Помоги проекту - поделись книгой:
Американка отвечает, не раздумывая: «Я умею позаботиться о себе. В тех местах, откуда я родом, все еще жив дух Дикого Запада. Так что я выманю всех этих парней из самолета, сама быстро прыгну назад, забаррикадирую дверь и буду ждать, когда подоспеет помощь».
«Прекрасно, — говорит мужчина и обращается к англичанке: — А вы?»
«В стране, откуда я родом, — поясняет та, — веками живет традиция галантного отношения к женщине. Вы сами знаете, рыцари в начищенных до блеска доспехах и все такое прочее. Так что я выберу себе самого сильного парня, с самыми крепкими мускулами и постараюсь убедить его, что он должен защитить мою честь. Уверена, что он мне не откажет».
Мужчина кивает, явно довольный ответом. «Хорошо, — говорит он и поворачивается к француженке: — А вы?»
Та задумывается и медлит с ответом.
Мужчина теряет терпение и удивленно переспрашивает ее: «Вам что, непонятен вопрос?»
Француженка пожимает плечами: «Разумеется, понятен. Но в чем проблема?»
Когда Билли и Джо вернулись домой в Штаты после второй мировой войны — «Большой войны», как было принято говорить в те годы, когда все еще давали войнам порядковые номера, — как только речь заходила о Франции, они тотчас начинали подмигивать друг другу и обмениваться многозначительными улыбками.
«Эти французы! — игриво подмигивали они друг другу, — секс прочно засел у них даже в мозгах!»
Им довелось вкусить соблазн в первые две недели в Париже сразу после освобождения города, и они отпраздновали поражение немцев с какой-нибудь Мими или Фифи, а может, и с той и другой вместе. И снова многозначительное подмигивание. «Эй, да эти девчонки носят черное белье! Вы когда-нибудь видали американку в черном белье? Боже милостивый, разве в Кливленде увидишь нечто подобное?»
Но ведь в глазах всевозможных Билли и Джо Франция, в первую очередь, была страной, подарившей миру маркиза де Сада, игральные карты с обнаженными женщинами, запрещенные книги и приставку «французский» к таким словам, как «поцелуй», «открытка», «письмо» и «тост».
Чего им, однако, не дано было знать, так это того, что в далекие стародавние времена французская женщина была совершенно бесправным существом. Мучительно медленный процесс идеализации женщины начался в XII–XIII веках, то есть в эпоху рыцарства. Трубадуры воспевали их ласки, что, в свою очередь, привело к тому, что порой женщины не знали, куда им деваться от своих обожателей. Где-то в середине XIV века представительницы прекрасного пола из числа аристократок выступили в роли провозвестниц феминизма, изобретя так называемые «Суды любви», с тем чтобы поставить отношения между полами на законодательную основу. Например, как-то раз суд постановил, что замужняя женщина, не желающая отвечать взаимностью своему бывшему возлюбленному, совершает великую ошибку. Вот что изрек по этому поводу судья: «Брачные узы отнюдь не исключают прав первой любви, если, разумеется, дама не сочтет нужным целиком и полностью воздерживаться от любовных утех».
Тот же самый суд постановил, что в случае брака по расчету — а таковые имеют место и по сей день — ни о какой любви не может быть и речи. Что, в свою очередь, привело к возникновению пропасти, которая со временем стала еще шире, между романтическим увлечением и браком. Следующим логическим шагом стало возведение супружеской неверности в ранг национального института. Прелюбодеяние, совершаемое с пяти до семи («cinq a sept») — вот то, чем занимаются французы, когда, англичане чинно распивают свой чай, а американцы смешивают мартини. Любовница-француженка в полном вашем распоряжении, потому что ее муж сейчас у своей любовницы, чей муж — в свою очередь — у своей. По мнению французов, это самый цивилизованный способ уберечь брак от распада и одновременно вполне приемлемая альтернатива семейной скуке — этакий предохранительный клапан, который, согласно французской логике, не дает довести дело до развода. Свою лепту в этот «национальный портрет» внес и Наполеон, когда на нескольких аукционах обнаружились его письма к Жозефине. Император без тени смущения писал о том, чем бы он хотел заняться с ней. При разводе с ней он пустился в не менее откровенные рассуждения о том, что у нее самые прекрасные «интимные части» в мире, «но она слишком много лгала ему».
В то время как остальной мир делает героев из центральных нападающих футболистов, французы превозносят своих скандально знаменитых женщин. В середине семидесятых одна французская нефтяная компания предлагала своим клиентам в придачу к бензину небольшие памятные медали с историческими зарисовками о самых знаменитых любовницах.
Собственно говоря, почему бы нет? Ведь влияния женщин невозможно отрицать. Мария Антуанетта вышла замуж за Людовика XVI не только из-за его денег и приятной наружности, но и из-за политической выгоды — этот брак способствовал укреплению союза между Францией и ее родной Австрией. И хотя сия особа не была француженкой, она быстро усвоила местные нравы. Когда по прошествии семи лет ее брак все еще оставался таковым только на бумаге — остается только гадать, чем же был занят король на протяжении всего этого времени, — королева-австрийка стала широко практиковать «cinq a sept» с неограниченным числом офицеров королевской гвардии. Можно сказать, она с головой окунулась в бесконечные развлечения и не выныривала из них, чтобы сделать хотя бы глоток воздуха, до самой своей смерти.
Однако главную награду за верное служение главе французского государства следует присудить Мег Стейнхилл. Она была «petite amie» — «маленькой подружкой» Франсуа Феликса Форе. Форе был президентом Франции с 1885 по 1899 год и страстным любителем «cinq a sept». Он частенько говаривал о мадам Стейнхилл: «Она способна разжечь огонь в чреслах любого мужчины».
Сам того не ожидая, бедняга стал наглядным доказательством собственной теории. Во время одного из их регулярных свиданий, что имели место ранним вечером в его кабинете, он умер прямо в ее объятиях. Форе до сих пор вспоминают с любовью и теплотой — в каждом городе Франции найдется улица, названная в его честь, однако истинной героиней этой истории, несомненно, является мадам Стейнхилл.
В отличие от англоговорящих народов — которым, как мне кажется, довольно трудно принять идею супружеской неверности и то, какие коленца в этом отношении позволяют себе выкидывать политики и иные общественные деятели, — французы смотрят на подобные вещи сквозь пальцы. А если и случается, что они бывают огорчены, то, как правило, по иным причинам, как например, в 1914 году в случае с мадам Кейло, супругой тогдашнего премьер-министра. Газета «Фигаро» опубликовала несколько писем, написанных премьером своей любовнице. Возмущенная мадам Кейло пришла в редакцию и с криками набросилась на главного редактора. «Оставьте моего мужа в покое!» — после чего вытащила пистолет и застрелила беднягу. Французы были в восторге.
Де Голль, по всей видимости, был равнодушен к сексу — по крайней мере, что касается внебрачных связей. Иное дело его премьер-министр и впоследствии тоже президент Жорж Помпиду. Его имя оказалось прочно связано с громким скандалом — некий фотограф снимал знаменитых людей, когда те были заняты «кое-чем».
Не разочаровал французов и преемник Помпиду, Валери Жискар д'Эстен. На протяжении многих месяцев после его избрания на этот высокий пост в 1974 году д'Эстен имел привычку, почти не таясь, покидать среди ночи Елисейский дворец, чтобы навестить «друзей».
Когда Франсуа Миттеран сменил д’Эстена на этом посту, он перенял привычки своего предшественника. С тех пор его имя так или иначе романтически связано с именем буквально каждой знаменитой француженки.
То, что французские политики проводят время за любовными утехами с дамами, с которыми их не связывают узы брака, само по себе понятно, если принять во внимание тот факт, что на протяжении долгого времени французские женщины не имели иной возможности осуществлять политическое влияние. Ведь до 1946 года они были лишены права голоса. И лишь в 1965 году они получили возможность самостоятельно открывать банковский счет — до этого непременным условием было письменное согласие мужа или отца.
Под давлением обстоятельств французская женщина была вынуждена выработать особую сексуальную культуру, этакое свое собственное «культурное наследие». В результате, в глазах француженки обнаженное тело отнюдь не ассоциируется с сексом. Достаточно одного короткого пребывания на любом из французских пляжей, чтобы заметить женщин любого возраста без бюстгальтера, а порой и без нижней части купальника. Француженке ничего не стоит раздеться, ибо они не видят в этом ничего эротического. Она может просидеть без лифчика у всех на виду весь день. Она может встать и отправиться к воде, не обращая ни малейшего внимания на толпы на приморском бульваре. Но если вы подойдете к ней, чтобы завязать разговор, первое, что сделает француженка, это вернет на место бюстгальтер.
Из чего вытекает, что француженка — это клубок противоречий. Для нее существует, например, секс и Секс. И тот и другой различаются как небо и земля. Один непременно является частью любви. Другой, по традиции, нечто вроде награды. Познание азов телесной любви до брака обозначается словом «pratiquer» — «тренировка», ведь без нее «не достичь совершенства». Возможно, иностранные туристы до сих пор не обращают внимания на одну маленькую хитрость — что в большинстве лучших французских отелей в номере обязательно найдется платяной шкаф с зеркалом на двери, которую при желании можно направить на постель. Если вы об этом знаете — что ж, прекрасно, если нет — не велика беда.
В культурной среде, где женщина занимает примерно такое же место, что и королева на шахматной доске, — заветная награда, которую невозможно взять без боя, француженка научилась казаться недосягаемой и загадочной, временами даже абсолютно беспардонной, временами — невинным ребенком или же соблазнительницей. Она дуется. Она впадает в меланхолию. Она хлопает дверью. Она уводит вашу законную награду прямо у вас из-под носа, а затем, как ни в чем не бывало, дразнит ею снова, чтобы в очередной раз обмануть — и так до тех пор, пока она не будет готова покориться вам, но только на своих собственных условиях.
Она совершенно спокойно воспринимает свою сексуальность, хотя одновременно это немного ее пугает. Ей хочется, чтобы ее обнимали, целовали, ласкали со всем романтическим пылом, на какой только способен мужчина. Ей нужна поэзия, свечи и луна. Но в ее психике есть и нечто такое, что словно предупреждает вас, прежде чем вы заявите о своих правах на нее, что ей позволено быть глупой девчонкой, вредной, капризной, холодной, невыносимой, загадочной, полной предрассудков, зависимой, непредсказуемой, даже хищной в том, что касается выбора обожателя, и бессердечной по отношению к тем, кого она отвергает.
Но, Бог свидетель, она проделывает все эти штучки с только ей свойственной врожденной грацией, и, мне кажется, любовь француженки — достойная награда для влюбленного мужчины.
Брижит Анна-Мари Бардо родилась на свет француженкой 28 сентября 1934 года.
Да, этот год был богат на события. Кол Портер написал свою знаменитую песню «Ты совершенство», Леопольд стал новым королем Бельгии, в Англии законодательным актом были введены испытания на водительские права, Гитлер в Венеции встречался с Муссолини, Советский Союз стал членом Лиги Наций, скончался Раймон Пуанкаре, Уистон Черчилль выступил с предупреждением в парламенте о германской угрозе, Сталин после убийства Сергея Кирова начал свои «чистки», Япония в одностороннем порядке аннулировала все свои договоры с США, а Скотт Фитцджеральд написал роман «Ночь нежна». А еще погибли Бонни и Клайд; родились Ральф Надир, Софи Лорен; умерли Эдвард Эльгар, Фредерик Демиус и Мария Кюри; родился Юрий Гагарин; Франк Капра удостоился награды Академии за ленту «Это случилось однажды ночью», Аль Капоне был заточен в тюрьму Алькатрас; на воду спущена «Королева Мэри», ФБР застрелило Джона Диллинджера; в семействе Дионн на свет появились пятеро близняшек; на Уимблдонском турнире женщины впервые облачились в шорты; Макс Баер одержал победу над Примо Корнерой в поединке за звание чемпиона мира в тяжелой весовой категории; Франклин Рузвельт девальвировал доллар, а Мао Цзэдун начал свой «Долгий марш».
Брижит появилась на свет в постели своей матери в родительской квартире на площади Вьоле в 15-м округе Парижа, что в пяти минутах ходьбы от Эйфелевой башни, как раз перед обедом. Весила она 7 фунтов и 11 с половиной унций (приблизительно 3,2 кг). Согласно давно установившейся в буржуазной среде традиции, супруги формально оповестили публику о рождении Брижит на страницах «Фигаро», в Лондоне и Нью-Йорке подобное подтверждение социального статуса делается на страницах «Таймс».
Вскоре Брижит приобрела в кругу семьи такие прозвища, как Бриттон и Бри-Бри. Кстати, родители ее также были весьма примечательными людьми. Анна-Мари Мюсель родилась в Париже в 1912 году, однако выросла в Милане, в шумной французской колонии. Там она получила образование, какое в то время было принято давать благородным барышням — то есть занималась музыкой и танцами.
Друзья прозвали ее Тоти. Это была симпатичная женщина с выразительными темно-зелеными глазами, элегантными манерами и строгими правилами поведения.
Луи Бардо родился в Париже в 1896 году. Он окончил, получив диплом инженера, Высшую электротехническую школу, позднее отец ввел его в семейное дело, фирму «Шарль Бардо и К°, производившую сжатый воздух и ацетилен. Луи, прозванный друзьями Пилу, был высоким седеющим блондином. Он гладко зачесывал волосы назад, а круглые очки только подчеркивали строгие черты его лица. Луи был не лишен красноречия, однако его патрицианская внешность оказывалась обманчива. Пилу был не чужд юмора и, по мнению многих, был настоящей душой компании. В более поздние годы он купил виноградник, чтобы делать собственное вино, и научился ходить на яхте под парусом.
Парочка познакомилась на званом обеде в Милане в начале 1933 года. Пилу, которого в Италию привели дела, сидел на одном конце огромного стола и, как водится, сыпал остротами. Поскольку по возрасту он был старше остальных гостей, все буквально смотрели ему в рот.
В особенности Тоти.
Набравшись мужества, она перебралась на конец стола и, усевшись рядом с ним, сказала: «Мне хочется сидеть поближе к солнцу». Как говорят французы, то была «coup de foudre» — любовь с первого взгляда, которая позднее переросла в нечто более серьезное. Они поженились в Париже 3 августа 1933 года в католической церкви прихода Сен-Жермен-де-Пре.
К тому времени как на свет появилась Брижит, Пилу уже возглавлял семейный бизнес. Его контора находилась в доме № 39 на улице Винез, то есть в самом центре французской столицы по соседству с площадью Трокадеро. Правда, большую часть времени Пилу проводил на принадлежащей их фирме фабрике в парижском пригороде Обервиль. Пилу привык относиться ко всему, в том числе и к семейному делу, со всей серьезностью, и его рабочий день начинался в шесть утра. А вот по натуре он все-таки был мечтателем и романтиком, и Тоти частенько говорила, что Пилу идет по жизни с розой в руке.
Он был из тех мужчин, что раскланиваются и целуют дамам ручки — истинный романтик старой школы. Пилу постоянно носил при себе блокнот, в который записывал приходившие ему в голову мысли. Порой это бывал анекдот о его собственной семье. Порой — любовное послание, которое он затем оставлял на прикроватном столике Тоти, чтобы та, проснувшись, могла его прочесть. Но чаще всего это были стихи, причем весьма неплохие. Используя в качестве псевдонима свое домашнее прозвище, он опубликовал несколько поэтических сборников, в том числе и «Vers En Vrac» — «Стихи оптом», которые принесли ему Вокеленовскую премию Французской академии слова. Кроме того, месье Бардо, как ветеран первой мировой войны, являлся кавалером ордена Почетного легиона и Военного креста.
И хотя поэзия воистину была его страстью, он вскоре развил не меньшее пристрастие к небольшой кинокамере, которую купил, когда Брижит исполнился год. Задолго до того, как девочка узнала о существовании кино, она уже «блистала» в домашних лентах Пилу.
Брижит прошла через руки нескольких нянь, и ее ранние годы можно считать безмятежными и размеренными. Первой ее гувернанткой была итальянка, и Брижит до сих пор бегло говорит на этом языке. Она также владеет английским, хотя демонстрирует свое умение с явной неохотой, под тем предлогом, что ей не хватает практики. Тем не менее, она гораздо свободнее общается на этом языке, чем готова это признать. Спросив, как будет по-английски французское слово — «thym» — «thyme», что значит «тимьян», она тотчас каламбурит: «А, как например thyme is money»[3].
С площади Вьолет семья перебралась в квартиру на авеню де ля Бурдоннэ, находящуюся под сенью Эйфелевой башни, а позднее в еще более просторные апартаменты в доме № 1 по улице ля Помп, на другом берегу Сены в 16-м округе, в квартале, более известном как Пасси, то есть в самом сердце буржуазного Парижа. Семья занимала девять комнат на пятом этаже, обставленных старинной мебелью. Посередине квартиры тянулся громадных размеров коридор — от прихожей и до кухни, по соседству с которой обитала прислуга. Само здание смотрелось внушительно и солидно — иными словами, это был престижный адрес, — даже несмотря на то, что от гидравлического лифта сотрясалась вся квартира.
В надежде произвести на свет наследника для Пилу, родители Брижит предприняли вторую попытку. Абсолютно уверенная, что ждет мальчика, Тоти даже не задумывалась о девичьих именах.
Когда же в мае 1938 года родилась вторая дочь, они с Пилу остановили свой выбор на самом незамысловатом сочетании имен — Мария, в честь самой Тоти, и Жанна, в честь ее матери. Так сестра Брижит получила при крещении имя Мари-Жанна, однако в свидетельство о рождении по чьей-то оплошности закралась ошибка, и на бумаге закрепилось имя Мари-Жан. Вряд ли это имеет большое значение, поскольку, как и все остальные в семье, она также удостоилась прозвища. Даже сейчас ее все называют Мижану.
«Нелегкое дело быть сестрой Брижит Бардо, — признается она, — нелегко было с самого начала. То есть не тогда, когда Брижит превратилась в кинозвезду, а с того момента, когда мне был от роду один час. Недавно она призналась, что когда я появилась на свет, она страшно меня ревновала. Мне это понятно. В конце концов, после того как на протяжений первых четырех лет жизни она была единственным ребенком в семье, неожиданно появляюсь я и порчу ей всю картину. Более того, ведь мои родители ожидали мальчика и все были просто уверены, что в семье появится сын, а когда Брижит увидела, что получила сестру, когда ей стало ясно, что в доме появилась еще одна девочка, ей было очень трудно примириться с этой мыслью».
Ничем не отличаясь от других детей-первенцев, которым приходится делить родительскую любовь с кем-то еще, Брижит прочно застолбила свою территорию.
«Но в конце концов, — продолжает Мижану, — все это вполне было в ее духе. Возможно, это проистекает из сущности характера моей матери — вряд ли ее нежности хватило бы на двоих. Я не хочу сказать, что ей вообще была несвойственна нежность. Но она была ужасно строгой, а подчас и суровой. И подобно Брижит, противоречивой натурой. Оглядываясь назад, могу предположить, что Брижит в раннем возрасте недоставало материнской ласки. Как и мне тоже. В результате нам обеим свойственна общая черта — мы не любим оставаться одни. Ни она, ни я не терпим одиночества. Готова утверждать, что истоки этого в нашем детстве. Вот почему, когда родилась я и отняла у Брижит частицу материнского тепла, которого ей и без того страшно не хватало, ее отношение ко мне было не просто обычной детской ревностью. Скорее, для нее то был вопрос жизни и смерти. Ведь я словно посягала на ее кислород».
Когда девочки подросли, их обеих отправили на воспитание в католическую школу. После занятий за ними приглядывала гувернантка, которую сестры довольно комично прозвали «La Big». Ну, а поскольку Тоти заботило, в первую очередь, то, чтобы подруги ее дочерей происходили исключительно из приличных семей и отвечали ее строгим требованиям, девочки почти не общались с обычными детьми. Брижит росла воспитанной, робкой и застенчивой.
Знаменитая актриса вспоминала: «В детстве я обычно действовала на нервы матери, потому что она шила мне симпатичные платья, а я отказывалась их носить. И тогда она наказывала меня, не разрешала идти на прогулку, пока я не причешусь и должным образом не оденусь. А я всегда была растеряшей».
В те дни она воспринимала себя гадким утенком, некрасивой девчонкой, с редкими волосенками, с пластинкой на неровных зубах, в очках — которая к тому же время от времени страдала от аллергической сыпи. «Я была таким заторможенным, хмурым ребенком».
Годы спустя она будет так же критически отзываться о своей внешности. «У меня отвратительный нос. Рот тоже никуда не годится. Верхняя губа тяжелее, чем нижняя, словно опухшая. Щеки слишком круглы, а глаза, наоборот, малы».
Отец Тоти был крупным седобородым мужчиной с веселым лицом. Звали его Исидор, сам он величал себя Леон, а вот внучки называли его исключительно Бум. Он служил в страховой компании и остался в Италии даже после того, как фирма предложила ему вернуться во Францию. Ведь Милан — это, в первую очередь, Ла-Скала, а Бум обожал оперу. Его жену Жанну девочки называли Мами — именно она оказала самое сильное влияние на судьбу Брижит.
Мами была всего на девять лет старше Пилу, но основательно заботилась о своей внешности и всячески себя холила и лелеяла. Мами неизменно стремилась быть примером того, как нужно одеваться и следить за собой. Нет ни малейшего сомнения в том, что Брижит была ее любимицей, а привязанность к внучке — взаимной. И в последующие годы друзья семьи продолжали отзываться о Жанне Мюсель с большой теплотой — о том, какой удивительной была она женщиной, как она боготворила Брижит и как та умела ее растрогать.
Отец Пилу, Шарль Бардо, был инженером-металлургом. Умер он в 1941 году. Несколько лет спустя, когда мать Пилу, Гиасинт, заболела, она переехала к сыну на Рю де ля Помп. Гиасинт также была по-своему примечательной натурой. Во время парижской выставки 1889 года — той самой, для которой месье Эйфель построил свою башню — в норвежском павильоне ей на глаза попался просторный деревянный дом, модель «образцового шале». Гиасинт влюбилась в него с первого взгляда и решила, что непременно должна приобрести его.
И хотя эта постройка менее всего вязалась с архитектурным стилем Франции, Шарль приобрел ее в качестве свадебного подарка. Гиасинт приказала разобрать дом — бревнышко по бревнышку — и перевезла его на свою родину в Лувесьенн, неподалеку от Парижа, где заново его отстроила.
Это удивительный старый дом, где Брижит и Мижану провели немалую часть своего детства — с Пасхи и до осени они приезжали сюда с родителями на выходные. Кстати, дом этот до сих пор остается во владении семьи.
Когда девочки повзрослели, их начали отправлять на зимние каникулы в Межев кататься на лыжах, а летом — на несколько недель на юг Франции, где они частенько гостили у друзей семьи в небольшой деревушке Ля Круа-Вальмер, неподалеку от Сен-Тропеза. У этих знакомых был участок на склоне холма, где посреди полей в окружении розовых кустов стояли три мраморных павильона, построенных еще до войны и сильно разрушенных. Там не было ни окон, ни дверей, ни мебели. Дни, проведенные там, детская память сохранила как «восхитительные и полные поэзии». Родители спали в одном из домов, дети — в другом, а третий служил чем-то вроде общей столовой. Соседний пляж был совершенно пуст и целиком в их распоряжении.
Когда девочки подросли, их отдали в Аттемар, частную школу, весьма популярную у парижской буржуазии. Уже сам этот факт свидетельствует о достатке семьи Бардо. Тем не менее, по мнению Брижит, полученное ею образование мало чем могло пригодиться в реальной жизни. Например, секс входил в число запретных тем. Спустя годы первый муж актрисы, Роже Вадим, любил рассказывать историю о том, что Брижит в свои 17 лет была столь наивна, что искренне полагала, будто мыши откладывают яйца.
Как того требовало положение в обществе, а также тогдашние взгляды на воспитание детей, Пилу и Тоти воспитывали дочерей в строгости, стремясь прочно вложить им в души нечто вроде викторианских ценностей, причем это стремление подкреплялось суровой дисциплиной со стороны Тоти.
Именно суровой, иначе не скажешь.
Как-то раз, когда Брижит было семь, а Мижану три, девочки затеяли дома игру, при этом они ненароком задели стол, разбив дорогую восточную вазу. Тоти была на грани бешенства. Брижит получила 50 ударов по мягкому месту, Мижану — с 25. Тоти кричала на дочерей, что это не их дом, что они просто живут в ее доме, и если она захочет, то при желании выкинет их на улицу. Она так и заявила им, что вольна в любую минуту выставить их за дверь. Стоит ли удивляться, что девочек охватила паника. С этого момента, заявила Тоти, они не смеют обращаться к родителям на «ты». Теперь они обязаны обращаться к матери и отцу только на «вы», что обычно принято в разговоре с незнакомыми и малознакомыми людьми.
По правде говоря, подобное наказание произвело на девочек столь глубокое впечатление, что пока Тоти и Пилу были живы, дочери продолжали обращаться к ним на «вы», несмотря на то, что всем остальным говорили «ты».
Для Брижит этот случай явился поворотным моментом в жизни. «С тех пор мы больше не чувствовали себя их детьми. У меня не было такого чувства, что это мой дом, это был дом моих родителей».
Ваза разбилась, а вместе с ней дал трещину и весь мир.
«Она ощутила себя нелюбимой, — замечает ее второй муж, Жак Шарье. — Она сказала мне — впрочем, насколько я знаю, она говорила это и другим, — что с того момента у нее было такое чувство, будто она осиротела. Уже сам факт, что она рассказывала эту историю многим людям, говорит о том, какое сильное впечатление произвел на нее этот случай».
Что ж, если Брижит и имела весьма туманные представления о сексе — по крайней мере к тому времени, как она достигла отрочества, — она успела получить прочные навыки в других областях, а именно в том, что, по мнению ее матери, полагалось усвоить девушке из приличной семьи, проживавшей в 16-м округе Парижа.
Брижит как-то заметила: «Моим родителям хотелось сделать из меня образованную, культурную и, как мне кажется, ужасно нудную особу».
Поскольку Тоти сама училась балету, она стремилась привить Брижит и Мижану любовь к музыке и танцу, и обе сестры с семи лет посещали танц-класс Марсель Бурга, в прошлом звезды Гранд Опера. Надо сказать, что Мижану не блистала особым талантом, а вот Брижит оказалась не лишена дарования, демонстрируя завидную природную грацию, и вскоре приступила к более серьезным занятиям.
Друзья, знавшие сестер в эти дни, дружно заявляли, что из них красавицей была Брижит, в то время как Мижану бог наградил мозгами. Это не совсем так. Мижану была очень даже хорошенькой и, между прочим — по крайней мере, если верить Жаку Шарье, — любимицей семьи. «Родители тряслись над ней».
Поскольку к Мижану относились в некотором роде как к сыну, которого у Пилу так и не было, танцы вскоре уступили место академическому образованию.
«Дело в том, — поясняет Мижану, — что мама, как говорится, решила не класть все яйца одновременно в одну корзину. Мне особенно хорошо давалась математика, и она решила всячески подталкивать меня именно в этом направлении».
Мижану получила аттестат зрелости в 15 лет, то есть гораздо раньше своих сверстников.
В то же самое время Брижит, которая, по ее собственному признанию, в школе не блистала успехами, все сильнее сосредотачивала свои усилия на балетной карьере. В 1947 году, когда ей было всего 13, ей позволили попробовать свои силы на вступительном экзамене в престижную Национальную академию танца. Число мест было ограничено, а отбор — чрезвычайно жестким. На просмотр явились семьсот юных дарований — почти все они были старше и гораздо опытнее Брижит и, главное, получили более основательную подготовку, и тем не менее именно она оказалась в числе восьми зачисленных счастливчиков. На протяжении последующих трех лет она три раза в неделю посещала класс Жанны Шварц, а позднее — блестящего преподавателя, но сущего тирана, Бориса Князева.
Это был странный человек, пожалуй, даже немного сумасшедший, но и сегодня Князева вспоминают как одного из величайших педагогов. Сам он в двадцатые годы был звездой Гранд Опера, причем на сцену вышел поздно, в возрасте 24 лет, что весьма редко для балета. Но что еще более важно, этот русский танцовщик знал, как воспитывать балетную смену, и благодаря своему уникальному таланту взрастил после войны целое поколение артистов балета. При его поддержке одна из девочек, на три года старше Брижит, от балетного станка попала прямо на главную роль в фильме «Американец в Париже» с участием Джина Келли. Это была Лесли Карон.
«Брижит была высокой и стройной, преисполненной элегантной грации. Мы прозвали ее Бишет[4]. Но она не была слишком сильной. И на пальцах держалась тоже не совсем уверенно. Но она ведь была еще ребенком».
Карон замечает, что хотя Бишет обладала необходимой балерине грацией и пластикой, ей явно недоставало трудолюбия. «Она была какой-то немного вялой и заторможенной. Да, бог не обделил ее талантом и фигурой. При желании, прояви она побольше усердия, из нее получилась бы первоклассная балерина. Но это означало бы, что ей надо как следует попотеть. Князев обычно расхаживал по классу со стеком в руках, и если девушка не выполняла его требований, не стеснялся пустить его в ход. Я помню, как он в буквальном смысле лупил Брижит, потому что она была медлительна и не слишком усердствовала».
Брижит преобразилась благодаря суровой требовательности Князева. Он научил ее двигаться. И это умение она сохранила на всю жизнь.
«Ни у кого в мире нет такой удивительной походки, — утверждает Андре Пуссе. — Стоит ей пройти мимо, как все невольно оборачиваются. Даже сейчас. И это не имеет ни малейшего отношения к тому факту, что перед нами Брижит Бардо. Она могла быть кем угодно, и все равно на нее бы смотрели. Сказывается балетная подготовка. Когда она идет, все в ней — сама гармония».
Того же мнения и звезда французского экрана Жанна Моро: «Наблюдать за ее походкой — это сродни наслаждению великолепной музыкой».
Как это ни парадоксально, но именно сей факт стал причиной специфических для Бардо проблем. Кем только она ни переодевалась, чтобы обмануть толпу! Ей приходилось надевать парики и платки, прятать глаза за огромными стеклами очков. Но стоило ей сдвинуться с места, сделать буквально два шага, как поклонники или папарацци тотчас разгадывали ее уловку.
Было просто невозможно скрыть эту божественную походку. Отчасти есть в этом и заслуга Князева. Правда, Кристина Гуз-Реналь, подруга Брижит на протяжении более сорока лет, снявшаяся с ней в нескольких фильмах, видит главную причину во врожденной грации актрисы. «Она элегантна сама по себе. Просто невероятно, но это так. До нее мне ни разу не доводилось видеть ничего подобного. Вы можете нацепить ей на голову самую дурацкую шляпу, напялить на нее самое безвкусное платье, загримировать ее под уродину, заставить на четвереньках драить пол, и все равно она останется прекрасной, все равно божественной, все равно соблазнительной и на удивление элегантной».
От писательницы Симоны де Бовуар также не скрылось это качество. Она разглядела его очень рано, окрестив Брижит совершеннейшим образцом двуликой нимфы. «Если смотреть на нее сзади, ее стройное, мускулистое тело танцовщицы кажется почти бесполым. О ее женственности свидетельствует ее прекрасная грудь. Длинные мягкие пряди, словно у нимфы, ниспадают ей на плечи, но в целом такая прическа скорее подошла бы какой-нибудь неприкаянной душе. Линия ее рта кажется по-детски обиженной, и в то же самое время эти губы словно молят о поцелуе. Она любит ходить босой, она отворачивает носик от элегантных нарядов, драгоценностей, корсетов, духов, косметики и прочего. И все равно ее походка полна чувственности — уверена, что любой святой согласился бы продать душу дьяволу, чтобы только взглянуть, как она танцует».
В начале сезона 1948 года, когда Лесли Карон и несколько других девушек из класса Князева получили приглашение в «Балет на Елисейских полях», Брижит стала постоянной фигурой за кулисами — неизменно, в сопровождении Пилу, она внимательно наблюдала, как работает труппа и как бы со стороны брала уроки мастерства.
Один из режиссеров, Жан Робен, отлично запомнил девушку: «Как сейчас помню, ей тогда было лет 13–14. Она, бывало, стояла за кулисами вместе с отцом. Она напоминала мне стебелек, высокая и такая худенькая, далеко не красавица и ужасно застенчивая. Она боялась даже слово произнести».
Однако надежды получить постоянное приглашение в балет испарились, когда труппа отправилась на следующий год с гастролями в Египет. Трудно сказать, как сложилась бы судьба Брижит, окажись она тогда в числе приглашенных в гастрольную поездку — при условии, конечно, что и родители дали бы свое согласие. Многие убеждены, что сложись все немного по-иному, из Брижит получилась бы звезда французской балетной сцены.
Но как бы то ни было, Брижит и дальше посещала занятия у Князева, и так продолжалось до тех пор, пока в ее судьбе не наметился неожиданный поворот.
В послевоенные годы Франция медленно выходила из затянувшегося кошмара оккупации. Стране требовалось буквально все отстраивать заново, в том числе и национальное самосознание. Казалось, будто темноту снова прорезал луч света. Поначалу, как бывает в подобных случаях, свет больно резал глаза, заставляя моргать, но как только это прошло, повсюду закипела работа.
В разгар этого своеобразного культурного рассвета, что медленно разгорался над Парижем — со временем это явление станет известно как Сен-Жермен-де-Пре, — произошло и возрождение высокой моды. В 1948 году Тоти решила открыть бутик, использовав под магазин две комнаты их квартиры на улице де ля Помп.
Одним из нового поколения дизайнеров и предметом ее искреннего восхищения был Жан Барте. Как-то раз он обмолвился в разговоре, что намерен создать свою первую послевоенную коллекцию, и Тоти предложила устроить им совместный показ моделей, взяв за основу балетную тему. По мнению Тоти, он мог бы представлять каждую свою новую шляпку под классическую музыку, а вместо обычных манекенщиц выпустить на подиум девочек из балета. А если его эта идея по-настоящему заинтересует, у нее уже имеется идеальная кандидатка.
Так Брижит удостоилась приглашения. Показ коллекции Барте состоялся в художественной галерее на улице Фобур де Сен-Оноре в конце января 1949 года, и под музыку каждый раз в новой шляпке появлялась четырнадцатилетняя девчушка, одетая в пачку с черными лентами и розовым корсажем. К несчастью для манекенщицы, она, по ее собственному признанию, «чувствовала себя в дурацком положении».
Однако это первое приглашение повлекло за собой новое. У Тоти была приятельница по имени Мари-Франс де ля Виллюше, которая теперь являлась главным редактором журнала «Jardin des Modes» («Сад Моды»). Узнав, что Брижит принимала участие в показе моделей, — а ей было известно и то, что Брижит танцует, — мадам Виллюше позвонила Тоти. Она будет просто в восторге, заявила редакторша, если Брижит даст согласие сфотографироваться для специального приложения к их журналу. Тоти не возражала. Брижит также загорелась этой идеей, и 22 марта 1949 года снимки увидели свет.
В конечном итоге этот разворот оказался на столе у Элен Гордон-Лазарефф, основательницы и легендарного редактора журнала «Эль» («Elle»). Возможно, дальше этого дело и не пошло бы, но одна из профессиональных манекенщиц, чьи снимки планировались в ближайший номер, неожиданно заболела. Слегка запаниковав, поскольку срочно требовалась замена, хозяйка «Эль» позвонила своей приятельнице Мари де ля Виллюше, дабы поинтересоваться, кто эта незнакомая ей и совершенно очаровательная модель. Кончилось тем, что мадам Виллюше дала ей телефон Тоти. Элен Гордон-Ла-зарефф, не откладывая дело в долгий ящик, набрала номер мадам Бардо, дабы узнать, свободна ли ее дочь в ближайшее время.
На этот раз Тоти начали одолевать сомнения. Одно дело — выручить старую приятельницу, друга семьи. И совсем иное — позволить юной девушке из приличной парижской семьи ввязаться в такое сомнительное дело, как профессиональный показ мод. Разумеется, как только Брижит стало обо всем известно, она тотчас принялась умолять мать, чтобы та разрешила ей сняться для «Эль», и, видя решимость дочери, Тоти сдалась. Правда она поставила одно условие — имя Брижит не должно фигурировать в подписях к снимкам.
За ее профиль и силуэт, появившиеся на обложке майского номера 1949 года, «Эль» заплатил Брижит 50 тысяч старых франков (около 50 фунтов). Верная данному обещанию, мадам Гордон-Лазарефф вместо полного имени манекенщицы поставила буквы Б. Б.
Для девочки, которой еще не исполнилось и пятнадцати, увидеть себя на обложке одного из самых престижных журналов мод Франции равносильно головокружительному приключению. Как-то раз днем, в городском автобусе, Брижит заметила, что сидящая напротив нее женщина держит в руках номер с ее портретом. Женщина не узнала в ней красавицу с обложки, и Брижит поймала себя на том, что злится. Чтобы как-то отыграться, Брижит привела к себе домой веселую компанию подружек по Аттемару. По пути она останавливалась у каждого газетного киоска и, тыча пальцем в заветный журнал, с гордостью объявляла, что это она.
Но и на этом можно было поставить точку, не случись так, что актеру Даниэлю Желену и его жене, актрисе Даниэль Делорм, срочно потребовалась няня. Они сдавали одну комнату в своей квартире в доме № 44 по авеню Ваграм, что неподалеку от Триумфальной арки, красивому темноволосому юноше, что поставил себе целью непременно сделать карьеру в кино. То был начинающий сценарист, и единственным местом, где он мог работать в тиши и спокойствии, был туалет. Там он и запирался, чтобы писать сценарии. Обычно хозяева не обременяли его просьбами посидеть с их маленьким сынишкой Ксавье, но поскольку им то и дело приходилось отлучаться из дома, а ребенка без присмотра оставлять было нельзя, Вадим согласился.
Поделиться книгой: