще навещать мать и тетку.

После демобилизации Иван приехал в Марьевку. «Без вести пропавший вернулся!» — радостно гудел председатель сельсовета Степан Макарович Первач. При его содействии получил Яров направление на курсы трактористов и через три дня уехал в областной центр. «Насмотреться не успела на сыночка, — сетовала Лексевна, обрадованная возвращением сына. — За ним следом и другие мои ребята приедут», — успокаивала себя.

После окончания курсов Иван работал в колхозе трактористом, бригадиром, а потом его, лучшего механизатора, старательного, аккуратного, требовательного односельчане единодушно рекомендовали в милицию. «Мне, — недоумевал Иван, — бывшему во время войны почти год в плену, и вдруг такое доверие? Есть получше и помоложе», — уклончиво сказал он. Сельчане стояли на своем: «Мы тебя знаем, ты добрый, справедливый, да и силой не обижен. И с делом знаком — до войны в органах служил. А потом и партизаном был…» В Затонихе он жил вместе с сыном Валерием. А когда Валерий уехал в военное училище, остался один. Жена по нездоровью укатила в Краснодарский край, да что-то не торопилась возвращаться. Слала письма, телеграммы, ну и на том спасибо. Своей работе Иван знал цену. Шли годы, и он все больше убеждался, что нужен людям, и стремился помочь им, чем мог.

Он, участковый, конечно, власть, но… и обыкновенный сельский житель. Он и плотник, и печник, и садовник. В основном же будни сельского милиционера не спокойны и вообще не будничны: что ни день, то происшествие, столкновение, конфликты, инциденты.

Недавно в Затонихе поселился Даниил Первач. Яров был глубоко убежден, что Первач-младший исправился и готов жить по-новому. Слова инспектора Ярова вселили надежду, и дядя Даниила молил судьбу, чтобы у племянника все пошло хорошо.

Поначалу, как только объявился на селе Даниил, к нему настороженно присматривались, никто не замечал за ним ничего плохого, и сельчане пришли к мысли: мол, к нормальной жизни потянуло человека, к семье. Что ж, покуражился и хватит. Люди в Затонихе зла за пазухой не держат. Понимание добра и зла укладывают в одну будничную житейскую формулу: «Былое быльем поросло; что было — то прошло». Но однажды Даниил сорвался — выпил с Федей-лежебокой, может, добавил еще где-то, и закружило его… Метался с топором по селу.

На рассвете раскрыл глаза и увидел перед собой участкового инспектора Ярова.

— Иваныч! — прохрипел Даниил, пытаясь подняться и не соображая, что руки и ноги связаны. Обессилев, перестал ворочаться и горько, жалобно застонал. Ни столько от боли, сколько от сознания бесстыдства своего поступка.

— Какой конфуз! Вот и снова встретились, друг мой Даниил, — шутливо сказал Яров и присел на топчан, на котором лежал Первач.

С Даниилом случилась не первая осечка. И все же Яров надеялся на лучшее. После последних перед этим случаем похождений в Петропавловске Даниил клялся: «Крышка, баста, завязываю». Иван с трудом отстоял его в милиции: «На мою совесть отпустите, головой буду отвечать». Отпустили, и вот тебе… Да, видно, не сразу поставишь такою на путь праведный.

— Что ж ты, Даниил?

Тот молчал, прятал глаза.

— Прости, Иваныч, слов нет для оправдания. Да и не хочу ничьей милости. Судить меня надо.

Яров освободил его от пут, ножом разрезал веревки, помог встать. Первым делом Даниил ковшом зачерпнул из бочонка воды и жадно выпил. Встал перед инспектором, сцепил руки за спиной:

— Веди, куда надо.

Участковый инспектор думал, какое принять решение. Даниил наворошил столько, что единственно правильным было бы задержать его, произвести обыск дома, допросить свидетелей, составить протокол и до санкции прокурора на арест задержанного взять под стражу. Его ожидали суд и, несомненно, строгое наказание. Но вот брошенные Даниилом в первую минуту встречи с представителем власти слова: «Прости, Иваныч» инспектор расценил по-своему. В них не мольба о пощаде малодушного и трусливого проходимца, схваченного на месте преступления. Пробудившаяся совесть? Искренний призыв человека, толкнувшего себя на край пропасти, еще раз подать ему руку, спасти от страшного падения?

Яров не спешил что-либо предпринимать.

…От Затонихи до Марьевки — двенадцать километров. Деревни раскинулись на берегу Старицы, широкой, полноводной и богатой рыбой, — раздолье для любителей коротать время с удочкой. К местным рыболовам наезжали, нередко к их тайному и явному огорчению, их приятели, тоже удить, а заядлых рыбаков, будь они даже закадычными друзьями, всегда гложет червь неминуемой конкуренции по части клева.

День воскресный, тихий, по-настоящему летний. Иван Яров ночь провел вместе с приятелем в шалаше у реки. Но надо еще навестить материнский дом. Пришлось отказаться от соблазнов тихой рыбацкой идиллии, которая нечасто выпадала на долю участкового инспектора.

Яров шел тропинкой вдоль берега, приветствуемый притаившимися в скрадках рыбаками. Идти было легко и приятно, влажный ветерок освежал и бодрил. Иван прикинул, что если не подвернется какой-нибудь попутный транспорт, то часа за два прогулки вдоль берега дойдет до Марьевки. Он обещал маме быть у нее в воскресенье и предвкушал радость встречи. Из головы не выходил Даниил. «Он никуда не убежит, — уверял себя Яров. — Каялся он искренне, не поверить ему, задержать, отвезти в отделение — значит окончательно убить в нем веру в себя и людей».

Иван не торопился докладывать своему начальству о выходке Даниила, не зная, что в РОВД уже была полная информация о случившемся в Затонихе.

Он свернул к самому берегу, по песчанику подошел к кромке воды, сел. Потом мигом снял с себя одежду и бултыхнулся вниз головой к самому дну. Вынырнул на середке, отдышался и крупными взмахами поплыл к противоположному берегу. Легко, натренированно он переплыл несколько раз реку туда и обратно, потом лег на теплый песок покалиться. Сквозь дрему услышал трескотню мотоцикла. Перевернулся с живота на спину и тут увидел сержанта из райотдела.

— Срочно приказано вам прибыть в райотдел.

«Побывал у мамы!» — вздохнул Иван.

Начальник Марьевского РОВД полковник Шманов строго выговорил Ярову.

— Я не против гуманности. Эту милую тетушку в нашей работе забывать нельзя, иначе превратимся в бездушных истуканов. Но мы не можем, Яров, понимаешь, не имеем права быть этакими толстовцами, непротивленцами. Если вовремя не пресечь, даже с помощью силы, зло будет разрастаться, как раковая опухоль. Тут требуется немедленное и компетентное хирургическое вмешательство. Ты поступаешь иногда очень рискованно и мягко. Первач не один раз сидел на скамье подсудимых. Да и такое коленце выкинул в деревне. Он опасен для общества, его надо брать, — уже с раздражением сказал полковник.

— Считаю, с этим не следует торопиться. Первач дома и никуда не собирается бежать, товарищ полковник, — сделал инспектор последнюю попытку.

— Хватит с ним нянчиться, — закончил Шманов. — Приказываю возглавить оперативную группу с целью задержания Даниила Первача.

В Затониху машина с милицейскими работниками мчалась по хорошо укатанной колее. По обочинам колыхалось зеленое море пшеницы. После хорошего дождя — в самое время пролил — колосья набухли, обещая полновесный урожай.

В памяти Ивана высветилась его далекая юность, перед мысленным взором вырисовывались и его друзья по оружию, и город, где пришла зрелость к старшему из братьев Яровых.

ОПЕРАЦИЯ «ДОРОНИН И К°»

В один из воскресных дней горожане были немало удивлены, когда увидели словно выросший из-под земли деревянный ларек. На помятом листе жести можно было прочесть: «Доронин А. С. и К°».

Торговал в ларьке Анвар Махмутович Шарденов, симпатичный мужчина среднего роста, на вид лет сорока, бывший приказчик магазина, конфискованного в двадцатых годах.

Помогал Анвару в торговле его сын Тагир, красивый и смышленый паренек.

Покупателям приглянулся ларек. Мясо всегда здесь было свежее, хорошо разделанное и аккуратно разложенное на деревянных полках, застланных клеенкой.

Анвар привозил разрубленное, приготовленное к продаже мясо, на тележке. Вскоре торговать все чаще оставался один Тагир. Его отец по утрам привозил товар, а к концу дня приходил и забирал деньги.

У Анвара был ничем не приметный, как у других жителей, саманный дом, огороженный дувалом. Но как только бывший приказчик обзавелся частным торговым заведением, купил тесу, двор обнес высоким забором, из-за которого слышался только лай собаки.

Алексей Доронин, чья фамилия значилась на вывеске мясного ларька, появлялся здесь редко.

Увидя еще издали Доронина, Анвар громко, чтобы всем было слышно, с наигранной досадой воскликнул:

— Хозяин опять идет, сейчас денег потребует, жадный шайтан, каких бог не видывал.

— Ты давай торгуй, — сердито проворчала женщина, разложив кульки на прилавке. — Больно много вас, хозяев, развелось.

Но Шарденов умышленно прекратил торговлю, чтобы покупатели лучше запомнили привередливого «хозяина».

— О-о-о, Алексей Сергеевич! — угодливо приветствовал его Анвар. Обращаясь к очереди, многозначительно поднял вверх указательный палец: — Сегодня он не в настроении.

Доронин постоял в лавке минут пять, поморщился и, не обращая внимания на слова своего «благодетеля», шепнул:

— Опохмелиться не на что.

Анвар кивнул сыну, тот незаметно сунул в руку Алексею два рубля.

Жил Алексей в землянке сапожника. В тесной комнатушке — старая деревянная кровать, стол, несколько табуреток. После демобилизации из армии он поступил слесарем в паровозное депо. «Парень — золотые руки», — говорили о нем. Но вот познакомился с Анваром: «авторитетным» человеком, состоятельным и предприимчивым, умеющим, как говорили, «делать деньги».

— Пойдем ко мне домой, — потянул его Анвар, наслышанный о слабостях нового знакомого, — посидим, выпьем, закусим.

Хозяин дома расточал любезности. Алексей же, захмелев, в разговоры не вступал, со всем соглашался и был рад, что угодил в «гостеприимный рай», где рекой лилась выпивка и вдоволь было закуски.

— Бросай к черту слесарить, — все настойчивей советовал Анвар. — Денег больше заработаешь. Как русские говорят, будешь сыт и пьян и нос в табаке. Откроем мясную лавку, а ты только дай согласие стать вроде бы как ее хозяином. Кто и откуда будет привозить мясо, тебя не касается. Приходи каждый день, бери фунт самого лучшего и не спрашивай, откуда оно появилось. Рублей 25—30 будешь иметь в месяц, а это средний заработок рабочего, — подвел итог предприимчивый знакомый.

Получив первый аванс от Анвара, Алексей загулял, несколько дней не появлялся в депо, и его уволили. Он и не жалел об этом.

Его соседка и подруга Клавдия Ярова, после окончания курсов медсестер получившая направление в этот город, девушка скромная, не по годам рассудительная, пыталась всячески наставить на путь истинный Алексея. Он чем-то нравился ей. Был он сильным, рослым, чистоплотным. Но вдруг стал все чаще приходить домой навеселе.

— Помнишь, Алеша, ты пришел из армии, любо было посмотреть на тебя. В депо стал передовиком. Девушки заглядывались на тебя. Как хорошо все было, пока ты не связался с этой проклятой лавкой. Твоей фамилией прикрываются, тебя купили за бутылку водки. И ты, рабочий человек, поддался…

— Правда, Клаша, — отвечал Алексей, — завтра же порву с этой проклятой компанией, сниму вывеску, да и не только с чертовой мясной лавки, а и с совести своей.

Но в тот вечер его вызвали в депо.

Вопреки ожиданиям, начальство встретило его приветливо. Тут же познакомили Алексея с молодым человеком — широкоплечим, коренастым. Это был работник уголовного розыска Иван Яров.

— Эх, Алешка, Алешка, буйная головушка, — начал укоряюще Виктор Петрович Светлов, начальник депо. — Ведь ты же у нас мастер, цены тебе нет. Ну, да ладно, опомнился, вижу, пришел, как с повинной. А это уже хорошо. Сегодня же выходи на работу, ребята ждут тебя, бедолагу. Придешь в цех, скажи, мол, повеселился, покуражился, а теперь все, баста.

— О лавке пока ничего не говори, — вступил в разговор Яров. — А спросят, скажи, что это затея Шарденовых, а тебя втянули. Сейчас они чувствуют себя неуязвимыми. Их насторожит, если ты сразу с ними порвешь связь, они заподозрят неладное, постараются потихоньку замести следы, а от тебя избавиться. Убрать вывеску с лавки, где значится фамилия, пару пустяков. Убрать лавку — тоже. Но они не дураки и поймут, что попали на «крючок». Ведь мясо, которое продают они, достается нечестным путем. Вот почему я здесь, в депо и оказался — с тобой поговорить.

Парень внимательно слушал, его и без того угрюмое лицо становилось грустным и озабоченным. В глазах, когда он вскидывал их на Виктора Петровича, светились искренность и решимость. Это понравилось Ивану Ярову, и он сразу же проникся к Алексею дружеской симпатией.

— Пока ты навещай лавку, выдавай себя за хозяина, принимай приглашения на гулянки. Клаве мы обо всем скажем, — наставлял Светлов. — Она все поймет.

…Взволнованный Тагир влетел в комнату, где его отец пил чай со своими друзьями. Гости не обратили на юношу ни малейшего внимания. Но отец, поднявшись с сырмака, вытирая вспотевшее лицо рукавом роскошного шелкового бешмета, быстро направился к сыну, взял его за плечи и увел в смежную комнату, дверь которой была задрапирована тяжелой полосатой материей.

Отец строго-настрого запрещал входить кому-либо в эту таинственную с продолговатым маленьким оконцем пристройку. Но однажды любопытный подросток услышав не то стон, не то плач, донесшийся оттуда, притаился за тяжелой шторой, разделявшей прихожую на две части. Вдруг с мягким шумом дверь потайной комнаты открылась, и из-под полога вышла Гульсара. Заплаканные глаза, рассыпавшиеся, обычно туго сплетенные косы, опущенные плечи, — все говорило о том, что с девушкой что-то случилось.

«О аллах!» — тихо прошептал Тагир. Он догадывался, что произошло. Большие черные, печально выразительные глаза Гульсары давно обжигали огнем и волновали сердце юноши, стоило ему увидеть Гульсару.

Дочка двоюродной сестры Анвара, она была круглой сиротой, и ее еще ребенком привезли в город из аула. Мальчик, на полтора года старше ее, очень привязался к девочке. Они часто оставались вдвоем в доме и устраивали шумные веселые игры. Тагир хватал ее за косички, она убегала, пряталась за деревьями или в зарослях кустарника, а то с ловкостью кошки взбиралась на развесистый тополь. Однажды Гульсара сорвалась с него. Тагир неловка стал поднимать ее, прижал к своей груди. Волна непонятного, незнакомого чувства обдала его, и он еще крепче обнял девочку. Она беспомощно забилась в его крепких руках и, освободившись, стремглав помчалась из дома куда глаза глядят. Тагир кинулся следом, догнал ее, и оба они, не в силах справиться с волнением, упали в изнеможении на берегу широкой речки.

С тех пор у Тагира и Гульсары появилось необъяснимое чувство, которое побуждало обоих чаще видеться, но подальше от людских глаз. Это не ускользало от наблюдательного Анвара и его всемогущей жены.

…И вдруг в один миг перед Тагиром раскрылась чудовищная тайна стонов и криков, доносившихся из комнаты, куда было запрещено входить кому бы то ни было. Увидев растерянную, измученную Гульсару, Тагир еле удержал себя, чтобы не броситься к ней, что-то остановило его. Очевидно, на юношу подействовало так внезапно проснувшееся и теперь оскорбленное мужское самолюбие. Он и раньше не питал сыновних чувств к родителям, а сейчас юноша сгорал от ненависти к отцу.

Тагир кинулся к двери, откуда только что вышла девушка, и в полосе света увидел потное, краснее лицо отца. Ярость ослепила юношу. Анвар криво улыбнулся, догадавшись, чем так взволнован сын, почему крепко сжимает рукоять кинжала.

— Остынь, сынок, — как ни в чем не бывало сказал отец спокойно, как будто к произошедшему не имел никакого отношения. — Такова воля аллаха. На то и создал он женщину, чтобы она услаждала мужчину. В Коране так и записано… Если сомневаешься, обратись к достопочтенному аксакалу мулле Торгаю, он подтвердит.

Юноша бросился на отца. Но его удержали мощные руки Умбета. Этот сильный, высокий человек был слугой бая Тапиева и часто сопровождал своего хозяина в деловых поездках. Выполнял Умбет и поручения бая Шарденова. Поэтому не случайно исполнителя приказов обоих баев называли слугой двух господ. Его всегда видели с засученными рукавами, словно он в любой миг готов был приняться за угощение или расправиться с неугодным. Сила его, казалось, не имела предела. Когда Умбет поднимал какую-либо тяжесть, его полное упитанное лицо не выдавало физического напряжения. Лишь иногда можно было увидеть градинки пота на лице, стекавшие из-под платка, который плотно облегал бритую голову Умбета.

— Отделай его, Умбет, — со злобой приказал Анвар, — так, чтобы всю жизнь помнил, как поднимать руку на родного отца.

Предательским ударом в живот Умбет свалил юношу. Камча засвистела в воздухе, полосуя крепкое молодое тело беспощадно и зло. Анвар же запер дверь, а ключи отдал своему слуге.

— Прекрати, негодный, — приказал Умбету Анвар, — рад стараться. Помни, что он мой наследник.

Что-то проворчав, Умбет отошел от Тагира, тяжело дыша…

Было это недели три назад. И вот сейчас отец, оставив гостей, сам позвал Тагира в эту потайную каморку. Он с любопытством осматривал крохотную комнатку. Его взгляд выхватывал из полумрака груду одеял и подушек, ковры, пушистые шкуры, медный кумган. Через зарешеченное оконце пробивались бледные лучики света.

— Дети наши не то, что мы, многоуважаемый Торгай-ага, не с таким уже почтением относятся к родителям, — возвратившись к гостям, сказал Анвар, явно взволнованный вниманием хитрого муллы. — Вот и мой Тагир, шалопай, причинил мне боль, но горечь его дерзких слов бессильна отравить мое доброе настроение. Блудник будет наказан, а наша отцовская участь — страдать за непокорных и беспутных сыновей, — пытаясь выиграть время и войти в роль весельчака-хозяина, как можно уверенно и спокойно закончил Анвар.

Его мучила беспокойная мысль, он колебался, рассказать ли своим верным сообщникам о подозрениях, терзающих его, или смолчать пока.

Недоверие к сыну, уличившему его в неблаговидных поступках и готовому в любую минуту отомстить отцу, тревожили его больше всего. Бешенство и злоба душили Анвара, но он был бессилен поправить положение. «Надо поговорить с Дилярой», — решил он, успокаиваясь.

Красивая, чернобровая, коварная, своенравная, выросшая в семье кокандского купца, в юности покорившая сердце Анвара Диляра оказывала на него магическое действие: успокаивала в беде, внушала уверенность, когда колебания и страх терзали молодого джигита. Она, казалось, великодушно прощала его любовные похождения. Он же считал ее колдуньей и боялся завораживающих глаз Диляры, трепетал перед этой женщиной, владеющей, казалось ему, тайнами магии. Не раз молитвами и с помощью трав она спасала его от тяжелых болезней. Оба всячески маскировали истинные чувства друг к другу обходительностью, лживыми признаниями и лестью.

— О моя очаровательная Диляра, — с порога воскликнул Анвар, подобострастно простирая к жене руки, — ты умеешь лечить людей («Впрочем, как и губить их», — про себя подумал он), ты направляешь злых духов против тех, кто противится воле Аллаха, ты убиваешь соперницу, если я, недостойный, пытаюсь найти утешение в ее безобидных ласках. Помоги и поверь мне, я открою тебе тайну, которая, может быть, стала тебе известна.

Опасливо поглядывая на многочисленные склянки, корзинки, коробки, банки, он сел рядом с женой, обнял ее сильной рукой и прижал к себе.

— Что волнует тебя, мой добрый хозяин? — ласково спросила она, смущенно опустив длинные черные ресницы. Весь ее вид выражал смирение, покорность, робость и готовность подчиниться любому желанию и повелению мужа.

— Я пришел к тебе, верная подруга моя, за советом и добрым словом. Сейчас, как никогда, мне нужна твоя женская прозорливость и доброта. Да исчезнет мрак моей души перед твоим ясным умом! — Диляра чуть приподняла голову, сверкнув лучистыми глазами. — Наш сын запутался в тенетах коварства и обмана…

Она догадалась, о чем пойдет речь, но сделала вид, будто ей ничего не ведомо о том, что произошло между Анваром и Тагиром из-за Гульсары, которая с наивной доверчивостью поведала ей о своем бесчестии и просила у хозяйки дома защиты от Анвара.