Помоги проекту - поделись книгой:
Лещинова встретила их молча. Поджатые губы пожилой женщины подрагивали, в покрасневших глазах затаилась тоскливая ненависть. На требование офицера предъявить отрубленную кисть ничего не ответила, безмолвно вынула откуда-то тряпичный свёрток. Чичерин по-гусиному вытянул шею из-за плеча поручика, стараясь не проронить ни слова…
— Ничего не понимаю, — Зольский яростно потёр лоб, таращась на покоившуюся в тряпице потемневшую пятерню.
Чичерин, смертельно бледный, торопливо перекрестился.
А женщина вдруг разжала губы.
— Верните тело сына, — в тонком, надтреснутом голосе сквозило горе. — Похороню по-христиански…
Зольского словно булавкой ткнули — так и передёрнулся весь.
— Ты мне поговори тут! Сына твоего спалить надо, а пепел по ветру развеять! И тебя вместе с ним! — Он шагнул к Лещиновой и прошипел: — Имей в виду, гадина большевистская: была б моя воля, я бы тебя в первый же день к сборне притащил да шомполов всыпал с полсотни — уж тогда, будь уверена, сынок твой по-другому бы запел! Благодари господина ротмистра — он у нас сердобольный не в меру, баб трогать не велит.
— А у тебя у самого-то мать есть? — раздался в ответ угрюмо-бесстрастный голос Лещиновой.
Поручик поперхнулся и побагровел: ноздри его раздулись, на скулах запрыгали желваки, рука стиснулась в кулак — и застыла в воздухе, нервно подрагивая… Какое-то время белокурый офицер буравил женщину взглядом, а та с отрешённым видом смотрела куда-то в пространство. Наконец Зольский порывисто встрепенулся, выплюнул сквозь зубы ругательство. Потом развернулся на каблуках и рванул дверь так, что чуть не сорвал её с петель. За ним, болезненно приседая, вышмыгнул Чичерин.
— Судя по твоим словам,
— Не померещилось, — вполоборота бросил Окунев. — Я ещё не совсем из ума выжил, батюшка. Говорю же: обе руки у большевика — левые. Сейчас сами увидите.
— Антихристово племя, — скорбно вздохнул отец Фёдор и что-то добавил полушёпотом, размашисто осеняя себя крестом.
В бревенчатом пригоне, куда снесли покойника, было темновато, и Окунев не сразу разглядел, что труп лежит вниз лицом.
— Вы что, нормально положить не могли? — рассерженно обернулся ротмистр к конвойным.
Те растерянно захлопали глазами и попытались было что-то сказать, но Окунев не был намерен выслушивать объяснения.
— Перевернуть! — прикрикнул он с раздражением.
Оба солдата кинулись выполнять приказание, но тут отец Фёдор чинным жестом остановил их, шагнул к трупу и наклонился, словно во что-то всматриваясь.
— А почему на него облачение неподобающей стороной надето?
Окунев глянул — и точно: распахнутый ворот гимнастёрки почему-то красовался на спине. А присмотревшись повнимательней, понял, что и подштанники надеты задом наперёд.
— Что это значит? — ротмистр окинул конвойных прищуренным взглядом.
— Не могу знать, ваше благородие, — залопотал один. — Мы его уложили, как и положено, на спину, и с одёжой все было в полном порядке… кажись…
Второй неуверенно кивал.
— Чудные дела, — проговорил священнослужитель, распрямляясь.
— Да вы на руки его посмотрите, отец Фёдор, — напомнил Окунев, всё ещё сверля глазами солдат.
— Посмотрел, сын мой, посмотрел. Самые обычные руки, вполне соответствующие человеческой норме.
— То есть как?! — ротмистр не верил своим ушам. И шагнул к трупу.
Но лишь убедился, что отец Фёдор прав: на сей раз руки у покойника были самые обыкновенные, одна левая, другая правая.
— Провалиться мне на месте, — еле выдавил Окунев. Он уже не знал, что и думать. В голове царил полный кавардак.
По слову священника солдаты всё же перевернули тело и уложили, как полагается. Отец Фёдор что-то забормотал над покойником, а ротмистр всё ещё не мог прийти в себя.
— Ну, вот что, — наконец пробасил отец Фёдор степенно, и Окунев встретился взглядом с его тёмными, блестящими глазами: на мгновение почудилось, что в них притаилась едва заметная усмешка. — Некогда мне тут про вывернутые пятерни выслушивать — мне сегодня в Сосновке надобно быть, а это добрых двадцать вёрст, да и непогода к вечеру должна разыграться — чуешь, как душно? А посему, сын мой, не буду тебя более задерживать. Советую принять чарку-другую вишнёвой наливочки — помогает. Бренные же останки, мыслю, потребно выдать матери усопшего, дабы смогла она предать их земле, согласно христианскому обычаю…
Окунев лишь оторопело кивнул.
Отец Фёдор покачал головой и вышел из пригона.
Несколько мгновений ротмистр бессмысленно провожал взглядом удаляющуюся чёрную спину, потом спохватился.
— Так ведь кисть-то… — начал было он, но сейчас же махнул рукой. Левый висок болезненно засаднило, и Окунев прижал ладонь к потяжелевшей вдруг голове.
А взгляд вновь упал на распростёртого у ног покойника. Ротмистра не покидало ощущение, что труп выглядит как-то не так. Казалось, обезображенное побоями лицо большевика уплыло куда-то, а вместо него появилось другое… как будто мертвеца тщательно обмыли и привели в порядок: ни синяков, ни ссадин… Можно подумать, Лещинова и пальцем вчера не трогали! Тогда, повинуясь внезапному порыву, Окунев нагнулся, оттянул с шеи покойника ворот напяленной задом наперёд гимнастерки… И обречённо простонал: ни малейшего следа от верёвки! Словно и не было никакой казни! А зубы-то, зубы — ни одного выбитого!… Да что же это такое творится?!
Против воли он протянул руку и коснулся оголённой шеи недавнего врага, но пальцы встретили лишь холод мертвой плоти. Сквозь стиснутые челюсти прорвалось невнятное ругательство.
А в мозгу тоскливо заскрипела мысль:
«Боже, да мы тут все сходим с ума…» Разум уже и не пытался искать иных объяснений. Стало вдруг тесно дышать — Окунев торопливо выпрямился, непослушные пальцы рванули пуговицу тугого воротника…
В воротах возник Зольский — по издёрганному лицу было понятно, что визит к матери Лещинова прошёл не в его пользу.
— Ну, что там? — отрешённо спросил Окунев, глубоко втягивая всей грудью тяжёлый, словно загустевший воздух.
Поручик попытался что-то ответить, но, как видно, не мог с ходу облечь переполнявшие его чувства в слова. Впрочем, ротмистру уже было всё равно.
— Так я и думал, — чуть ли не равнодушно кивнул он и вытер тыльной стороной ладони мокрый, холодный лоб. — Распорядитесь, поручик, чтобы тело Лещинова выдали матери.
Зольский растерянно замигал.
— Но, господин ротмистр…
— Делайте, что вам велено, — повысив голос, оборвал его Окунев. И, чуть поколебавшись, добавил: — А заодно потрудитесь помочь предать покойного земле. — И, резко развернувшись, направился вон из пригона.
— На скотском кладбище ему место, сволочи красной… — донесся до него приглушённый голос Зольского.
Но Окунев пропустил слова поручика мимо ушей и не обернулся.
Сейчас он мечтал только об одном: оседлать бы Воронка, вскочить в седло — да и убраться отсюда прочь, пуститься намётом по лугам мимо желтеющих берёзовых колков, вдыхать прелый и прохладный аромат ранней осени, доскакать до самых Алтайских гор… И тоска разъедала душу от того, что было это невозможно…
Голос матери Семёна Лещинова был приглушённым, печальным.
— Вот так оно и вышло: не успела я толком замужем походить, как вдовой сделалась. А как поняла, что ребёночка под сердцем ношу, так и отправилась к бабке Агафье. Она завсегда сказать могла, кого ждать — мальчонку али девочку. Иные, бывало, и ведьмой её звали. Вот она-то и открыла, что двойня у меня должна быть — два сынишки, значит.
«Только, — говорит, — не родишь ты их, двоих, живыми-то. И сама после этого недолго протянешь». Я как услыхала такие страшенные слова — и ну рыдать, слёзы лить. А бабка Агафья и говорит: «Помогу я тебе, дитятко. Сделаю так, что и ребёнка выносишь, и сама жива-здорова будешь». Отблагодарила я тогда её, чем могла. А она что обещала, то и сделала.
Родила я в положенный срок одногоединственного мальчонку — Сёмушкой потом нарекли. А второго-то как не бывало. Я тогда ну к бабке Агафье приставать: как же так? А она: лучше радуйся да помалкивай! Сына родила, сама жива осталась — чего ещё надо? Говорит так, а сама посмеивается, точно хитрит… Ну, я опять в долгу не осталась. А тут отец как узнал — рассерчал. «Дура! — на меня кричит. — Ума у тебя, что у курицы! Одурачила тебя макитра старая, а ты уши развесила!» Схватил меня за руку и потащил к бабке Агафье. Дверь ногой распахнул. «Сказывай, — кричит, — чего ты тут дочери моей наплела, ведьма хвостатая!» И так он на неё наседал, так ругался, что не выдержала Агафья — глазами засверкала, взъерошилась вся. «Так-то, — говорит, — ты меня величаешь заместо благодарности! Ладно же, отвечу тебе! Чтоб дочь твою спасти, устроила я так, чтобы она одного-единственного ребёнка родила. Только второй-то мальчуган никуда не девался. Как подрастет ваш Сёмушка, так сами примечать станете: натворит он чего-нибудь, а объяснить потом толком не сможет, как всё вышло. Будто кто другой за него бедокурит. А всё оттого, что тот, другой — брат-близнец его — так в нём и сидит, как орех в скорлупе! И будет Семён его слышать, точно голос какой у него внутри говорит, и будет постоян но норовить наперекор сделать! Так они и будут тянуть: один в одну сторону, другой — в другую. С возрастом, однако же, голос этот нутряной у Семёна поутихнет. Может статься, и вовсе заглохнет, потому как скорлупа снаружи всё толще и толще будет становиться с каждым годом. А когда орех состарится, то и ядро высохнет, так белого света и не увидав. Но ежели вдруг скорлупу до времени расколют, тогда и орех наружу выйдет. А чтобы он росток дал, надо его в землю
На какое-то мгновение мать умолкла, вытирая подолом слёзы.
— Зато теперь, — вновь заговорила она, — я всё понимаю. Кабы не гибель Семёна, брата твоего, то я так никогда бы тебя и не увидела… Сынок! — худые, натруженные руки потянулись вперед.
Сын опустился перед матерью на колени.
— Мама, — только и промолвил он. Женщина обняла его за голову, поглаживая ещё влажные после мытья волосы.
— До чего ж ты на брата похож, как две капли воды, — проговорила она. — Вылитый Семён.
— Нет, мама, — мягко произнес сын, легонько отстраняясь. — Не называйте меня Семёном. Помните, как-то в детстве он вам обмолвился, что лучше б вы его назвали Сашей? Ведь это в нём мой голос говорил. Мне всегда хотелось носить имя Александр…
Мать улыбнулась.
— Санечка мой, — прошептала она. — Как хорошо, что ты вернулся…
Александр некоторое время молчал, словно над чем-то размышляя. Потом проговорил:
— А ведь я всё помню — всю жизнь Семёна, с самого детства. Это ведь и моя жизнь тоже. Вместе с ним переживал я все радости и все невзгоды. Только вот… последние несколько лет он жил… неправильно. И я не пойду по тому пути, по которому шёл он.
— Сынок! — ахнула мать и, словно испугавшись, прикрыла рот рукой.
— Да, мама. Я не собираюсь воевать за большевиков. Я намерен пойти
— Но, сыночек, да ведь… — мать не смогла договорить.
— Я знаю, мама, — спокойно кивнул Александр. — Понимаю, что дни Сибирской Армии, скорее всего, сочтены. Кому как не мне знать, что всё больше крестьян встают на сторону Советов, армия красных напирает с запада, а партизаны уже сейчас готовятся к решительному удару. Но я знаю и другое, — и губы его вдруг растянулись в зловещей усмешке. — О да, мне много чего известно и про партизан, и про их руководителей. Вы даже не представляете, мама, сколько ценных сведений могу я сообщить истинным защитникам Отечества! Мы ещё покажем этой красной заразе! Я жизнь готов отдать за святое дело!
Мать тяжело вздохнула
— Вот и я говорю: вылитый Семён. Тот твердил то же самое…
Александр умолк и уставился на мать.
— Давай-ка спать, — тихо сказала она, вставая. — Утро вечера мудренее…
За тёмным окном тоскливо шелестел осенний дождь: последние погожие дни кончились.
Горац Евгения pundirice@yandex.ru
Прошение
От редакции: Прекрасно зная о грядущих неприятностях, Тина Медовски выходит в запретное для живущих — в прошлое, связанное тоненькой электронной ниточкой с настоящим. Ибо хочется настолько, что иначе — нельзя.
Всё зачеркнула. Начала сначала.
Прошение о предоставлении контакта с чипсоул … зачеркнула… ЗС 2020, номер файла ХС-188-1.
Опять всё смяла и швырнула в урну.
— Секретарь, можно другой бланк? Извините, отвыкла писать на бумаге совершенно. Ещё в студенческие годы, в основном, печатала, сейчас зачитываю вслух, а компьютерная программа сама всё оформляет. Да ладно… пишу-пишу.
Имя— Тина Медовски. Год рождения — 19-Пол — женский.
Профессия — биохимик.
Место работы — Принстонский университет, штат Нью Джерси.
Вопрос 1. Пытались ли вы прежде контактировать с ЗС 2020 незаконным путем, рискуя…
А чем рискуя, собственно? Разве что значительной суммой, предложенной работнику архива, за то, чтобы он провёл меня в здание и открыл требуемый чипсоул, то есть файл ЗС серии 2020. Работник, которого мне рекомендовали как надёжного и осторожного человека, кстати, отказался — вот он рисковал должностью в случае провала. А я чем? Тюрьма? Вряд ли. Скорее, штраф. На первый раз предупредили бы.
Отстранение от должности? Не думаю. Хотя профессор, нарушающий закон, — плохой пример для студентов, но с другой стороны — этот учебный год, скорее всего, мой последний — перед пенсией. Угрызения совести мне тоже не грозили — плох тот закон, который вынуждает мирных граждан идти на его нарушение. Хм… когда-то давно, в мой первый студенческий день, профессор химии сказал: «Законы природы нарушать нельзя. Этим-то они и отличаются от государственных». И чего я это вспомнила? Закон природы нарушили? Нарушили. Сознание не умерло после смерти? Не умерло. А то, что государственные законы насмарку — это естественный ход событий.
Ответ. Да, я пыталась контактировать с файлом серии ЗС 2020, но безуспешно.
Интересно, признание сыграет против меня или же наоборот — убедит в моей непреклонности и важности причины контакта? Но врать — страшновато. Вдруг они знают о моих переговорах с работником архива?
Вопрос 2.
Что вынудило вас пойти на нарушение закона?
Как ответить на вопрос? Зачем нарушила закон? Зачем пыталась подкупить работника архива? Зачем? Уже два десятка лет контакты с файлами ЗС 2020 прекращены, а ещё до этого доступ чипсоулов к информации был значительно ограничен. Мамино сознание, возможно, живёт прошлым, и если так, то весь проект ЗС 2020, как и её участие в нём — лишено всякого смысла.
Ответ. Мне много лет. Проект ЗС 2020 приостановлен, что уменьшает мои шансы на контакт с ней (зачеркнуто) её сознанием в будущем.
Вопрос 3. Первый ли это контакт с файлом ЗС 2020? Если да, переходите к вопросу 7а. Если нет, перечислите причины предыдущих контактов.
Ответ. Нет. Было два официальных контакта.
Как уместить в нескольких строках — причины контакта?
Первый раз вскоре после её физической смерти… я пришла, чтобы узнать у мамы, как она существует в виде чипсоула — сознания на микрочипе, не нужно ли ей чего. Договор ЗС 2020 предусматривал прекращение существования, если чипсоул сочтёт его трудным и неприемлемым.
И хотя я прошла предварительное собеседование с психологом, специалистом по встрече с умершими, но всё равно расплакалась когда мамино изображение появилось на мониторе — она выбрала для этой встречи образ из домашнего видео конца девяностых прошлого века — в то время я была студенткой, жила в другом городе и мы общались по видео-скайпу.
Она сказала в тот день, что для контакта с бывшим поклонником, который недавно приходил её повидать, выбрала самый молодой из своих видео-образов: он-де такой её помнил и она не хотела его разочаровывать, хотя сам был так стар, что еле доковылял до здания архива. А для встречи с внуками и будущими правнуками, она собиралась использовать изображение последних лет жизни — благочестивой седой леди. На вопрос о жизни в виде чипсоула ответила, что беспокоиться не о чем — всё отлично: она изучает материалы о городке, в котором выросла, и его удивительных обитателях. Ей предоставлен доступ к электронным библиотекам и архивам, благодаря чему она узнала об истории города гораздо больше, чем при жизни по рассказам старших родственников, и ей удалось проследить генеалогию жителей и обнаружить массу удивительных совпадений.
Всё это послужит материалом для её новой книги. Ещё сказала, что может общаться с другими чипсоулами на разработанном специально для них цифровом языке.
Их учат создавать электронные записи и даже картинки. Уже привыкла жить без тела, хотя может ощущать его при желании и даже мысленно танцевать, почти как при жизни, когда уже страдала от артрита, — она танцевала мысленно; но потребность в этом постепенно уходит. Зато есть свои плюсы: проблемы тела, его потребности и болезни не отвлекают её от более важных и интересных дел — числа которым не счесть. Антропологию она всегда мечтала изучать при жизни, ещё лингвистику и испанский язык, а сейчас времени сколько угодно. У неё всегда всё было отлично — такой счастливый характер… похоже, Гвен его унаследовала. Мама осталась собой: даже в виде чипсоула, записанного сознания, — как и при жизни, она продолжала видеть во всём хорошее.
То, что мама в столь преклонном возрасте прошла все тесты для ЗС в 2020 году — нейрологические, интеллектуальные и психологические — было результатом следования рекомендациям специалистов, экспертов по долгожительству. Долгожителей объединяло следующее: весёлый добрый нрав, — они, как правило, оказывались жизнерадостными, общительными личностями, имели одно или несколько хобби, а также были людьми открытыми, энергичными и подвижными. Оптимистический настрой плюс натуральное питание, но без излишеств, увеличивали шанс при благоприятном генетическом раскладе избежать хронических болезней и прожить дольше. В Гарвардском журнале мама вычитала методы сохранения хорошей памяти: мозг тренировать следует активно, изучая иностранные языки, приобретая новые навыки и постоянно тренируя все пять чувств — то есть смотреть во все глаза, вдыхать ароматы, слушать музыку и любимые голоса, пробовать новые блюда, а также пассивно: например, всё время ходить другой дорогой, чтобы мозг постоянно перерабатывал новую информацию.
Всё это как нельзя лучше гармонировало с её личностью, только теперь она знала, что это поможет ей сохранить данное от природы на более долгий срок. «Видишь, Тина, я дожила до момента, когда бессмертие стало возможным. И встретила его в отличной форме. Те, кто не прошёл тесты для первой опытной партии, считают, что мне повезло, но нет — это не везение, это результат моих действий. Раньше тело науке завещали, а сейчас душу, вернее, сознание. Теперь я никогда не умру, никогда! Тина, ты понимаешь масштаб этих слов? Сколько дел я смогу переделать!»
Второй контакт был, когда Гвен родилась. Она оказалась похожа на неё, как две капли воды. Мама при жизни всё сетовала, что дети на неё не похожи, а вот младшая внучка… я ещё думала: мама была права, это счастье — знать, что жизнь продолжается… Есть такой ген любопытства — одним людям всё интересно, а другим — нет: они сначала теряют интерес к происходящему, а потом умирают. А мама объясняла своё желание прожить как можно дольше тем, что ей интересно, что будет дальше. «Если жить достаточно долго, то непременно доживёшь до чего-нибудь очень интересного», — мама говорила. Она всё жалела, что родители её умерли рано и не узнали, что их внучку, то есть меня, примут в Гарвард. Дедушка и бабушка — оба родом из маленького польского городка, и вдруг такое! А уж как бы радовались.
«Переживания всегда найдёшь, с кем разделить», — мама говорила. — «Людей добрых много вокруг — утешат, помогут, а вот радость… нет. Найдутся, конечно, те, кто сможет радоваться за тебя, но всё равно — не так, как ты. Радоваться вместе с тобой, и даже сильнее тебя — умеют только родители. Когда тебя в Гарвард приняли, я ощутила бессилие от того, что не могла об этом родителям рассказать, и радость моя осталась неразделённой, невысказанной и не умножившейся. А у тебя, Тина, будет такая возможность — рассказать мне обо всём, но ты оценишь её гораздо позднее»
Поделиться книгой: