Тревога

Петр прочитал: «…Нас осталось 12 человек из десанта, посланного на шоссе преградить путь противнику. Мы держимся. А танки все лезут. Может, кто найдет когда-нибудь мое письмо и вспомнит нас. Я родом из Актюбинска, казах. До свидания. Ваш…» Дальше строка стерлась. С трудом можно было разобрать буквы: Ш… д… ов.

— Это письмо нашли пионеры, — сказал Еремеич, — и недавно прислали мне. Показать бы его Тагиру…

И письмо показали Шарденову. Оно взволновало его.

— Да, это я писал, — торопливо говорил он. — Каким чудом оно сохранилось? Как оно попало к вам, Никанор Еремеич? Впрочем, об этом еще поговорим, а теперь дайте опомниться, привести мысли в порядок.

…На каменистом берегу под высоким скалистым обрывом крутые волны, поднятые ветром, рассыпались белым кружевом. Командир десанта капитан-лейтенант Керсанов следил за ними с возрастающим беспокойством — высадка еще не закончилась. Он и сам не заметил, как погасло вдруг для него это безмятежное утро, а берег и море окутались сырой и холодной мглой.

Высадка десанта проходила поэтапно. Сначала небольшая штурмовая группа незаметно высадилась и укрылась в скалах. А затем под покровом ночи весь десант по приказу капитана-лейтенанта Керсанова отправился к назначенному месту. Погода благоприятствовала задуманной цели. Над морем нависли низкие тучи. Десантники с трудом выгребали против ветра, часто сменяясь на веслах. Девять лодок упорно продвигались к месту назначения.

На берегу притаились вражеские заставы, откуда изредка вылетали ракеты, высвечивая темную морскую рябь, на фоне которой до бортов сидящие в воде лодки не бросались в глаза. Высадились благополучно. Позади — три мили водного пути, впереди — неизвестность.

На небольшом пятачке причерноморской земли морские пехотинцы скрытно приготовились к обороне, не подозревая, что в деревне, раскинувшейся в километре от них, укрылась крупная механизированная часть врага. Отряд, в котором судьба свела земляков — Тагира Шарденова и Владимира Ярова, получил задание во что бы то ни стало удержаться на небольшом плацдарме до подхода советских войск. Этот скалистый участок командир десанта выбрал не случайно. Недалеко отсюда, изгибом на север уходила широкая колея автострады, по которой немцы подбрасывали технику своим отступающим частям. «Перерезать дорогу, лишить окруженных фашистов поддержки, выстоять до подхода своих», — гласили лаконичные строки приказа советским десантникам.

Рассвет десантники встретили в полном боевом порядке. Все их внимание сосредоточено на дороге. За ночь не обнаружено каких-либо признаков движения. Лишь две легковушки промчались, но не в сторону взятых в клещи немцев, а на северо-восток, в тыл. «Ну и черт с ними, — подумал капитан-лейтенант Керсанов. — Наша задача лишить помощи окруженных фрицев».

Он посмотрел на синюю гладь моря, в чистую прозрачную даль, где море сливалось с лучезарным небом. Оно, как мрамор, неподвижное и ясное. О войне в этот утренний час напоминает лишь, то замирая, то разгораясь с новой силой, отдаленный гул канонады.

Вдруг тишину разрывает оглушительный грохот. Со свистом над головами буравят воздух снаряды, поднимая в небольшом заливчике за линией обороны огромные фонтаны вздыбленной взрывами воды. Бойцы тревожно оглядываются, но командир уже понял, откуда грянули залпы. «К бою!» — пролетело по цепи.

Укрывшись за скальной глыбой, капитан-лейтенант наблюдал за деревней, откуда на отряд обрушился плотный огонь. «Надо было, — размышлял командир, — с рассветом, как увидел деревушку, послать разведку». Радисту приказал: «Свяжись со штабом! Передай: в километре от нас севернее берега в деревне крупная моторизованная немецкая часть. Ведем бой. Ждем вашего удара с воздуха!»

Обстрел внезапно прекратился, немцы, очевидно, решили, что все живое на прибрежном пятачке сметено, уничтожено.

И вдруг новая волна огня, свинца и грохота накатилась на позиции. Зловещие черные кресты на движущихся танках десантники так близко видели впервые, хотя за спиной почти каждого из них были сражения, опасные рейды в тыл врага. Вот метко брошенная граната ударилась между башней и бортом самой крайней слева машины — огненно-рыжий факел вспыхнул на каменистом поле. Из окутанного пламенем танка выскакивают и ошалело мечутся немцы, пытаются сбить с себя пламя, но падают недвижно под меткими выстрелами моряков.

Во время короткой передышки между атаками замполит Шарденов написал на листке бумаги: «В минуту смертельной опасности перед лицом Родины даем обещание драться до последней капли крови. Всем оставить по одной гранате. Решение обязательно для всех коммунистов и комсомольцев». Он тронул Ярова за плечо:

— Прочитай, земляк. Твой брат Иван когда-то рекомендовал меня в партию. А нам с тобой и поговорить некогда.

Владимир Яров быстро пробежал взглядом неровные строчки, согласно кивнул.

Комсомолец Жунусов, лежавший лядом с Владимиром, сжал связку противотанковых гранат. Улучив момент, поднялся, протиснулся в пролом скальной стены. На мгновенье обернулся.

— Я пошел, братцы, прощайте!

Все, кто его услышал, машинально сняли бескозырки. Раздался взрыв, и приземистая стальная громадина, что была ближе других к обороне моряков, беспомощно завертелась на месте.

Один за другим металлические чудовища не спеша выползали из-за склона невысокого холма, за которым, наверняка, притаилась пехота. Мгновенно оценив обстановку, капитан-лейтенант решил встретить танки подальше от позиции десантников. Благо, пока не видно немцев на дороге. Наверное, они решили сначала покончить с десантом, чтобы потом беспрепятственно двигаться в восточном направлении. Появись на автостраде фашисты, они зажали бы смельчаков с двух сторон. И без того положение отряда было предельно опасным. Это понимал командир, это понимали его подчиненные. Он подозвал к себе офицеров:

— Рация вышла из строя. Радист убит. Не знаю, успел ли он передать на Большую землю радиограмму о помощи. Но, братцы, на бога надейся, да сам не плошай, — и он ободряюще подмигнул офицерам. — Приготовьтесь отбить атаку. Какую по счету, замполит?

— Седьмую, капитан-лейтенант.

Они обнялись.

По цепочке пронесся боевой клич моряков: «Полундра!» Они сняли верхние черные рубашки. В окопах запестрели сине-белые тельняшки.

Впереди своей обороны капитан приметил довольно широкую расщелину у подножия невысокого холма. Мимо него обязательно пойдут танки, так как правее, ближе к берегу, местность скалистая, для машин непроходимая. Он приказал группе моряков скрытно пробраться к расщелине, занять ее и устроить засаду.

— Главное — не обнаружить себя, — командир обнял каждого.

— Разреши, капитан-лейтенант, мне возглавить группу? — послышался звонкий с акцентом голос Шарденова.

Керсанов замешкался, вытер рукавом лоб, посмотрел пристально, изучающе в карие глаза:

— Ты ведь ранен, Тагир, — и положил ему руку на плечо. Секунду помолчал, бросил испытующий взгляд на голову, обвязанную кровавым бинтом, и задумчиво, не по-командирски сказал: — Давай, комиссар, ни пуха тебе…

Тем временем танки открыли огонь из пушек и пулеметов. К десанту было приковано все внимание фашистов. Это безошибочно понял командир. Его расчет оправдался. Группа, посланная им, незамеченной заняла естественную траншею. Когда вражеские танки подошли к расщелине, из нее полетели гранаты, бутылки с горючей смесью, ударили противотанковые ружья. Передние машины остановились. Из двух повалил черный, густой дым. Остальные повернули прямо на расщелину, поливая ее огнем. Навстречу им, словно пружиной выброшенный, выскочил моряк со связкой гранат. Пробежав несколько метров, он залег за глыбистым камнем. Пули с визгом хлестали по скальному взлобку, словно хотели рассечь его надвое. За поединком между головной махиной, изрыгавшей смерть, и человеком следили из укрытий десятки глаз десантников. Тем временем, очевидно считая, что с засадой покончено, танкисты вновь повернули свои машины на окопы моряков. Нет, не сдался человек в тельняшке, притаившись за каменным горбом. Он вдруг вскочил и метнул связку гранат под гусеницы. Танк закружился на месте, как раненый зверь, а по его стальным бокам поползли языки пламени. Раскинув руки, в нескольких метрах от него недвижно лежал победитель.

Подвиг товарища ободрил десантников, полных решимости стоять насмерть.

— Это же мой земляк, наш комиссар, — неистово кричал Владимир, готовый броситься на помощь. Но его удержали сильные руки.

— Пусти, — закричал он, — пусти, говорю! — угрожающе взмахнул автоматом и только в эту секунду безумного возбуждения разглядел сквозь густую пелену пыли и гари Керсанова. — Разрешите, товарищ капитан-лейтенант, пробраться к той щели!

Посланный на подмогу засаде гранатометчик не добрался к ребятам, был убит, вражеская пуля сразила и другого. И вот третий.

Командир отстегнул от ремня противотанковую гранату, вложил ее в ладонь Ярова.

— Ну, давай, моряк, ни пуха…

Время клонилось к полудню. Сквозь дым, гарь, смрад с трудом пробивались солнечные лучи.

Последних слов командира Владимир не расслышал. Он юркнул под каменную глыбу, ужом пополз к цели.

Чтобы обезопасить свое продвижение к обороне «полосатых дьяволов», немцы взяли под перекрестный обстрел занятую моряками естественную траншею. И все, кто был там, вероятно, погибли.

«Теперь, — подумал капитан-лейтенант Керсанов, — уже и послать некого. Но и не воспользоваться такой возможностью нельзя. Раздавят нас всех». Он мысленно пожелал удачи парню.

На войне всякого подстерегает смерть. Но большинство умирает только раз. Лишь на долю очень смелых и отважных, сильных духом и здоровьем выпадает «умирать» еще и еще. А может, правильнее сказать, — выживать там, где вроде бы и надежды на это нет. Такую тяжелую долю судьба уготовила Владимиру Ярову.

Первый раз он взглянул в глаза смерти под Одессой. Новенький морской катер-охотник со свежей командой сопровождал танкер под Севастополем. В полдень на траверзе Тендровской косы на них свалились «юнкерсы». Первый бой! Очень уж верили, что пулеметной очередью можно сбить пикирующий самолет. Увлеклись и поплатились за неопытность: от взрыва бомбы катер задрал нос, вздыбился, стал на попа. Соседние катера, отбиваясь от самолетов противника, уходили за горизонт. До берега было минимум пять миль. Когда примерно часа через два он оглянулся, позади увидел лишь двоих (из восьми плывших следом). А берег — вот он, рукой подать…

Когда почувствовал ногами дно и попытался встать, потерял сознание. Как рассказали потом артиллеристы, притащившие его в блиндаж, волны накрывали моряка с головой и швабрили им пляж…

Укрываясь за глыбами, в расщелинах и зарослях, Яров стремительно приближался к каменному окопу. Если бы кругом царила мертвая тишина, то можно было бы услышать дружный вздох облегчения десантников, с тревогой наблюдавших за действиями храбреца. Их осталось немного, каждый знал, какая ждет его участь. Поэтому даже малейший проблеск надежды на лучший исход, появившийся в момент, когда Яров исчез наконец в расщелине, вселял уверенность, что новая фашистская атака будет отбита, а там, глядишь, подоспеет помощь.

Владимир огляделся, подобрал и сложил в укрытие валявшиеся тут и там гранаты. И вдруг увидел распростершегося Тагира в изодранной тельняшке. Показалось даже, что комиссар на какое-то мгновение приподнял голову. Но внимание Владимира уже привлекли надвигающиеся немецкие танки.

Владимир чуть приподнялся над каменистым укрытием и, целясь прямо в большой черный крест, бросил гранату. Она разорвалась, не долетев до цели и обдав броню градом осколков. Танк, все больше заслоняя горизонт, повернул налево, прямо к каменному мешку. Обозленный неудачей, Владимир метнул в него одну за другой две бутылки с огненной начинкой. Клубы дыма окутали раненую машину, языки пламени лизали ее стальное тело. Раздался грохот. Это взорвался бак с горючим. Громадное пламя с бурыми подпалинами взметнулось вверх и словно разом осело. Огонь жадно лизал металл.

«Ура! Полундра!» — донеслось со стороны берега до слуха Владимира. Удача ободрила его. Он приготовился к новой схватке. Фашистский танк, прошедший было мимо расщелины, вдруг круто повернул к ней. Владимир, тщательно примерившись, бросил бутылку с горючей смесью. Взвившееся было свечой пламя сразу погасло. Танк приближался. Снова взмах руки. Но бутылка, еще не успев освободиться от разжатой ладони, ударилась о скалистый выступ каменного окопа. В ту же минуту Владимира обдало жаром. «Кататься, кататься по земле, сбить пламя», — подсказывал инстинкт самосохранения. Какая-то властная сила готова бросить его на землю, но ярость и злоба заглушили на миг неимоверную боль. Рука сжала горлышко последней бутылки с горючей смесью.

Дальнейшее потрясло всех, кто был свидетелем этой необыкновенной схватки человека со сталью. Живой пылающий факел, оставляя за собой, как падающий метеор, хвост огня, вдруг очутился на броне вражеской машины. Короткий удар по башне — и смертоносная жидкость зазмеилась огненными ручейками.

Все, кто оказался участником и свидетелем этого боя, и советские десантники, и фашистские автоматчики — явственно увидели факелом пылающий контур человека. Вот он выпрямился, поднял руку, охваченную огнем, и что-то прокричал своим товарищам. Через несколько секунд танк взорвался. С криком «ура» ринулась в атаку горстка десантников.

…Все десантники полегли. В этом убедились немцы, осмотрев место боя. А двоих тяжело раненных моряков, в том числе и Тагира, видно, тоже посчитали мертвыми. Когда пришли наши, оба были без сознания, и их отправили в госпиталь. Похоронки выписали на тех, кого нашли убитыми. О подвиге долгое время никто не знал. Лишь комиссар Тагир Шарденов через годы, напрягая память, собирая по крупице воспоминания однополчан, смог восстановить события далеких дней.

…Уже остыл самовар. Уже ушел редкий гость Еремеича — Тагир Шарденов, а двое — хозяин дома и Петр Яровой — сидели, каждый со своими думами, не зажигая огня, хотя за окном уже царили глубокие сумерки.

Первым прервал молчание Еремеич. С глубоким вздохом он стал говорить:

— Не буду от тебя таить, Иваныч, ты у нас председатель, а Лексевне, что сын родной, и должен понять. Кому сколько судьба определила, тот столько и прожил, как раньше считали. А пришел черед с жизнью прощаться — получай свое, по обряду, по обычаю, как положено испокон веку: гроб — вроде твой последний приют. Одели, уложили усопшего, схоронили, на могиле крест, аль другое что поставили. Не стало на земле человека, а память о нем живет. Ведь помянуть умершего можно бы и дома, но люди идут почему-то на кладбище, к могилке, на которой все, начиная от холмика, оградки, цветов, напоминает о родном человеке. Так было с древности.

— Постой, Еремеич, к чему это ты?

— Вот тут вся и есть закавыка. Понимаешь, недавно пришла ко мне Лексевна: «Еремеич, — говорит, — добрый человек, помоги горю моему неутешному. — А в руках у нее корзинка, накрытая куском черного материала. — Вот посмотри может, тут частица моего сыночка». Приподняла покрывало, и я увидел снаряд, похожий на патрон от винтовки, только побольше. Отвинтил я пулю и понял, что в гильзе насыпана земля с места, где погиб Володька. Всхлипнула Лексевна, затараторила, запричитала. «Остругай, говорит, Еремеич, гроб, сына буду хоронить по всем правилам, как в народе повелось. На могиле цветочки посажу. Буду приходить помянуть своего сыночка. Те мои сыны захоронены далеко отсюда. Пусть прах хоть одного из них будет захоронен тут. Все узнают тогда, что никакой он не без вести пропавший…»

— Не суди себя, Еремеич, — сказал задумчиво Петр. — Ты ни в чем не виноват. Проклятая война виновата… А насчет могилы… Памяти погибших… Думаю, Алексеевна права. Сделаем! И не только Владимиру, а и всем ее сынам памятник поставим. Будет куда цветы возлагать…

УЧАСТКОВЫЙ ИНСПЕКТОР

Солнечным погожим утром Елена Алексеевна проворно хлопотала у печи. Ей помогала прихворнувшая Авдотья. Моложе она годами сестры своей, а здоровьем вышла слабее.

— А все потому, Авдотья, — вынимая противень с поджаристым и пахучим, причудливых форм печеньем, — что век без детей прожила. Без них оно спокойней, конечно, но дети от природы матерям своим силу дают. Много с ними забот и хлопот — верно, но ведь для них и живешь, о каждом думаешь, как в люди его вывести, и тут уж не до себя, не до своих болячек, были бы они и здоровьем крепкие, и счастьем не обижены. В том наше материнское счастье.

Обжигая руки, она выложила печенюшки в большую вазу, накрыла ее полотняной салфеткой и поставила посреди стола в большой комнате. Вытерла руки фартуком, взяла ухват и ловко подхватила чугун с топленым молоком. Чугун отнесла в сени и поставила в эмалированный таз с холодной водой. «Пусть остынет, с печеньем прохладное топленое молоко для Ванюшки — объедение». И Елена Алексеевна вновь подошла к печи.

Ванюшка любил свежевыпеченный хлеб, заквашенный в деже. Стоит она в красном углу на лавке, накрытая с самотканым полотенцем с вышитыми на нем петухами.

Раз в неделю Елена Алексеевна ставила ее на табурет возле печи, мыла руки и, замесив тесто, сноровисто укладывала на лопату круглые караваи.

Не стало нужды выпекать хлеб дома. Но дежа — это старая кадка, в которой месят тесто на хлеб, — осталась на прежнем месте, под рушником с красными петухами. Дубовые ее клепки как будто насквозь пропитаны тестом. Терпкий, кислый аромат его, наверное, никогда не выветривается.

— Зачем здесь эта кадка? Только место занимает, — сказала как-то Авдотья.

— А где же ей быть? Это же… как память, — растерялась старшая сестра.

Дежу изладил Еремеич, а его научил какой-то старик, во время войны эвакуированный из Белоруссии. Солнечным июльским утром Еремеич принес ее в дом Яровых. Искренне пожелал: «Пусть вкусным и сытным будет хлеб. И чтоб соль к нему была. А где хлеб-соль, там и гости желанные, а значит, и радость, и веселье, и счастье в доме».

Елена Алексеевна запарила новенькую дежу кипятком и вынесла на солнце просушить. Вечером учинила хлеб. Мягкий получился, душистый. С тех пор замешанный в деже хлеб стал семейным лакомством и в то же время напоминанием о давно минувших горьких днях войны.

Авдотье безразлично, какой хлеб на столе и в какой посудине он заквашен. Много ли ей надо? Но когда ожидался приезд Ванюшки, она откладывала прочь вязанье — любимое занятие свое, — тщательно мыла руки, заваривала кипяток, ошпаривала дежу, заквашивала тесто, помогала испечь хлеб для своего единственного уцелевшего в горниле войны племянника.

Бездетной пришла Авдотья в глубокую старость. Жила у тех, кто приютит. Молодой горя было мало, а с годами, когда супружество одно за другим рушилось, с болью в сердце задумывалась о неминуемом приближении одинокой старости. Помотавшись по белу свету, прибилась к очагу своей сестры. Елена Алексеевна, ушедшая от Петра в свой дом, была рада приезду Авдотьи.

Когда в доме появлялся Иван, вместе с ним приходили радость, веселая суета. Он нежно обнимал и целовал свою маму, легко подхватывал ее на руки и, как ребенка, усаживал на диван.

Авдотья незаметно уходила на кухню, присматривала за чаем, готовила на стол, считая себя лишней в компании матери с сыном.

Ванюшка замечал эти исчезновения тети Авдотьи и волновался. Елене Алексеевне от радости не до сестры, но Ванюшка (так звала племянника Авдотья) огорчался, угадывая волнение своей тетки. Иногда она выходила из дому, сидела в одиночестве на скамеечке возле сеней. Ванюшка, спохватившись, кликал тетю Авдотью, выскакивал искать ее, и та, обласканная непривычным для нее вниманием, довольная и растроганная, занимала место за столом.

Подарки Иван обеим старушкам покупал одинаковые. Елена Алексеевна принимала их с благодарностью. Авдотья всячески отбивалась, считая излишними и незаслуженными эти дароприношения.

На этот раз Иван появился неожиданно. В сине-голубых глазах его притаилась грусть и озабоченность. Обнял старушек. Елена Алексеевна сразу:

— Схоронил друга?

— Да, прямо с кладбища. Ему бы сто лет жить с его здоровьем.

Страшная весть с быстротою урагана неслась от села к селу. В крупном пристанционном поселке. Дорожный от рук неизвестного преступника погиб участковый инспектор милиции Тулеш Рамазанов.

Не укладывалось и в голове Ивана, что нет уже в живых его коллеги, его друга Тулеша. Еще три дня назад оба встречались в районном центре на совещании. Тогда договорились работать в контакте друг с другом. Обсуждали возможности объединить усилия в действиях народных дружинников Дорожного и Марьевки, создать посты общественных инспекторов госавтоинспекции, организовать слет добровольных помощников милиции, ходатайствовать об их награждении. Все это близко к сердцу принял Тулеш. Он не выпускал из рук записную книжку во время разговора с Иваном, а прощаясь, крепко пожал руку. Очень тепло, душевно сказал: «До скорой встречи, Иван Иванович!»

Да, встреча предстояла скорая, но и последняя.

Кто поднял руку на Тулеша? Этот вопрос все стучал и стучал в мозгу Ивана, не обращавшего внимания на говор и суету в материнском доме.

В дом Елены Алексеевны взволнованные соседи пришли с туго сбитым клубком самых разноречивых, даже нелепых суждений. Иван понимал, что нельзя пренебрегать предположениями добровольных помощников. В каждом показании может таиться крупица правды, именно то звено, которого не хватает следствию, но ухватившись за которое, можно вытащить всю цепь, напасть на верный след, раскрыть преступление.

Пожалуй, ближе всех к истине были те, кто предполагал: преступление совершено из мести. Они помнили, что осенью в Дорожном судили группу преступников, в том числе убийцу. Суровый приговор с одобрением встретили в поселке. А вскоре пронесся слушок, будто один из осужденных совершил побег и скрывается где-то недалеко от поселка, замышляя недоброе. Об этом Елена Алексеевна сказала Ивану.

— Такая уж наша работа, мама, — нахмурился Иван. Он пытался хоть на время избавиться от тяжелых мыслей, забарабанил пальцами по столу и тише обычного заговорил: — И все-таки, мама, затмения — редкость, а светлое солнце, большое и щедрое, встает каждый день.

— Если б оно могло помешать черной смерти забирать самых смелых и сильных…

— Оно с нами, мама, оно дает не только тепло и жизнь, оно высвечивает в затемненных уголках и выхватывает из мрака все то, что мешает людям нормально жить.

В забытьи от усталости и переживаний сидел Иван за столом. Разговор не получался. Старушки и гость молча пили чай. Убийство Рамазанова не выходило из головы.

Вспомнилось Ивану вдруг другое дело.

В облуправлении внутренних дел Яров получил задание с выездом в соседний областной центр для встречи с гражданином, который проходил по делу Авдотьи Поляковой, шалопутной Дуньки, как называли во время следствия эту женщину некоторые свидетели. Задержанным, удивился Яров, читая материалы дела, оказался житель Марьевки механизатор Даниил Первач. Впрочем, чему было удивляться, если этот шалопай уже доставил немало хлопот участковому инспектору.

Не пришел с фронта отец Даниила, Даньки Первача. Жил он тогда в областном центре. Его мать, Светлана Ефремовна, преподавала математику в средней школе. И когда к ним в гости из Марьевки приехал дядя Даньки Степан Макарович, председатель исполкома сельского Совета, судьба мальчика была решена: Светлана Ефремовна отпустила его в деревню. Навсегда. Племянник рвался к дяде.

За работой, за общественными делами не заметил, проглядел Степан Макарович, как стал Данька подростком, самовольным, непослушным. Сколько упреков от людей пришлось услышать! Однажды ребята, обрядившись в маски, во главе с Данькой, в сумерки подкараулили учителя и пытались его избить. Иван Яров, в то время только ставший инспектором, привел Даньку в дом Степана Макаровича.

Огорченный, расстроенный, тот только вздыхал и недоуменно пожимал плечами. Потом его прорвало:

— Скажи, Иваныч, чего ему не хватает? Кажется, все условия есть, только учись. Другие вон на кухне готовят, а у него отдельная комната. Магнитофон недавно купил. Домашними делами не загружаю.

Когда Яров и Первач-старший остались вдвоем, участковый начал:

— Нескладно получается, Макарыч, село всю жизнь в работе, знает, почем фунт лиха, у людей ты на хорошем счету, а от всяких домашних обязанностей племянника освободил, потакаешь во всем — только, мол, пусть учится хорошо да живет привольно. А он, способный ученик, с пятерок на двойки да тройки съехал. И не случайно: учеба — это, между прочим, серьезный труд. К нему-то его и не приучаешь ты, Макарыч. А ты бы на приусадебном участке вместе с ним поработал, глядишь, разговор бы и завязался. Кстати, ты, Макарыч, фронтовик, наград военных у тебя вон сколько, каждая кровью далась, а что племянник о том знает?

Степан Макарович почесал затылок:

— А ты, Иваныч, глубоко мыслишь, прямо как заправский воспитатель рассудил. Возьмусь я за своего племянника.

Сорвался Макарыч, задал трепку Даньке, а тот на другой день исчез, прихватив буханку хлеба и кусок сала. Розыски Даньки ни к чему не привели. Не заявлялся он и к родной матери, не дал знать ей о себе.

Прошли годы.

Морозным утром ехал инспектор Иван Яров на другую сторону Ишима, чтобы познакомиться с одним человеком.