Помоги проекту - поделись книгой:
Ответ. Первый раз узнать о её жизни (зачёркнуто) существовании в виде ЗС. Второй раз — поведать семейные новости.
Вопрос 4. Известно ли вам, что указ o прекращении контактов с файлами ЗС — временная мера до принятия новых официальных государственных законов? Если «да», переходите к вопросу 9.
Ответ — Да.
Вопрос 9. — Известны ли вам причины запрета? Если «да», перечислите их.
Странная процедура. Очень странная.
Впрочем, я сужу о ней по художественным фильмам — сюжеты с чипсоулами очень популярны. В жизни всё и должно отличаться. В последнем фильме «Наследство Майкла Бумца», поставленном по мотивам реальных событий, домочадцы утонувшего на собственной яхте миллионера просили о контакте, не найдя завещания. Чипсоул миллионера распределил наследство должным образом, все согласились с делёжкой, кроме первой жены — ей досталась сумма меньше, чем она предполагала, и она заявила, что чипсоул был создан за пять лет до гибели миллионера — в то время отношения у них были прохладными. В последние же годы Майкл приходил к ней часто, даже оставался ночевать, говорил, что тоскует… и если бы сознание было переписано, то есть произведён апгрейд, то безусловно, чипсоул распорядился бы наследством иначе. В фильме она добивается личного контакта — вот там совсем другая процедура была показана — они вспоминают былое, и он признаётся, что всю жизнь сожалел о том, что они расстались, она плачет и говорит, что стоило выдержать все муки, чтобы под конец жизни услышать такие слова. Хороший фильм, кстати… зрители плачут… да что это я? На старости лет становлюсь сентиментальной…
Ответ. Правонарушения, злоупотребления и религиозные протесты.
Правонарушения…Что же вы хотели? Вогнать вышедший из-под контроля закон природы в рамки соблюдения законов государственных? Контакты с чипсоулами запрещены, потому что числа скандалам было не счесть — ещё немного, и вся юриспруденция рассыпалась бы в прах. Сознание не только не умерло после смерти, а и получило возможность множиться по желанию биологического носителя. Первый из запомнившихся скандалов касался коллеги — доктора Доналда Мровки, с сознания которого было записано несколько чипсоулов. Доктор Мровка не стал ждать смерти, чтобы использовать сознание на микрочипе для работы, а устроил так, что каждый из его чипсоулов руководил различными исследованиями в области увеличения срока жизни, а именно — удлинения теломер. Доктор Мровка получил гранты на исследования из разных источников, работа шла успешно, чипсоулы руководили лабораториями, пока против него не началась судебная тяжба. Его назвали мошенником, потому что деньги были выданы физическому телу, а не сознанию на микрочипе, и поставили в вину, что сам он занялся, наконец, живописью, до которой руки раньше не доходили. И что толку? Исследования в области продления жизни были прекращены. После этого скандала последовал ряд других. Вроде и старались предусмотреть в проекте ЗС все возможные камни преткновения, а всё равно не удалось даже десятой доли предугадать. А ведь вначале столько восторгов было, и общество с энтузиазмом приспосабливалось к новой, восхитительной возможности. Возникли новые профессии — только в нашем университете обучали социальных работников, психологов, юристов, специализирующихся по работе и защите прав чипсоулов, очень престижной считалась профессия биопрограммиста по апгрейду чипсоулов.
А через несколько лет в связи с вспышкой волнений и протестов общественности закрыли целые кафедры. Казалось, всё так здорово: с момента задокументированной смерти тела сознанию, предварительно записанному с биологического носителя на цифровой, или в народе — чипсоулу, предоставлялось право работать с любой информацией, читать книги и научные труды, продолжать учиться, совершенствоваться в своей области и получать желаемые знания. Закон предусматривал, что файлы первой партии чипсоулов не являются гражданами своей страны, юридическими лицами или владельцами какойлибо собственности, а только опытными экземплярами. Однако первыми нарушителями закона и стали те, кого должность обязывала стоять на его страже. Уж больно эффективным оказался вклад чипсоулов в раскрытие некоторых важных уголовных дел. И хотя юридической силы их показания не имели, но информация, которой они обладали, была столь ценной, что Конгресс собирался принять закон о легализации их показаний и даже разрабатывался текст судебной присяги для ЗС 2020. Особенно широко освещался в прессе случай, когда чипсоул огласил список членов мафиозной организации, к которой принадлежал при жизни, правда, после того как была обеспечена безопасность его потомкам.
Закон о легализации показаний чипсоулов так и не вступил в силу: хотя сознанию на микрочипе не нужны ни деньги, ни ценности, один чипсоул подкупили доступом к секретным файлам FBI, к которым у него не пропал интерес с физической смертью тела, другой — перечислением крупной суммы его бедствующим родственникам, третьего — как оказалось, шантажировали возможностью отключения нужной ему информации, а четвёртому обещали новый биологический носитель, как только это станет возможным. В связи со злоупотреблением и вмешательством нескольких чипсоулов в государственные и политические дела их лишили доступа к новостям и актуальным проблемам, и позволили работать по своей теме и с историческими материалами. А потом и вовсе… как мы с детьми перенервничали тогда… помню заголовки в газетах: «Побег целой группы чипсоулов из архива в сети», «Не включайте компьютеры, пока их всех не поймают, — они могут загрузиться на ваш жёсткий диск и там затаиться», «Вы никогда не знаете, с кем говорите в чате: с живым человеком или давно умершим сознанием, сбежавшим из архива»… и так далее. Вслед за этим началась волна религиозных протестов — душа умершего, по мнению клириков, не попадает ни в ад, ни в рай, и обречена на вечные муки — блуждания по сетям. Не думаю, чтобы мама оказалась в группе этих беглецов, хотя поручиться не могу. Их отлавливали, они научились дублироваться в сети… даже е-мэйлы посылали с текстом воззвания: «Мы — не являемся гражданами какой-либо страны, мы — не юридические лица, мы — свободные сознания… Мы требуем обещанного доступа к информации и участия в жизни страны, в противном случае наше существование лишено смысла». Тогда же личные контакты с чипсоулами запретили, общение позволялось только по особо важной причине. Во время этой паники я вообще не выключала компьютер, всё ждала: вдруг мама объявится — я бы её спрятала, хотя согласно закону, должна была немедленно заявить в полицию…. К чёрту такие законы.
Вопрос 10. Имеется ли срочная причина контакта с СЗ 2020 (чипсоул)?
Ответ. Сообщить маме (зачеркнула) сознанию матери важные новости, касающиеся… (зачеркнула
Признают ли мою причину достаточно важной?
Что я скажу ей?
«Мама, я всё делаю, как ты: хочу быть в хорошей форме, когда проект будет открыт вновь, а он обязательно должен быть открыт — иначе вся гигантская работа насмарку. Надо пережить этот смутный промежуточный этап, надо дожить до момента, пока все утрясётся… Но если вдруг этот процесс затянется, я должна успеть сообщить тебе, что твои книги издаются и переиздаются, и хочу разделить с тобой эту радость. Им не понять, бюрократам этим, они, кроме рапортов, ничего не писали… По твоей книге «Просто Прохожий» Голливуд поставил фильм. Я поняла, как тебе хотелось бы узнать об этом, когда вышел мой собственный сборник рассказов. А ведь ты всегда говорила: «Тина, вот увидишь, ты тоже будешь писать». Ты была права, мама. Да вот он, сборник мой, я принесла показать… тут и о тебе есть рассказ, о том, как ты радовалась, что сможешь всё знать и после смерти. В сумке — ещё несколько книг, твоих… Вот они… твои книги, на польском, а вот в переводе на английский, японский, а эта — на румынском… А вот эта, что ты после смерти написала, используя архивы города, где родилась. На обложках твоё имя — Дана Медовски. Твои книги, мама, на разных языках. И если останется время, я зачитаю тебе рецензии…. где у них тут салфетки…
— Секретарь, дайте другой бланк, пожалуйста.
Матюхин Александр allmatt@rambler.ru
Я — сновидение
От редакции: В этом рассказе в роли электронной души, оторванной от погибшего физического тела, выступает сам герой. Хочется ли ему жить? К этому он достаточно равнодушен. Но вот что действительно хочется — так это оставить память.
Cначала я подумал, что оказался в Раю, но мне очень хотелось верить, что это не так. И Рай рассыпался. Вместо него возникла пустота и абсолютная, железобетонная уверенность, что будущего больше не будет. Только прошлое и немножечко настоящего.
Передо мной выросла стена из красного кирпича. А на её поверхности кто-то (может быть, бог) описывал сверху вниз и слева направо мелким шрифтом мою жизнь. Строчка мгновение. Абзац — год.
Восклицательный знак — вечность. Меня самого как бы не было, но вот он я — в бессознательном состоянии, похожем на сон. И эта бредовая мысль заслуживает уважения во сне. Так же, как заслуживает уважения стена из красного кирпича.
А что внизу? Пустота. И наверху — ничего нет. А позади стоял человек в очках, похожий на карандашный рисунок в полный рост, Может быть, моё воображение нарисовало его только что, а может быть…
На стене написано: «Двадцать четвёртое сентября тысяча девятьсот девяносто шестого». В тот день мы с Настей купили книгу по рисованию. Она научилась рисовать карандашом, а я забросил альбом и принялся учиться играть на гитаре. Нам было по двадцать четыре. Хотя нет. Мне было двадцать четыре, а ей всегда восемнадцать.
— Дело в том, что вашей сестре нужны деньги, — сказал человек в очках. Я не слышал его голоса. Я его вообразил в своём непонятном сне. — Вы помните, как вас зовут?
Я не мог ответить. У меня не было рта (а последние слова застряли в горле миллион лет назад). И у меня не было головы, чтобы хотя бы кивнуть.
— Ваше имя Виталий. А меня зовут Максим, — сказал нарисованный человек. — Две недели назад вы с женой отправились кататься на велосипедах и попали в аварию. Пока вы лежали в коме, мы связались с вашей сестрой и предложили ей отдать ваш… разум. Чтобы провести эксперимент.
На стене написано: «Шестое июня тысяча девятьсот девяносто восьмого». Странная дата для свадьбы. Да и сама свадьба… Настя была одета в белые джинсы и кроссовки, а ещё в майку с надписью «Love rock». Я натянул старенькие штаны (любимые), шлёпки и белую рубашку с идиотским рисунком на спине. Кольца мы купили в ювелирном магазине в ста метрах от ЗАГСа.
Я мысленно стёр нарисованного человека в очках и попробовал нарисовать Настю. Вместо этого я увидел уголок комнаты, половину зеркала и край дивана. На полу лежала футболка, небрежно брошенная перед тем, как я выкатил первый велосипед на лестничную площадку.
— Не пытайтесь уйти от реальности, — сказал человек в очках, возникнув совсем близко. Я увидел жирные, неровные линии, очерчивающие его подбородок и острый нос. — Вы всё ещё живы. Ваше тело — нет.
Но ваше сознание — в полном порядке. Мы взяли на себя смелость изъять ваш разум и заняться его изучением… Тут всё не так просто, вы же понимаете. Сохранить разум без физического тела практически невозможно. Мы работаем на пределе.
Войдите в наше положение. Всем первооткрывателям было не так-то просто….
Я снова стёр его, а заодно и край комнаты. Мне вдруг стало очень неуютно. Ощущение, будто жжёт где-то за глазами (но сейчас и глаз-то нет).
Я мысленно изобразил гитару. А дальше как-то само собой вышло, поместил себя в непонятную, невидимую, но комфортную оболочку, дотронулся до гитарных струн и подумал, что услышал мелодию. Это помогло мне успокоиться.
— Ну зачем вы убегаете! — нарисовался человек в очках. — Всё же лучше, чем просто так умереть. Давайте сотрудничать.
На стене написано: «Двенадцатое марта двухтысячного». Чудесный выдался денёк. Мы с Настей купили бутылку красного вина, сыр и плед. Потом вырвались за город, отыскали большой изумрудный холм и забрались на самую его верхушку. Мы пили вино, смотрели на голубое небо и думали о будущем.
— Нет у вас больше будущего! — сказал человек в очках. — Поймите же. Вы теперь просто… ну, комок сознания. Голый разум. Вы существуете в нашей лаборатории. Вас даже никто увидеть не может, кроме меня. А мне приходится глотать кучу таблеток, чтобы погрузиться в транс. Я очень надеюсь, что Толик с Веней правильно рассчитали дозу, а то я ведь могу и не проснуться.
И как ему верить? Я мысленно нарисовал стул (точно такой же стоял на кухне у моей тещи) и поставил его возле человека в очках. Тот поблагодарил и сел.
— Виталик, так уже лучше. Давай начистоту, ладно? Мы учёные, но мы не собираемся делать из тебя лабораторную крысу. Большая часть работы уже проделана. Теория готова на девяносто девять процентов. Мы, в принципе, достаточно точно рассчитали твои действия на два года вперёд. Нам просто нужно предельно ясно провести эксперимент. Ты же меня понимаешь?
Я мысленно отправил человека в очках в свою комнату. Усадил его на диван и положил на колени раскрытый альбом для рисования. Это был Настин альбом. Затем я написал на чистом листе, что, да, я всё прекрасно понимаю, но, чёрт возьми, что происходит?
И человек в очках ответил.
— Твоя судьба больше не в твоих руках, Виталик. Твоё будущее закончилось. Твоя жизнь зависит только от нас. Мы можем отключить все приборы прямо сейчас, и ты отправишься в Рай или в Ад, или куда-то там ещё. Но я бы посоветовал тебе остаться.
И я спросил: зачем?
А он ответил, что все люди мира будут мне благодарны, если я позволю провести эксперимент.
Всё, что было в моих силах, это стереть комнату и человека в очках и, оставшись в пустоте, впериться взглядом в стену.
А на стене было написано: «Шестое апреля две тысячи первого». Мы купили новый диван. Я и двое моих друзей тащили его по лестничным пролётам на пятый этаж. А на третьем этаже диван накренился и рухнул мне на ногу, сломав два пальца — большой и указательный. Я мчался в больницу на такси, а Настя сидела рядом, стирала капли пота с моего лица и тихо шептала на ухо о том, как сильно она меня любит.
В пустоте не существовало времени.
Невидимая рука бога всё писала и писала ровным почерком даты моей жизни, а когда дошла до самого низа стены, начала стирать в пыль старые воспоминания, а то и вовсе писать поверх них. Я пытался удержать самые яркие моменты, и мне ничего не оставалось, как сматывать белую нить почерка в клубок. Но кое-что всё равно развеялось и исчезло навсегда.
А хотел ли я уйти следом?
Человек в очках появился дважды, но я решительно стёр его, не дав вымолвить ни слова. Мне пока ещё было комфортно в невидимой оболочке, хотя я начинал испытывать тоску. Это чувствовалось примерно так же, как зуд в том месте, куда нельзя добраться, чтобы почесать.
Прошла вечность, прежде чем Максим появился снова, а я постарался его выслушать.
— Ты уникальный! — сказал Максим, присаживаясь на нарисованный стул. — Как же не понимаешь! Мы затратили столько времени и сил, чтобы извлечь разум из телесной оболочки и поместить его сюда, что уже просто не можем отступить. Если ты сотрёшь меня снова, придёт другой человек, а потом ещё один и ещё. Разве ты хочешь умереть?
Я положил ему на колени лист бумаги, на котором написал: «Нет».
А затем дописал: «Что вы хотите?»
И Максим рассказал мне суть эксперимента.
Я слушал его, а сам сматывал воспоминания в клубок, стараясь успеть сделать это прежде, чем невидимая рука бога сотрёт их в пыль.
На стене было написано: «Первое апреля две тысячи четвёртого». Настя меня разыграла: наняла рабочих, которые при моем появлении начали вытаскивать из квартиры мебель. Настя чуть ли не в слезах сообщила, что нам подняли квартплату до каких-то заоблачных высот и поэтому придётся срочно выезжать к Настиной маме, за город. Впечатлений было море. Здорово мы тогда посмеялись!
— …И по нашим расчётам выходит, что твой разум может заглядывать в разум других людей, — говорил человек в очках. —
Понимаешь, это вроде телепатии, только в немного другом ключе. Во сне люди обмениваются информацией между собой, передают эмоции, воспоминания, навыки и идеи. Человеческий сон — это что-то вроде закрытой трансляции. Глобальная Информация, как мы её называем, активно переваривает все события, происходящие в определённом отрезке времени, и распределяет основную их часть между разумами спящих людей. С пробуждением связь обрывается.
Я написал на листе: «А при чём здесь я?» Максим ответил:
— Твой разум освободился от телесной оболочки. После смерти разум стремится к распылению, он оседает в море Глобальной Информации и растаскивается по песчинкам сотнями тысяч спящих сознаний. А нам удалось удержать тебя от распыления, связать с миром живых, но и с глобальной Информацией тоже.
Ты будто всё время спишь. Но в то же время ты находишься в сознании, ты реален. Ну, а контакт с глобальной Информацией позволит тебе запросто заглянуть в разум других спящих людей и не исчезнуть при этом навсегда.
Я написал: «То есть я теперь чьё-то воспоминание?
— Нет. Скорее — ты теперь чей-то сон.
Я убрал лист с ног Максима и отвернулся к стене, сматывая в клубок белую нить собственных воспоминаний. Мне надо было подумать.
На стене написано: «Девятое ноября две тысячи четвёртого». На улице стоял крепкий мороз, от которого звенели замёрзшие ветки и замерзали губы. А мы с Настей стояли в тёмном подъезде и целовались.
Просто так, получая удовольствие.
Я написал прямо в воздухе, цветом угля:
«Что же я должен делать?» И Максим рассказал.
После того, как мне всё стало ясно, Максим исчез. Я не выпускал клубок из рук и зашёл за кирпичную стену. Мне казалось, что мир вокруг остался точно таким же — нереальным, сотканным из пустоты и вечности, но я угодил в чей-то сон.
Глобальная Информация, как говорил человек в очках. Я теперь что-то вроде сигнала, запущенного в свободный полёт и отталкивающегося от одного приёмника к другому. А приёмники — спящие люди.
Во сне я увидел поле золотого цвета и голубое небо, с рябью лёгких белых облаков на горизонте. В траве лежали две пожилые женщины в соломенных шляпках, и, громко смеясь, пытались придумать название каждому пролетающему мимо солнечному зайчику. Увидев меня, одна из женщин прикрыла глаза рукой и воскликнула:
— Боже! Какой красавчик! Вторая сказала:
— Невероятно! Я даже во сне ухаживаю за красивыми парнями!
Я улыбнулся в ответ, перешагнул через поле и оказался в другом сне — тесном, душном, тёмном, наполненном пылью и старыми книгами. Кто-то кричал из темноты: «Откройте мне форточку!» и, кажется, пахло апельсинами.
Следующий сон оказался чёрно-белой фотографией, на которой маленькая девочка с грустным взглядом держала подмышкой плюшевого мишку. Я побежал вперёд, но фотография не отпускала. И я почувствовал, как мир вокруг тоже становится чёрно-белым. Нить воспоминаний натянулась. Клубок едва не выпал из рук. Я обернулся и увидел кирпичную стену.
На стене написано: «Семнадцатое июня две тысячи пятого». Мы с Настей почти год копили пятирублёвые монетки и складывали их в копилку. Когда места в копилке не осталось, мы расколотили её молотком и почти час сидели на полу, складывая из монеток башенки, ведя подсчеты и записывая их в тетрадь. Накопленных денег хватило на велосипед. Продавцы в магазине смотрели на нас, как на чокнутых.
А мы смеялись…
После путешествия по чужим сновидениям я больше не испытывал комфорта в своей оболочке. Зуд становился невыносимым. Мне всё время казалось, что я хочу заплакать. Я сидел у стены, сматывал воспоминания в клубок и размышлял о вечности. Мимо меня проходили незнакомые люди, проплывали облака, проносились автомобили и случались невероятные события. Чужие сны, найдя со мной связь, пытались выйти на контакт, но я не обращал на них внимания. Я хотел сказать, чтобы они пошли к чёрту, но не мог.
А потом снова появился человек в очках.
Как-то он был небрежно нарисован.
— Мы успели отфильтровать несколько сновидений, — радостно сообщил он. — Сейчас идёт дешифровка. Ты молодец, Виталий! Если будешь продолжать в том же духе, мы постараемся сделать твоё пребывание здесь, эээ, более комфортным.
Я не отозвался. Максим произнёс ещё несколько слов и исчез. А я сидел целую вечность, потом вновь побрёл по чужим снам.
Не знаю, сколько прошло времени.
Максим появлялся несколько раз. Сначала он просто разговаривал, потом очень ловко попытался направить меня в нужное русло и дать несколько ценных указаний. Я сразу сообразил, что его цель — найти сновидения определённого человека. К тому времени зуд разрывал меня на части, и было всё равно, что делать, лишь бы не сидеть на месте. Я отправился на поиски нужного человека, перепрыгивая через сновидения, проходя сквозь людей и предметы. На время мне было наплевать, и, в конце концов, я нашёл то, что искал.
Я застыл невидимой тенью в углу комнаты, наблюдая за обнажёнными телами, которые совокуплялись на огромной кровати под сладкую французскую мелодию. Мне казалось, что воздух вязок от удушливого аромата духов и пота. Но я стоял безучастно и вертел в руках клубок воспоминаний. Нить белого почерка дрожала, будто живая, а апатия медленно, но верно подтачивала мою неуютную оболочку.
За спиной шумно сопел невидимый Максим. Там, в мире живых, какие-то приборы фиксировали сновидения, дешифровали, вносили ясность, проникали сквозь мой разум в разум другого человека, выдирали куски из Глобальной Информации и сохраняли их на жёстких дисках, на флеш-картах, на иных носителях. А неизвестные учёные строчили диссертации, защищали работы, ставили галочки в рабочих журналах, бросали заметки в блокнотах, готовились к лекциям, продвигались по карьерной лестнице вверх… И это всё изза моих наблюдений за фантазиями старых любовников, что раскинулись передо мной в тошнотворной красоте сновидения.
Потом я вернулся к стене и стёр оболочку, не оставив от неё даже воспоминаний.
Освободившийся я испытал неловкость и дискомфорт, будто очутился голышом на мостовой. Но зуд потихоньку исчезал. Тогда я размотал клубок воспоминаний и сотворил из него белый непрозрачный кокон, куда и забрался. Кокон вращался сам собой, наматывая воспоминания дальше, делаясь плотнее. А невидимая рука бога продолжала писать и писать.
Когда я покончил с работой, нарисовался Максим — грубые росчерки дрожащего карандаша.
— Я поражён! — сказал он и растворился.
На стене написано: «Двенадцатое июля две тысячи шестого». Мы с Настей отправились на велосипедах через весь город, прихватили с собой фотоаппарат, плед и термос с чаем. По дороге нас застал дождь, но мы не прекратили путешествия — заезжали, куда приглянется, и фотографировались.
Потом пили чай и подставляли тёплым каплям дождя счастливые лица.
Вот так я стал работать на Максима.
Время для меня растянулось на вечность. Будущее осталось в прошлом. Максим приносил заказы, я отправлялся в путешествие по чужим снам, проникал в Глобальную Информацию и добывал всё, что было необходимо. Иногда меня это забавляло, иногда — нет. Я читал надписи на стене, а кокон становился всё плотнее. Я любил забираться в него и тихо дремать, не различая разницы между бодрствованием и сном.
Поделиться книгой: