Смена третья – загадочная

Матвей совсем перестал во что-то верить. Он просто стоял и слушал. Сначала выступил дядя Боря, который красноречиво расхваливал работников хозяйственного блока и столовой. Потом он предоставил слово рядом стоящей с ним даме, которая отдаленно была похожа на «бородавку». Та что-то усердно рассказывала о значимости сбора лекарственных трав, особенно хвалила подорожник и мать-и-мачеху. После скомандовали «смирно». Люди вокруг замерли, подняв при этом над головой правую руку, согнутую в локте, ладонь при этом была раскрыта и обращена вниз. Откуда-то появилась группа лиц в бело-красных одеждах. Торжественно, под дробь барабанов, группа вынесла Красное знамя на середину площадки. Интересно показалось Матвею, то, что на знамени красовался серп и молот. Он отметил про себя, что где-то подобное он уже видел, но не вспомнил, где. Дядя Боря спустился с трибуны и скомандовал: — Лагерную смену разрешаю открыть!

После этой команды, все до единого ещё больше напряглись и застыли на местах, как вкопанные. Лица их были суровые, а глаза сияли каким-то диким восторгом.

Дядя Боря не успокаивался: — Знамя поднять!

Те, что внесли знамя, подошли к столбу, торчащему из земли, поколдовали с минуту вокруг и один из них начал тянуть на себя веревку так, что знамя взметнулось ввысь и стало развиваться на ветру. Это произвело на Матвея огромное впечатление. Тут же заиграл Гимн. Матвей даже напел про себя слова, которые помнил: «Россия — священная наша держава, Россия — любимая наша страна».

— Ты что, салют отдай, — прошептал Цветок и показал поднятой рукой, что надо сделать так же. Матвей как смог, изобразил этот жест.

После поднятия флага, дядя Боря снова скомандовал: — Пионер, будь готов!

Все хором громко выкрикнули: — всегда готов!

— Смену считаю открытой, лагерь вольно, — добавил дядя Боря и взобрался на трибуну.

Все выдохнули и опустили руки.

Матвей смотрел на это представление и не понимал, как и кто мог его так разыграть. Что это за дебильные наряды. Откуда столько красного. Почему все такие токсичные. Вопросов в голове возникало с каждой минутой все больше и больше, а ответов на них он пока что не находил. После линейки все пошли по своим отрядам переодеваться и готовиться к завтраку. Матвей плёлся в конце строя и пытался сложить файлы у себя в голове: — Сева, послушай, может ты мне пояснишь? Я не совсем понимаю, что тут происходит, — обратился он к Творогову.

— Палкин, ты точно сошёл с ума, — начал Творогов, — происходит не тут, а у тебя в голове. Постарайся держаться от меня подальше, японская щётка. Когда это у нас японскими щётками торговали? — Сева вытянулся в струнку, всем видом показывая Матвею, что он его презирает.

— Ты что? Долбанулся совсем? — обиделся Матвей.

— Посмотри, как ты себя ведёшь, — вмешался Макс, — это не достойно поведения советского пионера!

— Парни, вы чего, совсем меня решили разыграть? Антоха, ты что молчишь? Какого пионера?

— Ребята, надо срочно его в медпункт отвести. Видимо он на солнышке перегрелся, возможно мы имеем дело с солнечным ударом, — заумничал Творогов.

— Вот, Сева в своём репертуаре, умничает, — заулыбался Матвей.

— Слушай, Матвей, тебе и вправду надо показаться медсестре, — влез Новосёлов, — ты сам посмотри, с самого утра у тебя какие-то не состыковки. То пасту у тебя украли, то кроссовки, игра какая-то. Ты пионер, такое поведение для пионера непозволительно. Ладно мы, мы ябедничать не побежим. А вот с остальными у тебя могут быть проблемы.

Матвей был полностью опустошён, у него не было ни одной здравой мысли о том, что с ним могло произойти: — я пионер?

— Ну, да, — потянув за концы пионерского галстука, ответил Творогов, — всем ребятам пример. А ведёшь себя, даже не знаю какое слово подобрать для такого поведения.

— Каким ребятам? Какой пример?

— Матвей, ты в своём уме? Тебе точно напекло голову, пошли в медпункт.

— Стойте! Какой медпункт? Какие пионеры? Вы что, за идиота меня держите? Я знаю кто я! Я Матвей Палкин. Я никакой не пионер. Я ученик третьей гимназии. Приехал сюда со своими друзьями, Антохой Цветковым, Севой Твороговым и Максом Новосёловым. Мы уже третью смену подряд приезжаем сюда. Вы чего?

— Ты сказал гимназия? — вытаращил глаза Творогов.

— Ну да, третья.

— Гимназии были только при царском режиме. Где ты нашёл гимназию-то?

— В смысле где? В городе. На Саукова.

— Там всю жизнь была шестьдесят третья школа, — не успокаивался Творогов.

— Какая жизнь? Ты тоже перегрелся? Там гимназия, лет тридцать уже. Может когда-то там и была шестьдесят третья школа, но сейчас там гимназия. Понимаешь, гим-на-зи-я, — срываясь на крик, проговорил Матвей.

— Тридцать лет назад там вообще ничего не было. Там был пустырь. Лес. Там города-то еще не было.

— Ты чего заливаешь? Какой лес? Мои родители туда переехали еще в семидесятые, когда совсем детьми были, — возмущался Матвей.

— Палкин, ты что такое говоришь? — влез Макс, — в семидесятых твои родители не могли быть детьми. Ты родился в семьдесят втором.

— Ты ку-ку? — Матвей покрутил пальцем у виска, — в каком семьдесят втором? Совсем что ли? Я родился в две тысячи девятом. Слышишь, в девятом году я родился. И ты тоже и ты, и ты, — он пальцем тыкал в грудь каждого.

— Мда, дела, — протянул Цветков, — клиника по тебе плачет.

— Антоха, какая клиника? Ну скажи ты им! Ты же со мной в одном классе учишься.

— Учусь. И уже жалею об этом.

— Ну, вот и скажи, что мы учимся в гимназии.

— Матвей, какая гимназия? Мы учимся в шестьдесят третьей школе. С самого первого класса.

— Ладно, вопрос на засыпку. Как зовут нашу класснуху?

— Ирина Борисовна, — утвердительно произнёс Цветков.

— Ну, вот, правильно, а ты мне заливаешь. Постой, какая Ирина Борисовна? Ты что тоже с ними заодно? Какая Ирина Борисовна? Нет и не было у нас никаких Ирин.

— Обычная Ирина Борисовна, Галаева.

— Ты дурак? У нас же Панфилова Елена Александровна.

— Не знаю, с чего ты так решил, но у нас всю жизнь была Галаева.

— Всё, я пас, — Матвей сел на лавочку и схватился руками за голову, — я сойду с ума с вами. Погоди, ты сказал, что я родился в семьдесят втором?

— Да, — ответил Макс.

— А сейчас какой год?

— Женя, с тобой точно всё в порядке?

— Пока не знаю, но мне кажется, что я начинаю немного соображать, так какой сейчас год?

— Одна тысяча девятьсот восемьдесят пятый, — чётко произнёс Новосёлов.

— Вот это засада! — произнёс Матвей.

— Где засада? — переспросил Цветков.

— Не вникай, всё равно не поймёшь!

— Куда вникать? — не успокаивался рыжий.

— Я же говорил, что ты не поймёшь. Ладно, объясню попроще. Я сюда попал из будущего. Точно, Сева сказал, что кто-то может попасть в прошлое, а кто-то в будущее.

— Ребята, давайте его тут оставим, нам точно с ним дальше не по пути, — высказал своё мнение Творогов.

— Так пионеры не поступают, — возмутился Макс.

— Да можете бросать, только я от вас всё равно не отстану. Судьба у нас такая. Я сейчас всё поясню. Только пожалуйста, постарайтесь меня выслушать и понять.

— Хорошо, давай, — Цветок присел рядом.

— Ребята, я из две тысячи двадцать второго года. Я никакой не пионер, да у нас их и нет уже, — тут Матвей почесал затылок, пытаясь вспомнить, в каком году это произошло, — да, не важно. Пионеров больше нет, как и всего остального.

— Как нет? Ты что такое говоришь? Какой две тысячи? Чем ты это докажешь? — Макс сделал недоверчивое лицо.

— Насмотрелся «Гостью из будущего» и решил нас одурачить? — расхохотался Цветков.

— Кого насмотрелся?

— Ну про Алису Селезнёву, — хохотал Цветков.

— А кто это?

— Давай, заливай! Кто не знает Алису Селезнёву?

— Я не знаю, — напрягся Матвей.

— И Колю Герасимова тоже не знаешь?

— Нет, а это кто такой?

— Отстань от него. Он либо вправду прикидывается, либо его слишком хорошо пропекло на Солнышке.

— Ребята, какое солнышко? Я вам говорю, я из будущего. И мне нужна ваша помощь.

— Ага, спрятать миелофон?

— Кого спрятать?

— Ну этот, как там его, миелофон, прибор для считывания мыслей, — Цветок сказал, всё, что знал про этот фильм.

— Никого и ничего прятать не нужно. Мне нужно попасть обратно.

— Там тоже Алисе нужно было попасть обратно, в будущее.

— Ладно, вы мне всю голову заморочили. Не знаю я никакой Алисы, и приборов для чтения мыслей у меня нет, — Матвей встал с лавочки и пошёл в отряд, переодеваться.

Весь день Матвей ломал голову над тем, чтобы вспомнить все фразы, которые выпадали у ребят на игровом поле. «Вот бы все это собрать воедино», думал он. «Что там у меня выпало? Если путешествия во времени возможны, то где гости из будущего? Вроде бы так? Я и есть гость из будущего. Мне нужно этим троим доказать это. Нужно заставить поверить их в то, что я попал сюда из будущего. А что с парнями? С моими парнями? Где они? Они тоже тут? Не факт. Когда Сева рассказывал про игру, то он чётко дал понять, что кто-то в прошлое может попасть, кто-то в будущее, а кто-то и вовсе, в параллельный мир. Ума не приложу, где их теперь искать?».

— Палкин! — услышал он знакомый голос.

— Да, — откликнулся он.

— Тебе особое приглашение нужно? А ну марш строится на завтрак, — рявкнул вожатый.

Матвей вышел на построение. Посмотрев на себя, он чуть не всплакнул от собственного вида. Эти стоптанные калоши, под названием кеды, какие-то малюсенькие шортики, цвета умирающего поросёнка и затасканная майка, на которой красовался медведь со странной улыбкой, и надписью: «Москва 80».

— Ужас, — тихо произнёс он, чтобы никто не услышал, — видели бы меня мои родители, они бы со стыда сгорели. Надо заглянуть в свой чемоданчик, может там что-то приличное найдётся.

Отряд выстроился в колонну по трое и по команде замаршировал в сторону столовой: — это чей там смех весёлый, чьи глаза огнём горят? Эта смена комсомола, юных ленинцев отряд. Пионер, не теряй ни минуты, никогда, никогда не скучай, с пионерским салютом, утром солнце встречай. Ты всегда пионерским салютом, Солнце родины встречай, — пели хором пионеры.

Матвей открывал рот, в такт песне, чтобы не привлекать к себе внимания, и что-то мычал себе под нос, изображая всем видом, что старается.

— Будем строить, в море плавать, мчатся в неба синеву, к нам во сне приходит слава, а пятёрки наяву. Красный галстук всем известен, мы не зря гордимся им. Пионерской нашей чести мы ничем не посрамим, — продолжали петь ребята.

— Слышь, Цветок, а что-то есть в этих словах, а? — подхватывая темп, маршировал со всеми вместе новоиспечённый пионер Матвей Палкин.

— Здание столовой как будто заморозили еще с тех времён, — заметил Матвей, — в моё время она выглядит точно так же.

— Ага, только на завтраки у вас, наверное, дают космическую еду в тюбиках, да? — съязвил Творогов.

— Нет у нас никаких тюбиков. Обычный завтрак. Как и у всех.

— Он обычный только потому, что нет никакого будущего. И всё это твоя больная фантазия. Не надо из нас строить дураков. Мы и сами так можем.

Зайдя в столовую, Матвей слегка состроил гримасу: — я поторопился, сказав, что у нас такие же завтраки. Это что? — он взял ложку и поковырявшись в тарелке с прилипшей к ней какой-то массой, понюхал её содержимое.

— Каша, манная каша. Отменная, скажу тебе, каша, — ответил ему Цветков и начал уплетать за обе щёки.

— Каша? Вы до сих пор едите кашу? — возмутился Матвей.

— А вы там что едите, в своём будущем? — жуя, поинтересовался Цветок.

— Ну точно не кашу. На завтрак нам обычно подают хлопья с молоком. Булочки там, разные. Творог, йогурты. Но точно не кашу.

— Йогурт? Хлопья? А что это? — решил узнать Цветков.

— Ну, это, как тебе сказать, такой кисломолочный продукт, — попытался ответить правильно Матвей.

— Кефир что ли?

— Сам ты кефир. Говорю тебе, йогурт. А кефир, это кефир, — отбрехался Палкин.

После завтрака ребята вернулись в корпус и Сева начал куда-то собираться. Он наспех накинул кепку с прозрачным пластмассовым козырьком и поспешил к выходу.