Незваная гостья

– Вот именно, – грустно говорит Бин. – Я уговаривала ее прийти, но она отправилась на свидание. Он спортсмен-олимпиец тире филантроп, – уже оптимистичнее добавляет она. – Звучит впечатляюще, верно?

– В самом деле? – Гас с интересом поднимает глаза. – И в каком виде спорта?

– Она не сказала.

– Держу пари, гребец. Или велосипедист. – Гас принимается гуглить. – Этот? – Он показывает Бин фотографию в телефоне.

– Я надеюсь! – с энтузиазмом откликается Бин. – Такой симпатяшка!

Меня гложет чувство вины, но я его давлю. Это была белая ложь. В любви и на войне с Кристой все средства хороши.

– Мне нужно переодеться, – врывается в мои мысли голос Бин. – Хочу посмотреть на кухне какую-нибудь мелочовку для Эффи. Ей ведь всегда нравились формочки для желе?

– Формочки для желе? – недоуменно переспрашивает Гас. – Не знаю.

Боже мой, формочки для желе! Я про них совсем забыла, но сейчас страстно хочу, чтобы они уцелели. Особенно с ананасиками. Раньше мы в ней всегда делали желтое желе. Я ее обожала. Она напоминает мне о счастливых воскресных днях на кухне, и это именно тот самый старый скарб, который Криста непременно выбросит.

Я обеспокоенно смотрю в «глазок» на Бин. Может, отправить ей сообщение? Но нет. Я как бы на свидании. Хотя, может, черкнуть что-нибудь в таком роде:

Свидание с олимпийцем в шикарном лондонском ресторане просто отпад! Он мужчина моей мечты! Пьем шампанское за здоровье друг друга! Кстати, я тут подумала: прибери-ка ты формочки для желе.

Не годится. Слишком подозрительно.

– Помнится, Эффи нравилась ананасовая, – вставая, говорит Бин, и у меня отлегает от сердца. – Ладно, пойду переодеваться. Увидимся.

– Я еще минутку посижу и пойду.

Бин уходит, а Гас снова прислоняется к перилам и пишет сообщение. Затем он вдруг тихо произносит: «Дерьмо!» – и я настораживаюсь. Не нравится мне этот возглас.

На несколько мгновений воцаряется тишина. Неужели Гас не ощущает моего присутствия? Я не могу поверить! Вот же я, здесь! Но, судя по его реакции, я все равно что призрак.

Гас, как завороженный, смотрит на экран телефона, а я – на него или, по крайней мере, на ту его часть, которая доступна обозрению. Наконец он набирает номер и тихим напряженным голосом говорит:

– Привет. Я только что увидел твое сообщение. Ты серьезно?

Опять следует тишина, на протяжении которой я едва смею дышать. Меня отчасти снедает любопытство, отчасти – чувство вины из-за того, что я подслушиваю частный разговор. Но, в конце концов, он мой брат. И я никому не скажу.

(Кроме Бин. Ей можно.)

– Я так не думаю, – еще тише говорит Гас. – Нет, конечно, я никому не говорил. Если это просочится в прессу, точно нет… Ну, что… – Он внезапно выдыхает, и я вижу, как он трет лицо. – Я имею в виду, если предъявят обвинения…

Я делаю резкий вдох. Обвинения? Какие обвинения?

Гас долго молчит, слушая собеседника.

– Ладно, спасибо, – наконец говорит он. – Прости, Джош, мне нужно идти. И в любом случае я не могу говорить за… Да. Завтра поговорим… Ага. Не лучший. Но будем надеяться, что это не наихудший сценарий.

Он отключается и тяжело выдыхает, а я с тревогой смотрю на него. Что за наихудший сценарий? И кто такой Джош? Во что Гас вляпался?

Гас резко встает, в последний раз проверяет телефон, затем сует его в карман и уходит по коридору. Я смотрю ему вслед, и внезапно меня охватывает острое чувство одиночества. Сижу тут, скрючившись, в шкафу, и план мой – форменная дикость. Что я прячусь, как воровка? Худшего способа сходить на вечеринку просто не придумать. Я исключена из важных разговоров, переживаю за брата, отсидела себе ноги и даже хороший коктейль не могу попробовать.

Может, прямо сейчас признать поражение, выйти из шкафа, найти какой-нибудь прикид и присоединиться к веселью? Зарыть топор войны и помириться с Кристой?

И с папой?

От одной мысли внутри возникает нервный спазм. Я не готова. Сейчас я не в лучшем положении. Я не знаю, что сказать, как начать… Я тру лицо, ощущая внезапный прилив недовольства. Почему я вообще об этом размышляю? Этот вечер задумывался совсем иначе. Я не собиралась общаться с семьей. Я не собиралась подслушивать разговоры, вызывающие тревогу.

И тут сквозь дверцу шкафа до меня доносится знакомый, зычный голос, и я цепенею.

О боже. О боже.

И каменею. Через холл в направлении гардероба, смеясь, шагает папа – его походку и смех я узнаю всегда.

Когда он возникает в щели, ощущение такое, будто меня крепко схватили за горло. Я не ожидала увидеть его сегодня вечером. Я думала, он где-то там, в окружении гостей. А он тут, в шаге от меня, и не в курсе, что я за ним наблюдаю.

– Вот картина, о которой я тебе говорил, – обращается он к пожилому мужчине, которого я не узнаю. – Приобрел три месяца назад. Если хочешь знать, дом продан благодаря ей! – Он громко хохочет и делает глоток из бокала.

Я почти не слышу его слов – я слишком увлеченно его разглядываю. На нем двубортный смокинг, седые волосы блестят в свете ламп, он смеется. В свои зрелые годы он кажется воплощением успешного человека.

– О да, – говорит он в ответ на какой-то вопрос. – Да, это верный шаг. Я никогда не был так счастлив. Никогда! – как бы акцентируя, повторяет он. – А теперь, Клайв, ты должен выпить! – добавляет он, и оба удаляются, а я остекленевшим взглядом смотрю им вслед.

Никогда не был так счастлив.

Я оседаю на пол шкафа, дрожащие мышцы уже дают сбой. К моему ужасу, слезы наворачиваются на глаза, и я стараюсь их сморгнуть.

Наша семья распалась, мы потеряли дом нашего детства, папа неделями толком не общается с младшей дочерью… но он никогда не был так счастлив.

Отлично. Что ж, думаю, мы с ним по-разному понимаем слово «счастье». Потому что я не могла бы быть счастлива, находясь в состоянии отчуждения с членом семьи, но ты, папа, можешь, потому что у тебя для утешения есть Криста и ее упругая задница. Но это заслуга корректирующего белья – надеюсь, ты в курсе, папа. Не мышечного тонуса, а утягивающих трусов.

Я ловлю себя на том, что мысленно говорю с отцом. Похоже, я того гляди съеду с катушек. Нужно выбираться отсюда, и побыстрее. Желание присоединиться к вечеринке пропало. Сейчас достану своих дорогих матрешек и уйду. Навсегда.

Я осторожно толкаю дверцу. В холле пусто. На лестнице никого. Над головой ни звука.

Ладно, и…

Бегом.

Я выскакиваю из шкафа, проношусь через холл и, держась за перила и перепрыгивая через две ступеньки, взбегаю по лестнице. Наконец я попадаю в зону комфорта. Я знаю, какие половицы скрипят и как пройти бесшумно. Никто меня не слышал, никто не засек. Я знала, что все пройдет как по маслу.

На подходе к моей бывшей комнате у меня возникает желание войти, пусть даже моих вещей там больше нет. Я хочу взглянуть на обои, потрогать шторы, посмотреть в окно… Еще несколько последних мгновений побыть в ней. Но, открыв дверь, я потрясенно моргаю. Обои исчезли. И шторы тоже. Я недоуменно смотрю на побеленное пространство и лакированный паркет, которого здесь отродясь не было.

Сердце ухает вниз, но всего на мгновение, затем я вскидываю подбородок и решительно закрываю дверь. Какая разница? Моя жизнь в этом доме все равно закончилась. И точка. Двигаем дальше.

На цыпочках, быстро, но с опаской я миную лестничную площадку. Почти на месте. Меньше чем через три минуты я пойду обратным курсом. Я поворачиваю за угол к кладовке и уже мысленно держу в руках матрешек – и останавливаюсь как вкопанная.

Это еще что?

Путь мне преграждает форменная баррикада из деревянных ящиков из-под чая. Кто их сюда поставил? И почему? Я хочу взяться за один – и одергиваю себя. Если начну их двигать, наделаю шума.

Может, рискнуть? Вечеринка заглушает звуки… Сквозь половицы слышно биение музыкальных ритмов. Так или иначе, но выбора у меня нет. Баррикаду придется разобрать. Я берусь за верхний ящик и, приподняв его, понимаю, что он пустой. Ладно, это задачка мне по зубам. Нужно просто сдвинуть, скажем, четыре ящика, и проход расчистится…

Тут до меня доносится знакомый скрип, и сердце уходит в пятки. Невероятно! Кто-то быстрыми шагами поднимается по лестнице. Это не дом, а дурдом. В приступе страха я кое-как водружаю на место ящик, несусь по коридору и, чисто инстинктивно, ныряю в ближайшее спасительное убежище – комнату Бин.

Секунду спустя до меня доходит, что это решение было ошибочным. Это сама Бин поднимается по лестнице, я узнаю ее шаги, она направляется сюда, чтобы привести себя в порядок. Я идиотка.

Я лихорадочно соображаю, где бы спрятаться. Шторы коротковаты. Шкаф набит битком, и вообще она будет переодеваться. Давай, Эффи, шевели мозгами… Подстегиваемая паникой, я запрыгиваю в деревянную кровать с Кроликом Питером, заваливаю себя подушками, а затем осторожно укрываюсь одеялом. Как-то я выиграла в прятках, заныкавшись именно сюда, но тогда меня прикрывала компания плюшевых мишек. А вдруг сейчас снова прокатит? Просто нужно застыть сусликом.

Когда Бин заходит в комнату, я зажмуриваюсь. В этом коконе мое дыхание звучит подобно реву печной трубы. Сквозь груду подушек проникают приглушенные звуки – это Бин движется по комнате, со стуком что-то кладет на стеклянную поверхность туалетного столика, открывает дверцу шкафа. Вот она принимается напевать. Сработало! Она меня не заметила!

Я лежу, оцепенев, и всеми фибрами души и клетками тела желаю ей ускориться, привести себя в порядок, свалить наконец и дать мне возможность продолжить миссию…

И тут вдруг, ни с того ни с сего, меня начинают лупить. Прямо по одеялу. И чем-то твердым.

– Попался, засранец! – неожиданно орет Бин. – Грязный ублюдок! Вылезай! Я уже вызвала полицию! Вылезай!

Глава 8

Я настолько ошарашена, что реагирую не сразу.

– Погоди! – воплю я, пытаясь защититься, но Бин, похоже, не слышит. Она продолжает меня лупцевать… интересно, чем именно?

– Я тебе яйца оторву! – лютует она. – Вырву с корнем и скормлю крысе! Вылезай, ублюдок!

– Бин! – ору я, наконец сбрасывая одеяло. – Остановись, это я, Эффи!

Бин, которая уже занесла руку для удара, замирает, тяжело дыша, и я вижу, что она лупила меня розовой вешалкой, украшенной ромашками. Вот так Бин.

– Эффи? – Ее изумленный голос отдается во всех углах комнаты.

– Ш-ш! Ты меня побила! – укоризненно восклицаю я.

– Я думала, ты маньяк! – столь же укоризненно возражает она. – Эффи, какого черта? Что ты здесь делаешь? Ты ведь должна быть на свидании!

Повисает недолгая тишина, нарушаемая отдаленным гомоном вечеринки, перемежаемым тявканьем Бэмби. Он вечно оказывается за закрытыми дверями и сигнализирует, чтобы его выпустили.

– Эффи? – подает голос Бин.

Сознаваться ужасно не хочется, но другого выхода нет.

– Про свидание я наврала, – наконец признаюсь я.

– Наврала? – Бин выглядит совершенно убитой. – А как же спортсмен-олимпиец?

– Я его выдумала.

Бин оседает на кровать с таким видом, точно я испортила ей вечер, а может, и всю жизнь.

– Я ведь всем о нем рассказала, – говорит она. – Всем.

– Знаю. Я слышала.

– Ты слышала?

– Как ты разговаривала с Джо. Я сидела в кусте роз.

У Бин глаза ползут на лоб.

– Господи, Эффи, да ты чокнутая!

– Это я чокнутая? – не веря своим ушам говорю я. – Ты только что сулилась оторвать мне яйца и скормить их крысе! Что это был за выпад?

– Вот ты о чем. – Бин явно довольна собой. – Этому я научилась на практикуме по управлению гневом. Отличный был семинар. Я сбрасывала тебе ссылку, помнишь?

Бин вечно кидает мне полезные ссылки на семинары, поэтому я, конечно, не помню, но киваю.

– Тебя там научили выплескивать гнев с помощью вешалки?

– Я была на нервах! – оправдывается она. – И схватила первое попавшееся. Прости, что тебе досталось, – запоздало добавляет она.

– Чего уж там. И ты прости, если напугала. Никак не думала, что ты примешь меня за убийцу с топором.

Бин поднимает руки, словно говоря «Проехали!», и затем снова принимается меня разглядывать.

– Ты в шапке. – Она озадаченно смотрит на мою черную бини. – Ты в курсе, что сейчас лето?

– Это часть образа.

Вообще-то в шапке сильно жарко, поэтому я стягиваю ее и определяю на балясину кровати.

– Но, Эффи, что ты здесь делаешь? – повторяет она. – Ты пришла на вечеринку? – Она указывает в ту сторону, откуда доносится шум.

– Нет, – категорически возражаю я. – Я пришла за матрешками. И потом сразу уйду.

– За матрешками? – хмурится Бин.

– Я давным-давно спрятала их в дымоходе кладовой. Никто не знает, что они там. Если я их не достану, они пропадут.

– Ооох, – протяжно произносит Бин.

Этим и хороши сестринские отношения: можно не объяснять, зачем мне нужны матрешки. Бин знает.

Еще она без вопросов понимает, почему я засунула их в дымоход. Внутри есть удобный выступ, где мы всегда прятали контрабандные сладости. Об этой нашей нычке не знала даже вездесущая Мими. (Конфеты слегка покрывались сажей, но мы их мыли.)

– Но погоди, Эффи… – Я вижу, что колесики в голове у Бин пришли в движение. – Почему именно сегодня вечером, когда все здесь? Худшего момента не придумаешь! Это безумие!

– Вовсе нет! – не соглашаюсь я. Пусть не думает, что у меня этот вопрос не проработан. – Сегодня – наилучший момент. Все гуляют на вечеринке. Именно сегодня я могла проникнуть незаметно. По крайней мере, в теории выглядело так. – Я закатываю глаза. – На практике получилось не совсем так.

– Могла бы попросить меня, я бы их достала, – внезапно дуется Бин. – Или могла бы сказать, что придешь, и не выдумывать свидание со спортсменом-олимпийцем.