Помоги проекту - поделись книгой:
Пустота вокруг наслаивалась на тишину. Кажется, я стал забывать, что такое физическое тело. Я всегда был разумом — ещё одним сновидением в океане информации.
А потом надписи на стене закончились. Или невидимая рука бога занялась другими делами, или мои воспоминания подошли к концу. Я смотрел на стену и бессильно размышлял ни о чём. Последние белые строки соскользнули с кирпичной поверхности и вплелись в мой кокон. Стена осталась девственно чистой.
Я не мог поверить в то, что вижу. Я пронёсся по пустоте, огибая стену, взмыл вверх, но не увидел ни единой надписи вне своего кокона. Где-то в уголке сознания снова зародился зуд. Я запаниковал. Я кинулся бежать и угодил в чей-то сон, полный фруктовых деревьев и весёлого детского смеха. Я побежал дальше, в потные сны подростка, и ещё дальше — в узкие коридоры заброшенного университета, где пожилой профессор когда-то давно преподавал физику. Я мчался по снам, я вспарывал Глобальную Информацию своим разумом, я мелькал чёрной тенью в сознании других людей, которые крепко спали или сладко дремали, а, быть может, пребывали в иных состояниях. Я бежал и бежал, не зная усталости, не чувствуя времени, не ощущая пространства. Только чудовищный зуд терзал разум, рвал на части внутреннюю вселенную.
Внезапно я остановился, увидев вокруг себя знакомую обстановку.
В небольшой комнатке было темновато. Свет лился от настольной лампы на тумбочке. А на кровати, поджав ноги, сидела… Настя. Она распустила волосы и… постарела. На её коленях лежал лист бумаги, на котором Настя размашистыми линиями рисовала чей-то портрет… Я осторожно подошёл ближе. Я отчаянно хотел стать видимым. Но Настя продолжала рисовать.
Это был её сон, и она не могла увидеть в нём меня. Но почему?
Я отвернулся и обнаружил гладкую кирпичную стену без единого слова. Около стены возник Максим. Он тоже постарел.
Морщинки бегали по его лицу, в волосах белели пятнышки седины.
Я написал на стене: «Моя жена не умерла?» Максим ответил:
— Она лежала в коме почти четыре года. Потом выкарабкалась. К сожалению, у неё частичная амнезия. Врачи полагают, что ей никогда не удастся вспомнить большую часть своей жизни.
Я написал: «А она помнит меня?»
— Очень смутно, — ответил Максим. — Только неясные образы и ничего больше. Прошло почти тридцать лет с момента аварии.
Я написал: «Но почему вы мне сразу не сказали?»
— Странный ты, — ответил Максим. — Зачем тебе знать? Чтобы всё время своего существования сидеть в её голове? Мы не для этого оставляли твой разум.
Я написал: «Вы должны были мне рассказать».
— Вовсе нет. Не должны, — ответил Максим, и я стёр его малейшим усилием воли.
Он нарисовался вновь.
— И не надо психовать! Пойми, что твоё существование зависит от нас. Одно движение — и ты умрёшь навсегда.
Я снова стёр его, а потом ещё раз — когда Максим возник возле стены.
— Помни об этом! — успел шепнуть Максим.
И я запомнил.
Прошло ещё какое-то время, прежде чем я решил, что делать дальше.
На стене больше не появлялось слов.
Я подошёл к ней и стал вынимать кирпичи.
Стена задрожала. Я складывал кирпичи в аккуратную стопку, не обращая внимания на Максима, который стоял за спиной и бубнил что-то о работе, о чувстве долга и об эксперименте. В конце концов, я вынул ещё один кирпич, и стена рассыпалась, подняв в пустоте облако пыли. Сквозь облако я разглядел Настино сновидение.
Настя сидела на кровати, расчёсывая поседевшие волосы. Она была так же красива, как и много лет назад. Я ощутил зуд от понимания того, что у меня с Настей никогда не будет будущего.
— Я не знаю, что ты там видишь, но если всё не прекратится через час, мы будем вынуждены тебя отключить! — предупредил Максим из-за спины.
Я стёр его из своего разума, не оглядываясь.
Потом я взял белоснежный кокон воспоминаний. Мелкие буквы невиданного почерка дрожали от возбуждения. Я зашёл в комнату и, оставаясь невидимым для Насти, положил кокон у изголовья её кровати.
Кокон Настя заметила. Глаза её округлились. Она отложила расчёску и осторожно дотронулась до дрожащих букв.
И тогда я дёрнул за ниточку. Кокон начал распускаться. Буквы начали складываться в слова, слова в предложения, предложения в абзацы, а всё вместе — в воспоминания o нашей с Настей совместной жизни. Настя удивленно охнула и отползла по кровати как можно дальше. Наверняка она хотела проснуться. А слова окутали её, сжали в крепких объятиях и впитались в сознание, раскрасив сновидение воспоминаниями. Я был уверен, что с каждым впитанным словом к Насте возвращается её память.
По-другому и быть не могло.
А с воспоминаниями возвращался и я — осязаемый, настоящий, не смутный образ в уголке сознания, а почти живой (пусть и не физически) любимый человек.
Настя увидела меня, стоящего у кровати, и заплакала.
— Виталик! — шепнула она. — Виталик!
О, боже…
Я протянул руку. Она подалась вперёд и дотронулась кончиками пальцев до моей ладони.
— Я навсегда останусь в твоих воспоминаниях. — Слова, которые не успел произнести. — Прости, если что не так.
И в этот момент где-то в мире живых Максим отключил питание.
И я исчез. Эксперимент закончился.
11-13 марта 2010
Эдуард Шауров itdtr@rambler.ru
Твари творца
А я говорю вам: любите врагов ваших… Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?
От редакции: Непротивление злу насилием выбирает главный герой рассказа Эдуарда Шаурова «Твари творца». Но в самом ли деле этот тихий религиозный путь есть свидетельство внутренней силы человека — или же в основе принципиального неделания лежит обычный мелкий страх?
...Не владей ничем, кроме себя самого. Не проси ничего сверх и не ропщи на данное. Люби Создателя больше, чем тварей его. Не чини вреда тварям Господним, ибо мир земной — суть зерцало…
Парень был здоровенный, ухоженный, мускулистый; одетый по моде городских подонков и госслужащих среднего звена в серый бархатный пиджак без лацканов с пышной голографической астрой в нагрудном кармане. Он возвышался над своими жертвами, подобно морскому левиафану со старинной картинки, едва не касаясь макушкой низкого потолка подземной автостоянки, всесильный и неотвратимый. От парня остро разило дешёвым спиртным и дорогим одеколоном. Его скулы горели румянцем злого азарта, а гладко уложенные на прямой пробор волосы растрепались и висели по бокам квадратного лица жирными прядями.
Саул осторожно потрогал языком разбитые губы и завозился, стараясь устроиться повыше.
— Ну, — вкрадчиво осведомился парень, — так как, говоришь, твоё имя?
— Я уже несколько раз называл тебе своё имя, брат, — устало сказал Саул. — Господь свидетель, с тех пор оно не изменилось.
— Какой я тебе брат, гнида?! — прошипел парень. — Таких дрищей у меня в родне отродясь не было. Ты должен звать меня Ральфом. Запомнил?! Ральф! И всё!
Саул торопливо кивнул головой.
— Так как тебя зовут? — парень всем корпусом подался вперёд.
— Моё имя — Саул…
— Врёшь! — радостно сказал Ральф.
— Какой мне резон тебя обманывать? — Саул взглянул парню прямо в квадратное лицо и тут же отвёл глаза. — Господь свидетель, я говорю правду.
— Какой резон? — переспросил Ральф. —
А такой, что ты сам себе враг. Не понимаешь ты своей выгоды, дристос. А ещё раз скажешь «господь», я тебе голову отверну, и всё.
— Я не понимаю… — обречённо пробормотал Саул.
— Тогда мы продолжим, — Ральф качнулся взад-вперёд, — пока понимать не начнёшь.
Он развернулся и пошёл к противоположной стене просторного, плохо освещённого помещения, туда, где сидела на куче тряпья белобрысая девчонка. При его приближении девчонка слабо дёрнулась, пытаясь освободить руку из наручников, пристёгнутых к вделанной в бетон металлической скобе. Ральф на ходу обернулся и весело крикнул:
— Подумай, дристос, подумай, а я её маленько побью пока!
Девчонка громко засопела, вжимаясь спиной в стену.
…Не владей ничем, кроме себя самого.
Не проси ничего сверх и не ропщи на данное. Люби Создателя больше, чем тварей его…
Саул закрыл глаза…
Его подловили возле продуктового супермаркета «Мишлен». Двое парней заступили дорогу. Уже предчувствуя недоброе, Саул попытался их обойти, но сбоку появился третий.
— Здор
— Особенно тем, от кого говном несёт, — сказал второй.
И тут же Саула ударили в ухо. Он ныр нул всем корпусом, пропуская кулак мимо правой щеки, и попытался вырваться. Будь парней трое или даже четверо, имелся бы реальный шанс проскользнуть между крепкими, но не слишком умелыми бойцами, и броситься бежать, однако парней было шестеро.
Первые двадцать секунд Саул вертелся ужом, уходя от сыпавшихся со всех сторон ударов, потом его сбили и принялись пинать. Он закрывал руками голову, стараясь напрягать нужные мышцы, чтобы уберечь рёбра и внутренности, а его сладостно топтали, возя по мокрому асфальту. Мимо бежали прохожие, скользили заскорузлыми взглядами сквозь цветные отсветы голорекламы, и торопились дальше. Полиции было тем более наплевать. Если ребята с высоким коэффициентом агрессии выясняют отношения, так пусть себе выясняют. А если сильные бьют слабого, так это сам бог велел.
Последним, что увидел Саул перед тем, как провалиться в беспамятство, был полированный борт огромного красного фургона, а дальше на него навалилась тягучая муторная пустота. Он не помнил, как его волокли по асфальту, затаскивали в фургон, везли по вечерним улицам, не помнил, как очутился в пустынном тупичке закрытой на ремонт подземной стоянки, не помнил, откуда взялась белобрысая девчонка. То ли её везли в том же фургоне, то ли она уже была здесь, когда Саула пристёгивали наручниками к железной скобе от снятого парковочного счётчика. Вот Ральфа он помнил. Ральф был рядом с самого начала, а всё остальное додумалось позже, много позже.
Какая всё-таки нелепость…
…Не владей ничем, кроме себя самого. Не проси ничего сверх и не ропщи на данное…
— Эй, дрищ! — голос Ральфа гулко раскатился в пустом помещении. — А ты, я гляжу, заскучал?
Саул быстро раскрыл глаза.
— Не желаешь присоединиться? — Ральф ткнул пальцем в сторону девчонки. — Шлюшка будет потом гордиться тем, что её колотила такая важная птица, как ты.
Если жива останется.
Саул покачал головой.
— Нет, — сказал он, стараясь выговаривать слова внятно. — Я не люблю, когда кого-то бьют.
— А что так? — Ральф несильно пнул девчонку напоследок и вразвалку пошёл к стоявшему возле торцовой стенки большому тетрапакету с надписью ’Бренди-бренд’.
Этот пакет, Саул и девчонка были вершинами равностороннего треугольника, между которыми размеренно перемещался краснощёкий громила.
— …ибо мир земной — суть зерцало, — негромко сказал Саул. — И всякий вред, причинённый твари Божьей, останется в тебе тёмным осадком, изуродует твою душу, ум и сердце. И что ты скажешь Создателю в своё оправдание, когда предстанешь перед троном его, чтобы получить последний приговор?
— Складно, — сказал верзила Ральф, прикладываясь к пакету. — Только я ведь так и так убью эту сучку. А у тебя есть два выхода. Всего два, но они есть… Как тебя зовут?
— Саул.
Парень развернулся и сделал шаг в сторону сжавшейся в комок девчонки.
— Погоди! — поспешно крикнул Саул. — Давай поговорим.
Он смутно чувствовал, чего хочет от него парень с крепкими скулами, чувствовал и боялся.
— Давай, — сказал Ральф охотно.
Он подошёл к Саулу и присел на корточки, глядя тому в лицо:
— Как же тебя всё-таки зовут?
— Братья зовут меня Саул.
— А другие родственники?
Саул усмехнулся и тут же сморщился — подсохшая трещина на верхней губе разошлась, и во рту опять разлился солёный привкус.
Поделиться книгой: