Воспитанник орков. Книга первая

— Тут, видишь ли, такое дело, — поскреб недельную щетину Карагон. — Отряды в городе были, только они не могли далеко ходить. Они лишь сам город обороняли. Всю империю из конца в конец и за месяц не обойдешь.

— И к чему ее обходить? — не понял Данут. — Из города, как ты сказал — Чинкварт? послали бы из Чинкварта отряд в то место, где мятежники, вот и все.

— Такое дело, вишь, — повторил излюбленную фразу Карагон и хитровато улыбнулся, довольный, что может озадачить парня. — У этой империи никакого скота не было. Ни лошадей, ни волов. А сколько ты на себе еды утащишь?

— На неделю, — не задумываясь, ответил парень.

— Вот — вот, на неделю, — закивал возчик. — А если ты на себе еще оружие тащишь, доспехи?

— Тогда дня на три — четыре, — хмыкнул Данут. Подумав — а не послать ли вместе с армией еще и носильщиков, чтобы тащили на себе еду, отогнал идею. Носильщик, как ни крути, тоже человек и кушать хочет. Если переход больше четырех дней, то он съест все, что несет. Какой смысл в таком носильщике? Получается, без живности не было бы завоеваний? Ну, разве что, по рекам да по морю. Поинтересовался:

— А что потом?

— Когда перестали поселения еду возить, стала столица потихоньку вымирать. Кто разбежался, кто от голода умер. Наверное, — вздохнул Карагон, — кое-кто и людоедствовал.

Данут кивнул. Про людоедство он знал не понаслышке. Был случай на его памяти, когда судно поморов оказалось затерто льдами, да так, что ни туда, ни сюда. Вмерзли в льдину, дрейфовали. А когда провиант кончился, пытались рыбу ловить, но рыбы не оказалось. Поначалу терпели, а потом начали другу друга есть. Вначале сожрали самого слабого — тот сам себя предложил, потом начали жребий метать. За полгода дрейфа от сорока человек осталось пятеро. Этим повезло. Случился попутный ветер, пристали потом к своему поселку. Но лучше бы им тоже умереть. Никто их не осудил, в лицо не плюнул. Кто мы такие, чтобы осуждать? Как знать, не станешь ли сам людоедом, окажись сам в такой ситуации? Только вот, никто не хотел иметь дело со спасшимися. Ни в коч вместе с ними сесть, ни на праздник позвать. Даже жены со спасшимися мужьями спать не хотели, забрали детей и ушли. Так ведь не только им, но и детям клеймо на всю жизнь — вот, мол, идет сын людоеда! Вроде, не виноваты мужики ни в чем, а кругом виновны. Один, помнится, руки на себя наложил, а другие ушли куда — то. С такой ношей среди людей не жить.

Отогнав мысли, снова начал прислушиваться к рассказу.

— Людей не стало, начали дома рассыпаться, — продолжал повествование Карагон. — Ветер с дождем, солнце. Но камень — штука прочная. Будь это кирпич, давно бы все в прах рассыпалось.

— И откуда ты все знаешь? — подивился Данут.

— Дед у меня сильно умный был, — с толикой гордости поведал возчик. — Профессор. Весь чердак старыми книгами завален. Выбросить — рука не поднимается, а купить — никто не купит. У нас когда — то свой университет был, пока городские власти не решили, что не нужен он нам. Вот, есть школа грамоты, есть коммерц — училище, оно и хватит. Кто учиться хочет — пусть в Скаллен едет, к гномам. Университет, он больших денег требует, а профиту пшик. Да и студенты народ несерьезный. Они и пиво среди бела дня пьют, дебоширят, чужих баб уводят. Добро бы, насовсем, а то на время. Уведут, попользуются, а потом обратно ведут. Мол, забирай. И куда ты потом, с такой бабой?

— И что с нею делать? — невинно осведомился Данут.

— А что делать? Побить раз — другой, да и жить дальше. Ежели, конечно, снова не загуляет. А во второй раз загуляет — гнать ее надо, поганой метлой! Э, ты че на меня так глядишь? — оторопел Карагон. — У меня студенты бабу не уводили. Я когда женился, университет уже закрыли, студентам под зад мешалкой дали. И профессоров разогнали. Кому повезло, тех в коммерц — училище определили, а остальных — кого куда. Ну, тем, кто постарше, вроде моего деда, им город пенсион назначил — векшу в месяц. Не весть, сколько, но на жизнь хватало. Бывало, что он и нам помогал.

Данут не представлял, как можно прожить на одну векшу в месяц, да еще кому — то помогать, но на всякий случай сказал:

— Повезло тебе с дедом.

— А то! — вскинулся Карагон. — Он, как из университета поперли, ослеп с горя, книги читать не мог. Зато языком болтал, будь здоров. Я про столицу от него много раз слышал, так и запомнил. Бывало еще, придет к нему старый друг — тоже из профессоров, Мак Цвят, да как начнут деды целый вечер бухтеть — что да и как! Мой говорит — люди там жили, построили империю, но не сумели удержать ее в рамках, а друг ему — не люди, мол, а орки. Дескать, в старопрежние времена, орки свою — как там, слово такое хитрое? — Цевеклезация, севилезация? Тьфу, не выговоришь. Раньше — то я это слово помнил. Что — то такое, что только люди создать могут. Мол, когда возникает государство, письменность, законы, а ремесло отделяется от сельского хозяйства. Так вот, орки создали такое вот дело — ну, цивилизацию, людей, эльфов и гворнов объединили, а потом случились природные катаклизмы — не то луна не туда ушла, не то звезда с неба упала — не в то ли болото, через которое мы проезжали? стало темно и холодно, отчего все и разбежались в разные стороны. Иной раз так друг на друга орут, того и гляди, за клюшки схватятся. Разойдутся за полночь, неделя пройдет — снова к нам Цвят прется, снова они с дедом спорят. А ведь о чем спорили — то?! О том — сходен или не сходен орочьий язык с человеческим!

— И что? — искренне заинтересовался Данут.

— Пришли к выводу, что оба языка произошли от какого — то другого, более древнего. Мол, много общих слов, только измененных. У орков звуки получаются гортанными. Дескать, орки умеют извлекать горловые звуки, а люди нет. У нас голосовые связки по — другому устроены.

— А эти ученые дедушки не решили, что люди и орки — родственники? — скривился юноша.

— Ну, до такого они не дошли, врать не стану, но очень много общего. Скажем — у нас и у орков есть общая привычка — рукопожатие. Только они руки не жмут, а прикасаются.

— А что еще?

— А вроде, больше ничего, — попытался развести руками возчик, но поморщился от боли. — Сам дед орков в жизни не видел, а я с ними только в бою встречался. Ну, иногда на переговорах. Язык еще туда — сюда, а обычаи… Дед говорил — вот, если бы кто из людей у орков пожил, много бы интересного для научного мира мог поведать. Можешь себе представить, чтобы кто — то у орков жил?

— Бр — р, — передернуло Данута. Пожить у орков — такое в самом страшном сне не приснится. Как может нормальный человек попасть к оркам? Только, если угодит в плен. А там…Уж лучше сразу умереть. Но у орков легко умереть не получится. Хорошо, если умрешь на третий — четвертый день, но есть у них мастера, умеющие растягивать человеческую смерть на месяцы.

Чтобы хоть как — то отвлечься, Данут сказал:

— Был у меня знакомый профессор, из гномов. Большой спец по оружию.

— Уж не мэтр ли Байн? — оживился возчик.

— Он самый, — изумился Данут. — Ты его знаешь?

— А как же. Я же тебе говорил, университет у нас был. Профессора туда — сюда шастали. Наши в Скаллен, ихние к нам. То они у нас своих студиозов учат, то наши у них. Лет пятьдесят назад, когда дед еще в силе был, ездили они сюда, в Чинкварт. Я — то мальцом был, увязался за ними. Видел разбитых истуканов — ну, те статуи, которые жрецам ставили. Посмотришь — жуть берет. Поле огромное, а на нем битые головы, ноги. Видимо, когда жрецов свергли, кинулся народ статуи колотить. А дед по руинам бродил, пытался какие — нибудь надписи отыскать, да где там! Если что было когда — то, давно осыпалось. А гном оружие пытался найти — вроде, нашел какие — то каменные наконечники. Даже не каменные, а такие, словно бы из стекла. Острые, бриться можно. Но мэтр сказал, что это древнейшие наконечники для копий, каких нет ни в одной коллекции. Счастлив был, словно младенец, которому пеленки поменяли.

— А сколько лет этим развалинам?

— Да кто его знает? — повел плечом Карагон. — Дед с Цвяхом спорили — один говорил три тысячи, другой — все пять. У каждого свои доказательства были, но один другому не верил. А мэтр Байн считал, что не больше двух тысяч. Мол, в хрониках гномов что — то об этой империи сказано. Что ее жрецы с гномами какие — то дела делали. Вроде бы, гномы им собирались железо продавать, но не нашли ничего, чтобы самим покупать. Но гномы в империю пришли, когда она уже разваливаться начала. Ни зерна не было на продажу, ни чего другого. Так гномы ни с чем и ушли, но записи сделали. Мэтр обещал деду копии со своих летописей снять. Вроде бы, даже и снял, и привез, но тут у нас перемены настали. Университет закрыли, дед ослеп. А как ученых и студентов разогнали, то кому дело до древней истории? Может, валяются где — нибудь бумаги на чердаке, если их мыши не съели. Дедовы книги я в коробки сложил, а бумаги просто в тюки увязал.

— Интересно бы посмотреть, — в раздумчивости проговорил Данут, которого почему — то заинтересовали руины. А главное — причины, по которым погибла целая империя. Не может такого быть, чтобы она рухнула в одночасье.

— А давай я тебе все дедовские бумаги отдам? — предложил вдруг возчик. — Чего они на чердаке пылиться будут? Ты парень молодой, может, ученым станешь.

— Ученым? — расхохотался Данут. — Ну, какой из меня ученый? Я всю жизнь около моря жил, рыбу ловил, китов бил. Читать — писать умею, и то ладно. Хорошо, если дядька меня старшим приказчиком сделает. И буду я всю жизнь бочки с земляным маслом считать, да пустые горшки продавать.

— Смотри, парень, не зарекайся, — глубокомысленно изрек возчик. — Ты еще молодой, все может быть.

— А вообще, давай, — принял вдруг решение Данут. — Книги дедовские я у тебя даже купить могу, если особо цену не станешь задирать. А бумаги… Бумаги возьму, если их мыши не съели.

— Бери, — кивнул возчик. Посмотрев на Данута, прищурился, словно бы вспоминая о чем — то. Потом сказал: — Ты, давеча, говорил, что Одинокими островами интересуешься?

— Ну, — кивнул Данут, насторожившись. Про Одинокие острова он как — то обмолвился, было дело, но особо о них не распространялся. Помнил, что как — то в Хандварке случился скандал. Когда они сдавали властям тела пиратов, один малый ляпнул: «На то и щука, чтобы карась не дремал». Как он удержался, чтобы не вбить ему нос в щеки! Да еще Инвудас, которому не терпелось получить вознаграждение, удержал. Если сейчас пожилой возчик скажет что — то подобное про норгов, то он за себя не ручается. Но Карагон заговорил о другом.

— Дед мой много чем интересовался, читал много. Но особенно об империях и государствах, которые развалились или погибли, если у них что — то с деревьями или с землей не так вышло. Не знаю как, но ему удалось узнать, что поначалу жители Одиноких островов самыми обычными людьми были. Рубили лес, корни корчевали, пеньки сжигали и рожь сажали. Еще какую — то живность разводили — не то овец, не то коз. Большие корабли строили, на Большую землю плавали, сыр продавали, муку. А вот рыбу они почему — то не ловили. Может, не нравилась, а может еще отчего — то. Вроде бы, все хорошо было, но когда леса вырубили, земля истощилась, всходы давать перестали. А козы и овцы все кусты объели. Кирдык наступил. Вон, все почти как тут, в империи бывшей. Но на островах бежать некуда. Либо помирай, либо что — то делай. И тогда норги — их, вроде, как — то по другому звали, начали по морю ходить, на купеческие корабли нападать, поселки грабить.

— Получается, норги пиратствовать стали не от хорошей жизни? — криво усмехнулся Данут. — Жалеть их нужно?

— Так кто от хорошей жизни в разбойники пойдет? — резонно сказал возчик. — От хорошей жизни человек работать должен, детей рожать, внуков на старости лет нянчить. Никто по доброй воле в разбойники не идет. Кому хочется под кустом спать, да всю жизнь бояться — не ловить ли идут? Не слышал, чтобы хоть один бандит в своей постели умер. Только, сам понимаешь, нам — то без разницы — от хорошей жизни, не от хорошей он на большую дорогу выше? Я всю жизнь в дороге провел, раза два с разбойниками бился. Мне какая разница, кто меня ограбить собрался? Что, мы их жалеть станем?

— Не станем, — кивнул Данут. — А если и станем, то так пожалеем, что они уже никогда на жизнь жаловаться не будут.

Глава 11

Тунвельские горы

Если смотреть со стороны — миль так, за несколько, то Тунвельские горы напоминали холмы, поросшие лесом. Но если подъехать ближе, зелень начинала редеть, превращаясь в отдельные деревья и клочья травы, разбросанные на фоне серых и коричневых камней. Коли делать нечего — любуйся, на здоровье.

Перед въездом в ущелье решили устроить дневку. Проводники говорили, что проход широкий, но за один день горы никак не минуешь — придется делать остановку в долине. Ну, в долине, так в долине.

Инвудас едва не шипел из — за каждой задержки. Дай ему волю — погнал бы обоз до самого Бегенча, с одними только ночевками. Но даже он понимал, что этого делать нельзя. Люди — то выдержат, а скотина нет. А обоз еще обратно вести.

Погонщики принялись распрягать волов, отводили их на лужок, вытаскивали холщовые ведра. У небольшого ручья, вытекающего из расщелины, образовалась очередь. Никто не пихался, не пытался зачерпнуть воды первым. Охранники привычно вооружились топорами, пошли за хворостом для костра, не забыв, однако, поставить караул, приказчики захлопотали около котлов.

Скоро пополз дымок, смешивающийся с запахом еды. Можно долго описывать запахи дыма и аппетитные ароматы пшенной каши, сдобренной салом, если бы вы не ели пшенку на завтрак, обед и ужин. К тому же, крупу следует обдать кипятком. Но кто на привале, когда хочется есть, станет кипятить воду, тратя на это драгоценное время? Посему, опостылевшая и изрядно горчившая каша уже стояла у всех поперек горла. Данут подозревал, что Инвудас, из скаредности (Ладно, из экономии хозяйских средств!), купил по дешевке партию залежавшейся крупы, не озаботившись о разнообразии. Мог бы, собака жадная, прихватить еще гречки с горохом. Но ругаться со старшим приказчиком смысла не было. Во — первых, что сделано, то сделано. Коль скоро крупа закуплена, ее следовало съесть. Во — вторых, когда речь заходила о тратах, Инвудас закатывал глаза и начинал вещать о необходимости экономии и о том, что служащие компании «Торговый дом Силуд Таггерт и сыновья» должен заботиться о сохранении хозяйского добра. И вообще, лопай, что дают и радуйся, что можешь питаться три раза в день горячей пищей, а не перейти на подножный корм. А в — третьих, на свежем воздухе даже горьковатая пшенка исправно съедалась.

Утром, когда зевавшие возчики и охрана кривилась, доедая вчерашнюю кашу, Данут решил отправиться в разведку. Лезть в горы наобум не хотелось. Хотя, по уверениям знающих людей, в горах обитали лишь птицы, а в расщелине, по которой бежала река, жили черепахи.

Инвудас идею разведки не одобрил, но запрещать не стал. Буркнув, чтобы юноша возвращался быстрее, пошел обходить возы. Наверное, решил посчитать — не пропали ли за ночь его драгоценные бочки и не стащил кто — то остатки пшена.

— В разведку пойдешь со мной? — предложил парень Карагону, на что тот невозмутимо повел головой — мол, чего бы, да не сходить?

Эх, ну почему нет хотя бы пары коней? А теперь придется пешком. Словно подслушав его мысли, Карагон окликнул парня:

— А чего пешком — то? Давай, на волах.

На волах? А разве на них ездят верхом? Данут с сомнением покосился на холощеных быков, размышляя — не пошутил ли старик? Но тот, кажется, был настроен вполне серьезно.

— А чем они хуже коней?

Для Данута отличие было налицо — спины волов гораздо шире, нежели лошадиные. Ноги — то удастся на такую ширину развести? Штаны порвутся. Хотя… Если говорить откровенно, за всю свою жизнь парень ни разу не ездил верхом. Не на моржах же кататься. Он и коня — то впервые увидел, попав в Тангейн и, поначалу, эти животные ему не понравились. Какие — то шумные, да еще оставляют за собой «яблоки». Но постепенно привык. Более того — кони начали ему нравиться. Осмысленный взгляд, добрые мягки губы, осторожно берущие из рук человека корочку хлеба или пучок морковки. Но все равно, ни разу не удосужился проехать верхом, предпочитая либо ходить пешком, либо ездить в повозке.

Карагон вытащил из повозки связку каких — то веревок. Быстренько их размотав, явил взору Данута не то веревочную лестницу, не то упряжь. Перекинув «лестницу» через спину вола, старик быстро завязал ее под брюхом у животного.

— Что смотришь? Садись, — кивнул он на дело своих рук.

Данут осторожно засунул одну ногу в петлю, перекинул вторую через мощный хребет. Нашарив пяткой петлю (или, что там такое было?) утвердился на спине у вола. Не очень удобно, но сидеть можно. Карагон, тем временем, наматывал веревку на рога.

— Держи, — сунул в руки парня концы веревок. — За левую потянешь, влево пойдешь, за правую — вправо. Ну, сам поймешь.

Пока Данут примерялся — как бы ему удержаться, да как править, старый возчик уже оседлал второго вола, ловко вскочил тому на хребет и крикнул:

— Цоб — цобе!

Вол рванул с места, словно заправская лошадь, а следом за ним и тот, на котором уместился Данут. Видимо, животные вспомнили, что хотя они и лишены мужского достоинства, но в не таком уж далеком прошлом были быками и теперь пытались наверстать унылые дни, проведенные в качестве тягловой скотины.

Данут сидел на спине вола и проклинал Карагона, а заодно и себя, за то, что не отправился в разведку пешком. Сидеть, растопырив ноги едва не на ширину плеч, пытаясь удержаться, а еще подскакивать, опускаться на спину, имевшую очень жесткий и острый позвоночник, попадая на него тем самым местом, что разделяет задницу на две половины. Верно, теперь там будет сплошной синяк…

Карагон же, похоже, получал наслаждение от верховой езды. Держась впереди на добрых десять ярдов, он время от времени оборачивался и бросал насмешливые взгляды на неопытного юнца, впервые в жизни усевшегося на спину не очень благородного животного!

Но к счастью, скоро волы выдохлись, не приняв навязанного им ритма, пошли гораздо медленнее. А может, они и должны были идти мерным спокойным шагом, а просто старый возчик решил немного поиздеваться над новичком? Или животные оказались умнее людей? Все — таки, началась горная дорога, где с одной стороны были скалы и камни, а с другой тянулся обрыв.

Данут и Карагон проехали мили три, не встретив ничего подозрительного. Может, это самое подозрительное и было, если бы знать, что именно. Но если не знаешь, чего опасаться, можно попасть в другую крайность — шарахаться от каждой тени и прятаться от любого ветерка. Но что — то такое смущало парня. Не то — тени на скалах, не то еще что — то, неуловимое, и не осмысленное. Решив, что пора возвращаться, а на обратном пути, внимательнее присмотреться к камням, Данут махнул рукой возчику — мол, пора.

Но вернуться не торопясь, спешиться и осмотреться более обстоятельно, не получилось. Данут и возчик, услышали шум и крики и, не задумываясь, ринулись обратно, на помощь товарищам.

Нападение произошло внезапно. Или, как это часто пишут — «война началась вдруг». (Разумеется, масштабы войны и рядового нападения несопоставимы, но скажите это тем, кто погиб в рядовых стычках.)

Странные звери, величиной с добрую собаку, или барана, с туповатой змеиной мордой, насаженной на длинную толстую шею, очень маленькой, по сравнению с туловищем, с толстыми конечностями (не то лапы, не то руки и ноги) и мощным хвостом, украшенном шипами. Но у этих существ имелись продолговатые клювы, из которых торчало что — то похожее на наросты. То, что разведка их не заметила, объяснялось просто — твари так удачно сливались с коричневыми горами, что сами казались не то камнями, не то частью скал.

Данут соскочил с вола и, поморщившись от боли— особенно, там где ноги соединяются с телом, тут же забыл о ней, рванувшись в странную битву.

Нелепые существа атаковали отовсюду — сверху, спрыгивая на спины волов и головы людей, справа и слева, вцепляясь в ноги и руки, прокусывая кожу и одежду. В теснине, зажатой между скал, невозможно было построиться, чтобы дать отпор. Но когда первый испуг прошел, народ осознал, что раны, наносимые существами весьма болезненны, но не смертельны. Клювы с наростами не могли вырвать ни клочка мяса из тела, ни сломать кости. Скорее — это были щипки, сопоставимые с гусиными. Даже одежду не могли прокусить. Правда, боли было раза в два больше, да и синяк должен выскочить раз в пять обширнее.

— Ах ты паскуда! — взревел Инвудас, отшвыривая от себя зверя, осмелившегося вцепиться ему в ляжку.

— Так это же черепахи! — раздался вдруг чей — то изумленный возглас.

Бой, словно бы затих, потому что люди, прекращая драку, начинали с изумлением рассматривать кусавшихся тварей. А ведь и на самом деле — огромные черепахи. Только, почему — то без панцирей. И вообще — странные какие — то черепахи. Мало того, что без панцирей, так еще и вовсе не похожи на добродушных неповоротливых существ, питавшихся исключительно листочками и цветами. Это вам не морская бисса, умелая охотница за рыбой и головастиками.

Но недоумение длилось недолго. Как ни крути, щипки «черепах» были болезненными. Особенно они досаждали волам, которые начали нервничать, пятиться и метаться из стороны в сторону, отчего поклажа стала опасно накреняться. Одна из телег, оказавшаяся слишком близко к обрыву, от резкого толчка сползла в пропасть, а несчастные животные, изо всех сил пытались удержаться на краю скалы. Вот, у одного из волов подкосились ноги и он упал на колени, заваливая своего напарника.

— Волов держите! — в отчаянье заорал Инвудас.

Не обращая внимания на атаки «черепах», старший приказчик с невиданной прытью метнулся к упряжке, ухватил за поводья, повиснув на них, словно мешок. Но веса одного человека не хватало, чтобы удержать и волов, и повозку.

— Инвудас, бросай волов! — в бешенстве прокричал Данут, понимая, что не успеет на помощь.

Положение спас Карагон. Вытащив нож, старый возчик рванулся к упряжке и перерезал постромки. Волы и Инвудас повалились наземь, а повозка, гремя рассыпающимися бочками, полетела вниз, разбиваясь о камни и речную пену.

— Сто векшей улетело! Сто! — вопил Инвудас, потрясая кулаками. Подскочив к возчику, ухватил того за грудки и принялся трясти старика: — Ты знаешь, что такое сто векшей? Да ты вместе со своей шкурой и половины не стоишь!

— Да ты сейчас всех лишишься, болван! — в сердцах выговорил Данут, одной рукой отдирая старшего приказчика от старика, а другой, пытаясь попасть мечом в голову очередной атакующей твари.

Данут вдруг сообразил, что «черепахи» не просто кусают людей и животных. За кажущимся хаосом был четкий план — они пытаются столкнуть волов и людей в пропасть. И, похоже, мало — помалу им это удается — вон, растолкав охрану, монстры навалились на волов, оттесняя их к краю, а те, не выдержав натиска, сорвались со скалы.

— Распрягай волов! — закричал Данут. — Режь постромки!

Народ был не глупей молодого приказчика. Сообразив, что только скорость позволит им спастись, возчики принялись резать веревки и кожаные ремни, соединявшие ярмо с повозками. Волы, вырвавшись на свободу, рванули вперед по горной тропе, разбрасывая в стороны черепах, калеча подвернувшихся людей. Бежали как обезумевшие коровы, насмерть напуганные лесным пожаром, позабыв про собственную доблесть в бою с лугяшками — переростками.

— Да ты что удумал, щенок! — кинулся к нему Инвудас. — А ну, возвращай обратно! Кому говорят?!

Набрав в легкие воздуха, старший приказчик собрался что — то проорать, но от удара в живот присел на корточки, заглотив недосказанную команду.

— Хватайте его и тащите, — кивнул Данут двум замешкавшимся охранникам, отбивающимся от черепах.

Выпустить волов на свободу следовало бы раньше. Буйное стадо, пройдясь по тропе, разметало тварей, словно вешняя вода, уносящая старый лед и мусор, скопившийся за зиму. Но все — таки, их оставалось еще немало и людям пришлось удирать, унося на себе тех, кто уже не мог бежать самостоятельно.

Данут уходил последним. Или, правильнее сказать, что сбегал последним? Сказать кому, что пришлось убегать от черепах — не поверят. А поверят, позор останется до конца дней. Ну, кто же в здравом уме и трезвом рассудке представит огромную черепаху без панциря, да еще нападающую на людей? Ладно, будем считать, что наш герой прикрывал отход товарищей. Тем более, что так оно и было на самом деле.

Коровы (виноват, волы) остановились мили через три. К тому времени, пока до них дошли или добрели уставшие до полусмерти люди, они успели загадить половину дороги и теперь стояли, как ни в чем не бывало!

Инвудас, успевший очухаться, кинул на младшего приказчика злобный взгляд, но ничего не сказав, принялся пересчитывать животных. Видимо, результаты его слегка удовлетворили. Потерянными оказалось десять животных, хотя поначалу показалось, что черепахи скинули в пропасть добрую половину. Данут решил сделать первый шаг к примирению. Положив руку на плечо начальника, виновато сказал:

— Не сердись.

Старший приказчик резко скинул руку со своего плеча. Повернувшись, злобно уставился на юношу, прожигая того взглядом. Но, погасив гнев, потоптался на месте и криво улыбнулся:

— Ладно, чего уж теперь. Ты прав, по-другому нельзя было. Только, что теперь делать?

Дануту захотелось сказать: «Снять штаны и бегать». Если бы они были один на один, так и сказал бы, но вокруг стоят люди, посматривающие на него и на старшего приказчика как на главных начальников, которым они доверили себя, свои жизни. Инвудас был старшим и, ему надо было говорить подчиненным, что делать, а не задавать прилюдно глупые вопросы. Ему бы сейчас прикрикнуть, отдать приказ, а он топчется на одном месте, как корова и смотрит преданными глазенками. Значит, опять придется брать все на себя.

Младший приказчик пытался придти в себя. Итак… Бежали, кинув поклажу. Еще хорошо, что он взял в разведку отцовский меч. А ведь была мысль оставить. Черт с ними с бочками и телегами. Не может такого быть, чтобы в Бегенче нельзя купить какие-нибудь повозки, а уж емкости под петрол — точно должны быть, если жители городка занимаются добычей земляного масла. Хуже, что люди оказались без продовольствия, а волы без фуража. Ну, скотина как — нибудь переживет — вон, травы кругом хватает. Вода тоже должна быть неподалеку. Но держать голодными почти сотню мужиков два, а то три дня, нельзя. Хотя, в крайнем случае, можно прирезать вола. Данут решился.

— Волов ведите вперед. А я с кем — нибудь обратно вернусь, посмотрю. Может, что — то удастся спасти.

— Я с тобой, — твердо заявил старший приказчик.