Незваная гостья

– Только не говори, что у тебя при себе нет ручной гранаты, – невозмутимо заявляю я. – Ты меня очень разочаруешь.

Джо шарит по карманам.

– Конечно, есть. Где-то тут завалялась.

– Чудненько. Тогда пусти ее в дело. И… спасибо, Джо.

Наши взгляды снова встречаются, и я понимаю, что, возможно, мы видимся в последний раз. Сейчас я метнусь туда-обратно и навсегда уеду из этого места. Он будет жить своей жизнью, под гром аплодисментов и свершений… а я – своей.

– Кстати, поздравляю с успехом на всех фронтах.

– А, это. – Джо одним движением руки отмахивается от всего разом – от карьеры, престижа, славы, и в этом весь он.

– Кто бы мог подумать? – Я пытаюсь легко рассмеяться, хотя не уверена, что у меня это получается.

– В самом деле, – после паузы говорит Джо, – кто бы мог подумать?

Снова повисает долгая, странная тишина. Мы смотрим друг на друга сквозь колючую поросль, и никто не двигается с места. Точно никому не хочется, чтобы это мгновение закончилось.

– Эй, дружище, у вас все в порядке?

Голос вышибалы звучит так неожиданно, что я вздрагиваю. Он, похоже, сообразил, что Джо целых пять минут стоит перед все тем же кустом роз.

– В полном! – кричит в ответ Джо, а затем, понизив голос, обращается ко мне: – Ладно. Я пошел.

– Спасибо большое, – признательно шепчу я, и это действительно так. Он не обязан мне помогать.

– Команда «На взлет!». К Рождеству будем дома, – говорит он своим «голосом пилота Второй мировой» и, подмигнув мне, направляется к вышибале.

– Как думаете, вашей девушке понравится небольшое видеообращение? Только вам придется его записать.

– Дружище! – У вышибалы округляются глаза. – Кроме шуток?

– Лучше пройдем туда. – Джо увлекает парня подальше от двери в направлении дорожки. – Там свет лучше. Нет, еще дальше. Да, тут хорошо. Теперь направьте телефон на меня и держите ровно… Как зовут вашу девушку?

Нужно признать, что Джо – гений. Он не только отвел вышибалу на несколько метров от двери, но и погрузил его в съемочный процесс. Я с предельной осторожностью выбираюсь из-за куста. Берег пуст. На цыпочках пройдя по гравию, последние два метра я преодолеваю прыжком, потом, затаив дыхание, ныряю в дверь и, очутившись в холле, обшитом дубовыми панелями, сразу сигаю в елочную нишу.

Я внутри. Я внутри! Теперь нужно подняться по лестнице…

Твою ж мать!

В конце холла я вижу Джейн Мартин – она болтает с женщиной в зеленом платье и указывает на перила. Что они делают в холле? Мне казалось, гости будут тусоваться на вечеринке, а не скитаться по дому на свободном выгуле.

А теперь они направляются в мою сторону. О боже, я пропала. Еще чуть-чуть, и меня засекут. Я уже слышу радостное чириканье Джейн: «О, Эффи, так ты здесь!»

Остается только один вариант – гардероб, чья дверь, в шаге от меня, открыта. Это большой встроенный шкаф, набитый старыми пальто и всяким барахлом. Без долгих раздумий я ныряю в него, закрываю дверцу, уползаю в угол, за древний плащ, и зажмуриваюсь, точно я все еще маленькая и играю в прятки.

Просидев неподвижно несколько секунд, я снова открываю глаза. Кажется, опасность миновала. Я бесшумно высвобождаю правую ногу, которую неудобно поджала под себя, и начинаю расслабляться, потому что местность мне знакома. Не перечесть, сколько раз я пряталась в этом шкафу. Сам его запах возвращает меня в детство: едкая вонь резиновых сапог, благоуханье старого дерева и слабый химический аромат клея. Клеем в гардеробе воняет с тех пор, как Гас увлекался моделированием – я щупаю вокруг себя и натыкаюсь на старый горшок, который он использовал. Надо же, все еще здесь – очевидно, хозяйственные ручонки Кристы не добрались до гардероба. Клею, наверное, лет двадцать, не меньше, он весь высох. Кому другому – бесполезный хлам, а мне он сразу напоминает брата, как он в двенадцать лет сидел за столом и с серьезным видом соединял кусочки дерева, чтобы получился истребитель, а Мими требовала все немедленно убрать, потому что через минуту ужин. Гас всякий раз возражал, даже не поднимая глаз: «Но, Мими, это самый ответственный момент», на что она смеялась: «Ответственный, говоришь? Тогда понятно».

Забавно, как приходят воспоминания: то фрагментами и обрывками, а то огромными кусками.

Я смотрю на часы и не верю своим глазам. Уже половина восьмого. Я-то думала, что к этому времени давно уберусь отсюда, а на деле сижу в гардеробе, и ноги у меня затекли. Я осторожно высовываю голову и тотчас втягиваю ее обратно, потому что в дальнем конце холла слышится характерное поскрипывание. Вот оно, преимущество многолетней игры в прятки – я знаю этот дом как свои пять пальцев. И могу сказать, когда кто-то приближается. Что именно сейчас и происходит.

Я заныкиваюсь в сумраке шкафа, надеясь, что человек, кем бы он ни был, пройдет мимо, но шаги останавливаются. Судя по каблукам, это женщина. Теперь она топчется на месте. Что она делает? И кто она вообще? В дверце шкафа, где неплотно прилегают плашки, есть щель, я не могу удержаться от искушения и подглядываю…

Нееет! Чур меня!

Это Криста поправляет перед зеркалом в холле утягивающее белье. Ее лица я не вижу, зато в поле моего зрения браслет на ее запястье и пальцы с наманикюренными ногтями, затягивающие на поясе эластичную ленту. Она думает, что одна, и задрала платье, желая лучше обозначить фигуру, а у меня из шкафа открывается обзор, как в первом ряду. Обалдеть. Вот так ныряешь в шкаф, надеясь попасть в Нарнию, а получаешь панорамный вид на филейные части мачехи.

И да, я знаю, что на самом деле она мне не мачеха, но ведет себя именно так. Точно все здесь принадлежит ей. Включая мебель, наших друзей и папу.

Я молча наблюдаю за ней – с ужасом и восхищением. От искусственного загара у нее на животе полосы, но она, по-видимому, считает, что никто их не увидит. Кроме папы, в джакузи…

Нет. Нееет. Только не #сексзашестьдесят. Или #виаградействует!, который папа запостил в прошлом месяце, выложив их с Кристой совместную фотку в белых махровых халатах. (Я чуть не умерла от стыда.)

Тут у нее звонит телефон, и я замираю, когда она отвечает своим гнусавым голосом.

– Привет, Лейс. Я в холле. – Она слушает, а потом говорит на полтона ниже: – Да, я собираюсь объявить об этом за ужином. То-то они распетушатся. Ладно, сейчас увидимся.

Она убирает телефон, а я моргаю в щелку. Что это она объявит? И кто распетушится?

Криста отступает от зеркала, ее лицо появляется в поле зрения, и я сглатываю. Она выглядит потрясающе, очень в своем духе – вся бронзовая, с блестящими тенями на веках. Она всегда носит накладные ресницы, но сегодня пошла вразнос – над глазами у нее нависают два огромных черных опушенных крыла.

– Я – красивая женщина, – сообщает она своему отражению, и сердце у меня екает. Вот только Кристиной самопсихотерапии мне и не хватало. Она поднимает подбородок и удовлетворенно оглядывает себя. – Я – красивая, сильная, сексуальная женщина. Я достойна лучшего в жизни.

Ну-ну. Я закатываю глаза. Для начала раскошелилась бы на автозагар получше.

– Я достойна любви, – говорит себе Криста с еще большей убежденностью. – Я достойна добрых даров от мира. У меня волосы как у двадцатилетней. – Она с самодовольным видом запускает пальцы в свою мелированную светлую гриву. – У меня тело как у двадцатилетней.

– Вранье, – вырывается у меня, и я тотчас прикрываю рот рукой.

Блин. Блин.

Криста замирает и оглядывается по сторонам. Я мгновенно ретируюсь в глубь гардероба. В задней стенке отсутствует планка, и при желании можно спрятаться в темной нише. Я шустро протискиваюсь в пролом, вдыхая затхлый запах тесного пространства, и подтягиваю ноги, стараясь быть неподвижной и невидимой.

Как раз вовремя, потому что Криста рывком распахивает дверцу.

– Кто здесь? – вопрошает она, и я перестаю дышать. Только бы не спалиться. Не сейчас. Не перед Кристой.

Я вижу ее сквозь пролом. Она вглядывается в темноту, сдвигает туда и сюда пальто, взгляд у нее прищуренный и подозрительный. А я отсиживалась за шкафом миллион раз. И на мне все черное. И, к счастью, перегоревшую лампочку никто поменять не удосужился.

– Я схожу с ума, – наконец бормочет она себе под нос и захлопывает дверцу. – О, привет, Ромилли, – громче добавляет она при звуке приближающихся шагов. – Как вечеринка, нравится?

– Очень, – говорит Ромилли своим обычным холодным тоном.

И Ромилли здесь? Мне казалось, все вечеринки заканчиваются на кухне, а не в холле.

– И ты, Гас! – восклицает Криста. – Мы с тобой почти не говорили, дорогой.

Гас! Я инстинктивно подаюсь вперед. Я его лет сто не видела.

– Привет, Криста, – послушно отзывается Гас. – Красивое платье.

– Ну спасибо! Мне показалось, оно отлично оттеняет камушек.

– Изумительно. А как Бэмби? – вежливо интересуется он. – Раньше не было случая узнать.

Гас спрашивает о собаке Кристы только потому, что папа как-то отчитал нас всех из-за этого. Он сказал, что мы могли бы быть любезнее с Кристой и время от времени, скажем, спрашивать ее о Бэмби.

– Бэмби чувствует себя хорошо, спасибо, Гас, – говорит Криста. – Правда, слегка нервничает из-за гостей.

– Не он один, – говорит Гас. – Я тоже.

Я не в силах устоять перед желанием припасть к щели и взглянуть на брата. Но вместо него в поле моего зрения оказывается Ромилли. Класс.

Выглядит она хорошо, нужно признать. Ромилли всегда хорошо выглядит – опрятно и по-спортивному. На ней очень простое черное коктейльное платье, открывающее отменно мускулистые руки с шикарным загаром. Она почти без макияжа. Светлые волосы с мелированными прядями подстрижены бобом длиной до подбородка. Челюсть у нее крепче, чем у Гаса, и кулак, я думаю, тоже.

Она любезно улыбается Кристе, но вокруг глаз и рта чувствуется напряженность, что для нее очень типично. Со временем я научилась распознавать ее настроение. Когда она сердится, лицо у нее напряжено, а когда она довольна, то почему-то напрягается еще больше. И смеется она так, что не расслабишься, а скорее нервный срыв получишь. Да и смех ли это вообще? Больше похоже на шумовой эффект с отзвуками смеха.

Я не понимаю, как Гас вообще может с ней жить. Он такой мягкий и легкий в общении, а она – просто ходячий стресс. Они повстречались, потом он вдруг переехал к ней и сейчас, насколько я понимаю, состоит при кухне и возит Молли и Грейси на балет или еще куда-то, и для встреч со мной у него вечно нет времени.

Когда они только начали встречаться, он бесконечно говорил нам о том, какая Ромилли замечательная, какая она сильная, как увлечена кадровой работой и насколько ей, матери-одиночке, нелегко приходится. С тех пор поток восторгов несколько поиссяк. Сейчас, когда я спрашиваю о ней, он обычно скисает и замыкается в себе. Бин считает, что в этих отношениях он тоже замкнулся в себе, и, пожалуй, права. Но проблема в том, что как он сможет уйти от Ромилли, если не выйдет из себя? Это как бутылочка с нажимно-поворотной крышкой – сначала крышку нужно вдавить, а потом открыть. Гас просто без толку ходит кругами, вместо того чтобы предпринять решительные действия.

Я слышу, как Криста уходит, цокая каблуками по деревянному полу, и меняю позу, стараясь поймать в «глазок» брата. При виде его, такого узнаваемого, мое сердце сжимается. Он пристроился на нижней ступеньке лестницы – маленьким он всегда садился туда, когда хотел подумать, – прислонился к перилам, лениво водит рукой по балясине и явно отключился от происходящего.

В щель я вижу только часть его лица, но это отстраненное, отсутствующее выражение мне хорошо знакомо – в школе у него вечно случались из-за него неприятности. Учителя говорили, что он не сконцентрирован, но это было не так. Просто он концентрировался на чем-то более интересном, чем то, о чем бубнили они. Сейчас, вероятно, он думает о компьютерном коде.

Он поворачивается – я вижу его лицо целиком, и мне становится не по себе. У него не просто отрешенный вид, а изможденный. В лице чувствуется тяжесть, он кажется старше. Когда мы виделись в последний раз? Всего месяц назад. Он не мог настолько постареть за месяц.

– Гас! – рявкает Ромилли. – Гас, ты вообще слушаешь?

Я понимаю, что тоже не слушала. Я слишком сосредоточенно разглядывала брата.

– Извини. – Лицо Гаса виновато дергается. – Я думал, ты разговариваешь с Кристой.

– Криста ушла, – говорит Ромилли, закатывая глаза с презрительным видом, точно Гас – кретин, и я в немой ярости сверлю ее взглядом сквозь дверцу шкафа. Я всегда подозревала, что в личной жизни она – мегера, и вот тому доказательство.

Понятно, почему Гас так постарел. Все дело в Ромилли. Она отравляет ему жизнь. Он должен от нее избавиться.

– Я говорила, что у нас хорошие новости! – сердито произносит она, и я прижимаю руку ко рту, чтобы не прыснуть со смеха. Это так Ромилли сообщает хорошие новости? Как же она выглядит, когда сообщает плохие?

– И что за новости? – говорит Гас.

– Нас берут! – со сдержанным ликованием объявляет Ромилли. – Она придет к нам завтра утром! Аннет Годдард, – поясняет она, поскольку Гас выглядит непонимающим. – Ты что, забыл? Преподаватель по классу скрипки, чью фамилию мама Майи пыталась от меня утаить. Так вот, она нас берет! Завтра мне выезжать рано утром, – добавляет она, глядя на свой бокал. – Пожалуй, больше я пить не буду.

– Жаль, – с опрокинутым лицом говорит Гас. – Завтра у нас семейный бранч. Я думал, мы утром поваляемся.

Ромилли смотрит на него с изумлением.

– Это Аннет Годдард, – говорит она. – Если Молли и Грейси будут учиться у Аннет Годдард, считай, дело сделано! Их заметят! К счастью, я на всякий случай захватила с собой их скрипки, – резко выдыхая, добавляет она. – Потому что Дагу в этом вопросе доверять нельзя.

Даг – бывший муж Ромилли, о котором она всегда говорит только плохо.

– Девочкам всего четыре и шесть, – мягко замечает Гас. – Это так важно, чтобы их заметили?

Ромилли начинает трясти. Я уже раньше замечала, что это происходит всякий раз, когда ей бросают вызов. Ноздри у нее раздуваются, она дрожит, словно все ее тело реагирует на немыслимое предположение о том, что кто-то может – о боже – с ней не соглашаться.

– Разумеется, важно! – заявляет она. – Ты хоть представляешь, насколько сильна конкуренция? Тебе статистику огласить?

Я вижу, как Гас чуть заметно морщится, хотя не уверена, что Ромилли это замечает.

– Нет, статистику оглашать не нужно.

– Ты представляешь, какими усилиями мне это дается? – голос Ромилли внезапно срывается, она дотрагивается до своего прекрасного лба.

– Слушай, – Гас кладет руку ей на плечо, – извини. Я просто… неправильно отреагировал. Ты молодец.

Минуточку. Ромилли собирается свалить с семейного мероприятия, а Гас извиняется? Это что же получается?

– Ради девочек я из кожи вон лезу, – мученическим голосом произносит Ромилли, отстраняясь от Гаса и подходя к зеркалу, чтобы подкрасить губы. – Понимаешь? Из кожи вон.

Сейчас она, стоя боком в шаге от моего наблюдательного пункта, наклоняется поправить ремешок на туфле, и я вдруг вижу, какая у нее потрясающая грудь. Я даже моргаю от удивления – как я раньше этого не замечала? Может, потому что никогда не обозревала ее бюст под таким углом? Или это платье такое, особенно откровенное? В любом случае бюст у нее выдающийся, и с этим не поспоришь.

М-да. Возможно, этим объясняется, почему Гас до сих пор ее не бросил. Но, послушайте, нужно ведь не только на буфера глядеть. Но и за них. Я должна попытаться донести до него эту мысль.

– Привет, Ромилли! – слышу я голос Бин и затем мимолетно вижу ее сквозь щель. Она по-прежнему в джинсах и уггах. Ну разумеется.

– Бин! – Ромилли оглядывает ее с головы до ног. – Ты что, не идешь на вечеринку?

– Иду! – выдыхает Бин. – Просто я болтала в саду со старыми друзьями. Так что в каком-то смысле я уже пришла на вечеринку, только не в той одежде.

– Ну конечно. – Ромилли мило улыбается Бин. – Ладно, пойду поищу что-нибудь безалкогольное. Увидимся.

Она уходит, ее каблуки грохочут по полу ружейными выстрелами, и Гас выдыхает, точно с его головы сняли тиски.

– Привет, – говорит он Бин. – Как дела?

– Ну, как-то так. – Она пожимает плечами.

Бин неуклюже опускается рядом с ним на ступеньку.

– Коктейли, во всяком случае, хороши, – говорит он, поднимая бокал. – Я планирую нажраться до поросячьего визга.

– Хороший план, – кивает Бин.

– Жаль, что Эффи нет, – с унылым видом произносит Гас. – Знаю, она не ладит с Кристой, но… – Он поводит руками по сторонам. – Это же наше прощальное «ура!». Мы все должны быть здесь.

Я чувствую прилив сестринской любви. Жаль, что я не могу его обнять.