Помоги проекту - поделись книгой:
Существует множество этнографических свидетельств тому, что в народной, традиционно-крестьянской, аграрной культуре к умиранию относятся иначе, чем в городской. Это те данные, которые собираются в фольклорных и этнографических экспедициях, а также встречаются в бытоописаниях прошлых эпох.
Крестьяне гораздо более спокойно относились к собственной смерти. В мир иной отправлялись в присутствии родных и близких, в специальной позе, одежде и с соответствующими, заранее припасенными предметами. Умирающий оглашал свое завещание, совершался обряд причастия и прочее.
Смерть, умирание не воспринимались так трагически, как горожанами. Такое же отношение было и к покойникам. Некоторым объяснением этого может быть наличие строгого ритуала и четкое распределение ролей в деле умирания и похоронном обряде среди общины, которой в городе просто нет.
Однако для этой «традиционной» культуры важен способ смерти. То есть умирание, описанное выше, от старости или продолжительной болезни в окружении близких является естественной смертью, и механизмы взаимодействия с ней ясны.
Важно, чтобы человек не умирал в мучении, был готов к этому.
Здесь есть некоторый парадокс, а также своего рода амбивалентность отношения к этому, потому что значительную часть смертей в таких обществах составляли дети до шести лет и роженицы. Однако их кончина автоматически считалась чем-то естественным.
Смерть неестественная – сопряженная с муками: утопление, пожар, убийство дикими животными или (особенно!) самоубийство – вызывала большое беспокойство, подобные смерти нарушали уклад жизни, в них обвиняли природные явления вроде засух и наводнений. Невозможность совершения правильного обряда выбивает такую смерть из разряда тех, к которым можно относиться со смирением (естественная + дети и роженицы). И именно такого покойника стоит опасаться.
Кроме этого, образ жизни мог сказаться на характере смерти, и это тоже понимали. Соответственно, с настороженностью община относилась к представителям опасных профессий – мельник, кузнец, знахарь. В «группу риска» также входили люди с низким социальным статусом, а еще алкоголики, бродяги и сумасшедшие. Умерев, именно такие люди рисковали стать «плохими» покойниками, и, соответственно, рисковала вся община.
Незамужние, неженатые и бездетные выбивались из общепринятого сценария жизни и тоже подвергались отчуждению, в том числе из-за того, что они рискуют неправильно умереть и стать «неправильными» покойниками – ходить и беспокоить живых.
Таким образом, страх смерти и покойников сильно сопряжен с социальной стигмой. Человек вне сообщества и умирать будет не так, как принято, – страшно, больно, долго и без обряда.
Можно сказать, что в городе неестественным образом умирают все и, соответственно, любой покойник – носитель опасности, потому что умирает в панике.
Фольклорист Сергей Грунтов в докладе «О страхе перед мертвецом» (на конференции «Антропология страха» в Европейском Университете) рассказывает о двойственном варианте страха – страхе умереть самому и боязни мертвеца.
Важно, что страх перед мертвецом даже в живущих старым укладом обществах также не что-то необычное. Он возникает, но также присутствуют и способы бороться с ним – «положить за пазуху земли со свежей могилы» или «подержать покойника за большой палец его ноги» – страх присутствует, но он преодолим.
Смерть – это прямое, безапелляционное столкновение с сакральным. В любой культуре оно так или иначе проходит процедуры преобразования, когда из явления потусторонних, иррациональных сил необходимо сделать ее частью быта. Это столкновение с иррациональным, с которым ничего нельзя сделать и которое необходимо истолковывать. В этом смысле покойник генерирует вокруг себя самые различные обряды.
Это видно хотя бы по тому, что к свежепреставившемуся покойнику и уже лежащему в могиле отношение разное, несмотря на то, что это один и тот же человек, одно и то же тело. С погребением меняется статус. Он уже не такой страшный, с ним, например, можно поговорить при посещении кладбищ.
Соответственно, в любом странном человеке скрыта «неправильная» смерть, а значит, он уже немного покойник, и встреча с ним – столкновение с потусторонним, от которого лучше отгородиться.
Было у меня всегда пристрастие к вечерним и ночным прогулкам. Бесцельное перемещение по ночному городу с музыкой в плеере. Часами я мог простаивать на каком-нибудь мосту, куря и вглядываясь в темную воду. Или просто сидеть на какой-нибудь лавочке во дворике рядом с центральным проспектом (все же шляться по глухим закоулкам в такое время было стремновато). Обычно на прохожих, коих всегда было немного, я особого внимания не обращал, но все же со временем начал подмечать кое-какие странности. И касались они обычных с виду людей, проходя мимо которых и кинув беглый взгляд, безусловно, никаких странностей и не заметишь, но если поглядывать на протяжении, например, получаса, начинаешь замечать кое-что необычное.
Первой была девушка на автобусной остановке. Я сидел на остановке напротив и автобуса, естественно, не ждал, просто плановый перекур у меня был. Что-то странное было в той девушке, неестественное. Вот она сидит на скамейке, роется в сумочке. Подходит к расписанию, изучает его, возвращается на скамейку. Просто сидит некоторое время, потом снова роется в сумочке, встает, изучает расписание. Подходит автобус. Она в него не садится, вместо этого повторяет свой ритуал. И странно тут даже не то, что в такое время ходит только один автобус (может, она на остановке просто с кем-нибудь встречается), а то, как она повторяет свои действия. Механически и, самое главное, ОДИНАКОВО. Можно даже время засечь. Я целых два часа просидел, наблюдая. Потом, ровно в два часа ночи, она встала и ушла. Я, естественно, за ней не последовал, но случай меня заинтересовал. Поэтому, гуляя по городу, я стал внимательнее присматриваться к прохожим, вдруг еще какой-нибудь странный гражданин встретится. И встреча эта не заставила себя долго ждать.
На этот раз была парочка вроде как друзей, вроде как ведущих непринужденную беседу. Однако необычным выглядело такое общение: вроде как оба стоят вразвалочку, у одного чемодан рядом поставлен, вроде фразами перекидываются. Проходя мимо, ничего подозрительного бы не заметил. Ладно, если бы они своими фразочками по-разному перекидывались. Ан нет, та же схема, что и с девушкой на остановке. Сначала один что-то говорит, потом другой, потом просто молча стоят по сторонам пялясь, потом первый достает мобильник и в нем долго копается, и вуаля – цикл повторяется.
Собственно, с этой парочки я на шпионаж подсел конкретно. Блокнотик специальный завел, куда наблюдения записывал. За месяц моих шпионских игр удалось выяснить следующее: в дневное время «роботов» (как я их про себя прозвал) встретить невозможно; выползают «роботы» исключительно с наступлением темноты; уходят с «точек своих дежурств» ровно в два ночи; после двух ночи опять же не встречаются.
В общем, три месяца я за ними так наблюдал, пока не приключился один крайне странный инцидент. Сидел я в ту ночь на лавочке одного из дворов, курил. Было почти два часа ночи, поэтому детективство мое закончилось и я просто планировал еще пару часиков пошляться по городу. Сижу себе курю, а тут к подъезду два человека подходят. Один мимо проходит, а другой останавливается рядом со мной и руку протягивает, причем выглядит это так, как будто мы с ним давнишние друзья-приятели. Первый рядом с подъездом останавливается и на меня смотрит. Второй с протянутой рукой стоит, как статуя. Все происходит в абсолютном молчании. Минут пять в молчанку играли, и тут я понимаю, что встаю и руку ему пожимаю. Хотя на самом деле прокручивал в голове хитроумный план побега и оценивал шанс этих двоих меня догнать. Вполне обычное рукопожатие, однако, вместо того чтобы бежать со всех ног, я почему-то за ними иду в подъезд. Сам себя не контролирую. Т. е. умом понимаю, что вот иду за ними, а остановиться не могу. Ноги сами по себе идут, и никаким усилием воли я на них повлиять не могу. Заходим в лифт, едем на пятый этаж (дом девятиэтажный был) и все вместе заходим в квартиру. Разуваюсь, куртку снимаю. Все буднично так, как будто в гости к знакомым на чашку чая зашел. Прохожу за ними в гостиную, сажусь на стул. Они оба на диван. И все. В прямом смысле все, ничего вообще не происходит больше. Я молча сижу. Они молча сидят.
Минут сорок, наверное, прошло. Я чуть осмелел и интерьеры начал рассматривать. И все абсолютно в квартире этой неправильное. Словами сложно передать, но ощущение такое, как будто вещи все не на своих местах. Впечатление, что не жилое это помещение вовсе, а декорации расставлены. На окне горшок стоит, но цветка в нем нет, и видно, что земля сухая – не поливали ни разу. На столе две кружки с чайником, но больше похоже, что их специально симметрично расставляли, а чайником не пользовались вовсе. Диван, по идее, раскладываться может, но стоит так, что не разложишь. В общем, каждая мелочь в глаза бросается.
Сижу я, сижу, и до меня каким-то образом смысл послания «роботов», в гости пригласивших, доходит. Мол, посмотри, как мы живем, раз тебе так уж интересно. И вроде бы они против меня ничего и не имеют, но мое любопытство им тоже особо не льстит.
Вот так мы до рассвета и сидели, а потом один из них встал и ко мне подходит, в коридор провожает. Тут ко мне способность тело нормально свое контролировать вернулась, и я бегом практически к двери, ноги в ботинки не застегивая засунул, наспех куртку накинул, и прочь! Зажигалка еще из куртки выпала, но я и поднимать не стал, бегом по лестнице вниз бросился. После этого дома три дня сидел запершись, завесив шторы, и на звонки телефонные даже не отвечал, пытался осознать, что это было такое. Методично все свои записки про «роботов» я порвал и для уверенности в пепельнице сжег. С тех пор я по вечерам вообще по улицам не хожу, а если уж приходится, то строго под ноги смотрю и маршрут всегда кратчайший выбираю из точки А в точку Б.
Завершить хочу случаем, который приключился со мной буквально неделю назад. Задержался на работе допоздна и вышел, когда уже порядком стемнело. Погода была ужасная, дождь, кругом лужи. В общем, добежал до остановки, жду автобуса, закурить пытаюсь. А зажигалка в куртке промокла, не прикуривается никак. Чувствую, как меня за плечо кто-то тронул (я от ветра отвернулся), и вижу – рука мне зажигалку протягивает. Ну, я короткое «спасибо» бросил, не оглядываясь, и прикурил. Поворачиваюсь, а рядом нет никого. Внимательно смотрю на зажигалку, а эта та самая, что я у «роботов» в гостях обронил. Такие дела…
Странные люди (наряду с «Загробным»!) – одна из самых популярных категорий Мракопедии, что имеет очень весомые объяснительные механизмы.
В моих собственных коммерческих исследованиях, связанных с городом, и, в частности, исследованиях того, как подростки осваивают город, выделяется важный мотив (который фиксируют и другие исследователи, например Мария Осорина в книге «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых») – с возрастом дети перестают бояться «страшных мест». Страх остается, но он становится более конкретным и из «мне там страшно, потому что это злое место» превращается в «там могут быть злые/непонятные люди». Это важное осознание, что пространство не злонамеренно и редко что-то скрывает, в то время как у каждого человека есть страшный секрет, который никому не дано разгадать.
Метро, подземные города, уныние. Почему удобный общественный транспорт так давит на психику
Когда подбираешься к теме крипипаст про метро, сразу бросается в глаза странность в распределении локаций. Метро есть почти в каждой столице и во многих крупных городах, но большинство страшных историй, происходящих в подземке или же где она просто фигурирует, – это либо Московский метрополитен, либо Токийский. Даже в англоязычных сборниках историй, коллекциях Subway Urban Legends или Underground Urban Legends все так же – либо про Токио, либо переведенная история о Московском метрополитене. Оригинальной (то есть не локализированной и не общей) истории про метро, например, в Париже или Осло мне не удалось найти ни одной.
Почему возникла такая территориальная диспропорция в распространенности крипипаст про метро, предстоит выяснить будущим исследователям. Я же думаю, что дело в том, что в городах вроде Берлина или Нью-Йорка метро является продолжением улицы, это служебное пространство наземной части города, станции которой называются по наземным топонимам. В Москве же названия станций метро очень часто не связаны с актуальными наименованиями улиц или наземных объектов. Метро в Москве – это отдельное пространство, подземный дворец, который доступен теперь каждому гражданину. Это не просто метафора, именно так задумывалось изначально. Об этом пишет в предисловии к альбому «Архитектура московского метро» искусствовед Ольга Костина:
«Образ социализма (а с самого начала было ясно, что метро наряду с крупнейшими постройками эпохи – Дворцом Советов, каналом Москва – Волга – будет представительствовать за социализм) рисовался как образ праздника, процветания, движения вперед и ввысь». Праздник, свет и бесконечная роскошь – вот каким задумывался проект Метрополитена.
Однако это касается только центральных станций; путешествуя по московскому метро от центра к окраине, мы заметим, как первые «дворцы» и «храмы» сменяются более поздними и более мрачными станциями, и завершается путь типовыми пластиковыми современными платформами. Это связано с тем, что изменилось представление о том, что такое хорошая архитектура и красивое оформление, – об этом будет в завершающей главе этой части. На центральных станциях также бросается в глаза контраст праздничной отделки и будничности вида пассажиров. Особенно ярок был этот контраст раньше.
Так, посетивший Москву в середине 90-х годов американский журналист Кевин Федарко писал так: «
Отчего же метро кажется таким страшным и мрачным? Почему такими яркими кажутся предостережения относительно подземки и такими запоминающимися крипипасты о ней?
Я вижу три причины: во-первых, в метро не всегда понятно, как себя вести, во-вторых, оно находится под землей, и в-третьих, оно служит демонстрацией силы государства.
Начнем с поведения. Об этом пишет антрополог Марк Оже в своей книге «Антрополог в метро» – в Парижском метрополитене люди переносят под землю свои привычные «наземные» практики. Возможно, это связано с тем, что метро Парижа – прямое продолжение его улиц.
Уточняют и «локализуют» эту позицию антропологи Александра Архипова и Анна Кирзюк («Опасные советские вещи», 2019), которые, анализируя фольклор о советском метро, отмечают, что метро представляет собой общую, публичную территорию, а следовательно – ничью. То есть, спустившись под землю, человек понимает, что уместнее всего вести себя так же, как на поверхности, но уверенности в том, что для этого замкнутого пространства действуют те же самые социальные правила, что и для открытого, нет. Больше всего это похоже на ситуацию с лифтом, когда, оказавшись в непривычно тесном контакте с незнакомым человеком, мы чаще всего внешне будем игнорировать взаимное вторжение в личное пространство друг друга. Однако внутренне это воспринимается как дискомфорт.
Нащупать границы «комфортности» практик довольно легко. Во многих вузах на занятиях по социальной психологии студентам предлагают проделать эксперимент в духе социолога Гарольда Гарфинкеля: мягко нарушить одно из неписаных правил взаимного игнорирования друг друга в общем «ничейном» пространстве. Например, выглядящему здоровым юноше в таком эксперименте предлагается попросить пожилую женщину уступить ему место. Объектом изучения здесь выступает не поведение пассажиров (в 90 % случаев пожилые женщины встают и уступают место), а чувства юноши. Самое интересное здесь, что расплата за нарушение сильной гендерно-возрастной конвенции приходит мгновенно. Обычно принявшие участие в эксперименте описывают ощущения от него как «самую большую неловкость в жизни», «хотелось провалиться сквозь землю». Стыд, смущение и замешательство – индикаторы нарушения порядка, переступания через прямой запрет. И получается, что, несмотря на отсутствие ясной договоренности (нельзя же считать таковой «будьте взаимно вежливы и уступайте места инвалидам, пожилым людям и беременным женщинам»), социальное регулирование зашито в структуру поведения в метро и кажется очевидным, но только в пограничном случае или в случае нарушения.
Парадоксально здесь то, что прямых запретов и указаний в метро не так много и все они носят чисто технический характер: не прислоняться к дверям, стоять на правой стороне эскалатора (или занимать обе стороны) и не бегать по нему, не подходить к краю платформы. Часто метро коммуницирует с пассажирами довольно странным образом. Эти сообщения как будто анонимны, безапелляционны и загадочны. Лично на меня самое жуткое впечатление производила фраза «Будьте внимательны при выходе из последней двери последнего вагона». Здесь и удвоенное, как в сказках, страшное слово «последний», и неопределенность («будьте внимательны» – что это вообще значит? что именно нужно делать?) – все это довольно искусно, как будто специально создает эффект предостережения о страшном секрете. Именно это обыгрывает крипипаста о закрытых станциях метро в Санкт-Петербурге.
…Створки метродверей схлопываются за моей спиной.
Машинисты, работающие на этих двух линиях, получают прибавку к зарплате. Никто не задумывается, почему – все кажется очевидным. Закрытый тоннель, невидимые платформы, психологическая нагрузка. Все объяснимо.
Как никто не задумывается и над тем, почему закрытые станции расположены так странно.
«Московская», – оживает динамик над головой.
Предыдущая – «Парк Победы», следующая – «Звездная». На зеленую ветку я не суюсь никогда, добираясь любым наземным транспортом. Там целых шесть станций подряд. На синей – три, и еще одна на противоположном конце. Можно рискнуть, особенно когда опаздываешь. Можно понадеяться на авось. Во всяком случае, пока мне везло.
Почему они больше не строятся? Тут тоже есть рациональное объяснение, его же не может не быть. Технические недоработки, нужно конструировать новый подвижной состав.
Почему на «Приморской» пассажиров до сих пор не выпускают и не впускают в первые две двери вагона? Длина платформы, разумеется. Только длина платформы, которую, конечно, не могли спроектировать иначе. Видимо, с тех пор, как перекрывали входы в первый вагон почти на всей линии, длина платформы увеличилась. Верно?
Почему за «Ломоносовской» заброшенные тупики и перегоны, выходящие на поверхность, где сталактиты свисают с потолка, отгорожены от путей и выходов не просто металлическими щитами – а бетонными пробками?
Много слов, которые призваны отвлечь от всего лишь трех главных вещей.
Первая известна очень многим. Метрополитен Санкт-Петербурга – самый глубокий в мире.
Вторая – только тем, кто интересовался закрытыми станциями. Створки дверей можно открыть как автоматически при подходе поезда, так и с пульта управления для машиниста. Любую дверь – ключом с платформы. Если же вы выйдете из тоннеля к станции, то пытаться раздвинуть эти черные, тяжелые металлические двери бесполезно. Бесполезно на всех платформах, какую силу ни приложи.
А третья становится понятной, если сопоставить первые две и вернуться к самому началу. К тому, как расположены станции.
Ведь чем сильнее хищник – тем больше у него зона охоты. Один километр, два. Пять. Десять. Одна станция. Три. Шесть.
Рельсы постоянно освещены – но в тупиках и заброшенных тоннелях нет света. Он никому не нужен там, где в бетонные пробки уходят обесточенные провода, а в полу не проложены рельсы.
Вы можете сказать, что я параноик. Но когда в одном из последних поездов вы входите в почти пустой вагон – смотрите на других пассажиров. И на всякий случай бросьте взгляд в зазор между створками станции и дверями.
Ведь вы тоже можете увидеть аккуратную, почти изящную многопалую конечность, которой хватает доли секунды для того, чтобы снова скрыться в темноте. И которая небрежно и беззвучно, можно сказать – нежно увлекает за собой, протаскивая в самом широком месте, субтильную девушку-подростка, оцепеневшую от ужаса.
Я подобрал ее наушники, и теперь они хранятся у меня дома. Напоминанием о том, что я не свихнулся.
Надеюсь, что к тому времени, когда начнут строить новые закрытые станции, я уеду из этого города навсегда.
В статье писательницы Ирины Богатыревой «Тайный, полезный и опасный: Московский метрополитен в городских легендах»[19] приводится классификация городских легенд о метро. Они условно делятся на:
1. Легенды о скрытом или непонятном (непонятом) знаке в метро – это почти все истории о влиянии Сталина на строительство (вроде той, где строительство Кольцевой линии объясняется неправильным истолкованием следа от чашки с чаем или кофе на схеме).
2. Легенды о скрытом вреде метрополитена для человека. Помимо международных историй про лезвия в перилах и иглах зараженных СПИДом (это сюжеты не только о метро, оно здесь выступает скорее как дополнительный «устрашитель» и как что-то максимально присутствующее в опыте горожан[20]), это также и истории о вредителях, животных и прочих существах, обитающих в тоннелях, а также об опасности подземки самой по себе.
3. Легенды о скрытой цели строительства метрополитена – это всяческие истории о Метро-2 и тайных коммуникациях и подземных городах.
Такой тематический рубрикатор справедлив и для крипипаст о метро. Но важно помнить, что не все городские легенды могут стать хорошими страшилками и тем более крипипастами. Как мы видим из классификации Богатыревой, в метро как бы проваливаются многие классические наземные сюжеты – и о Сталине, и о покойниках с призраками. Также для метрополитена справедливы все сюжеты о подземельях. Особое подземное пространство, конечно, не может не вызывать ассоциаций с загробным миром, особенно если вспомнить, как много наземных вестибюлей станций напоминают античные храмы, а платформы станций часто построены в виде трехчастной базилики с памятником в алтарной части. Потусторонний мир, вступив в отношения с которым можно либо получить выгоду (удачу), либо – проклятие.
Однако метро в крипипастах часто представлено не как потусторонний мир в чистом виде, а скорее как портал. Настоящий подземный мир открывается либо в глубине тоннелей, либо во время совершения обрядов (как осознанного, так и случайного).
Не так давно стал известен один из способов, как попасть в другой мир или же параллельную реальность. Этот метод мало кем испробован, но вы можете рискнуть. Все, что вам нужно, – это иметь в своем городе метро и немного смелости.
Порядок действий.
Купить 2 билета. Если в вашем городе используются жетоны, то по одному войдите, а другой будет пропуском ТУДА (не забудьте, обязательно 2, иначе ничего не выйдет).
Совершать переход нужно или самым первым рейсом, или же самым поздним. В первом случае необходимо сесть в первый вагон по ходу движения поезда. А если вы рискнули поехать поздним вечером, то садитесь в самый последний (вечером переход более вероятен).
Обязательное условие: в вагоне, кроме вас, не должно быть никого (в крайнем случае 2–3 человека).
После того, как вы проедете три станции, на четвертой зайдет мужчина и сядет напротив вас. Ни в коем случае не смотрите ему в глаза! Говорят, что он отличается от людей нашего мира. Но никто не решался взглянуть на его лицо (из тех, кто вернулся). На вас должна быть надета вещь красного цвета (на голове) и синего (вокруг шеи), чтобы он смог отличить вас от других.
Его пристальный взгляд – это всего лишь проверка на ваше право попасть ТУДА. Если вы не пройдете ее, он сочтет вас недостойным жизни даже в этом мире, и после выхода из поезда он будет ждать момента, когда сможет убить вас в безлюдном месте. Также важно молчать всю дорогу!
После того, как вы проедете «вместе» одну станцию, выглянув в окно, вы увидите, как все сливается будто бы в одну картину. (Если смотреть не моргая!) Вы начинаете покидать свой мир, причем видеть и чувствовать это из всех сидящих в вагоне будете только вы.
Ваша цель: доехать до конечной, где, кроме вас, в вагоне уже никого не останется. После выхода из поезда у вас будет мало шансов вернуться назад, но все-таки это возможно… Некогда сидевший напротив вас «мужчина» будет проводником в незнакомом вам мире (тут вы и пускаете в ход запасной билет).
Удачи.
Такой же портальной функцией в японских копипастах обладают лифты.
Удивительно, но в русской культуре только один раз подземелью определялось место чего-то положительного – у бегунов, или скрытников, крайне радикального направления беспоповского старообрядчества. Они полагали, что Антихрист уже пришел на землю (в виде Петра I), и потому поделать уже ничего нельзя, кроме как избегать его влияния, удалиться от всех гражданских повинностей и оборвать все связи с обществом. Иногда они находили пещеры или рыли логово прямо в земле, ища в ней спасения. Таким образом, их картина мира была перевернутой – зло завладело миром под солнцем, значит, в глубине под землей оно не сможет настигнуть. То же самое было и с катакомбами, где собирались первые христиане. Похожая логика заставляет строить подземные города. Скрытые под городом стратегические объекты нужны, как объясняется в различных источниках, для спасения руководства страны и части населения во время войны, в том числе и с применением ядерного оружия. Однако такое объяснение мало кого устраивает. Сам факт скрытности, секретности и совершенной потусторонности как будто изгоняет любое рациональное объяснение этой мифической конструкции. Это напоминает страшный и не имеющий никакого практического назначения город из рассказа Борхеса «Бессмертный», который построили обретшие бессмертие люди перед тем, как погрузиться в безумие, вызванное их слишком долгим пребыванием на земле.
Про Метро-2 как будто ничего нельзя сказать, кроме как зафиксировать его существование, обозначить примерное расположение и связанные с ним наземные объекты. Еще его можно искать, по пути встречаясь с потусторонними существами и странными явлениями. Лучшее, что я читал о подземном мире Москвы, – это роман Владимира Гоника «Преисподняя», фрагменты которого часто выступают в качестве крипипаст. Это записки диггера, который изучает подземную Москву.
Пройдя немного, я обомлел: в глубь холма тянулись широкие галереи, перед глазами открылись старинные своды, древняя кладка, арки и столбы. Впоследствии я убедился, что из старинных галерей, куда я спустился впервые, при желании и наличии инструментов можно проникнуть в соседние системы – в глубине земли с незапамятных времен таятся старые заброшенные каменоломни, осыпавшиеся забои, подвалы монастырей и давно снесенных церквей и домов, забытые склады, винные погреба, тоннели метро и обширные бомбоубежища. Москва стала разворачиваться в своем тайном, причудливом, скрытом от людских глаз облике. Со временем, спустя годы, я пришел к выводу, что в пределах старой Москвы, во всяком случае, в местности, именуемой Скородом и ограниченной Садовым кольцом, из любого здания в любое можно попасть под землей, не поднимаясь на поверхность. Изданный в 1913 году атлас старых коллекторов, штолен, сточных каналов, русел рек и ручьев столь обширен, что перенести его на современную карту просто невозможно. Постепенно, с каждым спуском, словно таинственный Китеж-град, открывалась под землей другая Москва – параллельный город, зеркальное отражение. Там, внизу, на глубине, существовали другие мы, наше отражение: перевернутый мир, перевернутое существование…[21]
Метро – это загадочные и невидимые механизмы, которые дают быстрое перемещение по городу и непонятно, что берут взамен. Урбанисты и социологи Роберт Парк и Эрнст Берджес описали последствия этой сделки в работе «Рост города»:
«
Когда говорят «порок», почему-то представляется что-то активное и веселое, хотя зачастую это совсем не так. В нашем контексте речь идет о черных унынии и апатии, которые идут от осознания собственного бессилия перед миром и попыткой угнаться за бессмысленностью жизни. Это прекрасно выразил в эссе «Подземное небо» Виктор Пелевин:
Самую красивую и самую страшную легенду о московском метро придумали дети; это одна из страшилок, которые рассказывали в пионерлагерях.
Когда в палате становилось темно, начинались рассказы о том, что происходит с людьми, которые засыпают в поездах и пропускают конечную станцию. Когда поезд въезжает в метро, людей будят, вытаскивают из вагонов и сажают на цепь. После этого они проводят долгие годы под землей, работая и ремонтируя те загадочные механизмы, которые приводят огромный организм метро в движение. Все это время они находятся как бы в трансе, потому что им что-то подсыпают в еду.
Когда они стареют и уже не могут работать, они в один прекрасный день просыпаются в переполненном вагоне, посреди людей, едущих на работу. Они ничего не помнят о своей жизни под землей, просто им становится ясно, что еще вчера они были молоды и полны надежд, а сегодня старики.
Их жизнь окончена, и они совершенно не понимают, что же произошло между вчера и сегодня.
Отраженный в страшных историях о метро кошмар показывает, как глубоко противоестественен и в то же время притягателен подземный мир метрополитена.
Один раз по работе я участвовал в организации пресс-тура для журналистов на строящуюся тогда еще станцию «Петровско-Разумовская» Люблинской линии. Это было довольно сложное строительство, когда новую линию соединяли со старой без прерывания движения на серой ветке. Задача пресс-тура была в том, чтобы показать журналистам, как строится метро и что это очень большая работа. Собственно, намеренно была выбрана самая глубокая на тот момент стация. Я тогда впервые оказался на строительстве такого объекта.
Вид готовой станции не внушает никакого трепета, это человеческое место, полное суеты. Но когда на шахтерской люльке спускаешься в по сути дыру в земле, это производит колоссальное впечатление. Тогда были готовы только тоннели, по которым будут ходить поезда, и очертания станции. Это была огромная пещера, обтянутая коммуникациями и инженерными сооружениями, которые укрепляли ее стены. Все это было похоже на раскопки древнего гигантского космического корабля, который успел срастись с землей (почти как в фильме «Чужой»). Сквозь сложные конструкции пока еще свободно текли подземные реки, а где-то работали путепроходческие щиты. Это было настолько явное торжество человека над природой, инженерной мысли над материей, что было невозможно продолжать воспринимать метро по-старому. Теперь я знал, что каждая станция – это пещера, которая соединена с другими такими же пещерами маленькими по сравнению с ними тоннельчиками. И что все страхи, связанные с укрощенным подземным монстром, – это страх собственной мощи, а еще страх рано или поздно встретиться с силами, на приручение которых ушел весь тысячелетний опыт и вся накопленная смекалка всех поколений людей.
Раньше на радиостанции «Серебряный дождь» была ночная передача «Архитектура забвения» о страшных тайнах, которые стоят за знакомыми явлениями. Во многом мой подкаст «Социология стрема» продолжает темы, которые раскрывались там. По крайней мере, я стремился передать именно то настроение меланхолической отстраненности и смирения перед страшной неуютностью мира. О московском метро в «Архитектуре забвения» было целых три выпуска, фрагмент одного из них лучше всего подойдет, чтобы закончить эту главу.
Мне кажется – вполне характерная картина: сделка с кем-то невидимым, позволяющая на вырученные от нее средства жевать бутерброды, ходить в кино, обставлять квартиру.
Сделка, невыгодность и крайнюю бессмысленность которой отчетливо осознаешь, как правило, только в самом конце. Мне кажется, о ней уже что-то писал Гете.
Неестественная и чуждая истинной человеческой сущности картина: уже не существующие частички еще существующих людей, сотканные в безликое полотно бесконечных линий между конечными станциями. Жизнь, пожирающая себя, как гидра. Свернутое пространство.
То, чего не должно быть.
Развалины, подвалы и детство. Что делает заброшенные здания такими привлекательными
В главе о странных людях и покойниках я отметил, что если дети боятся каких-то конкретных пространств, то подростки боятся людей. Полагаю, что взрослые боятся ситуаций. Однако именно через отношение к пространству мы можем достаточно четко проследить взросление человека.
В замечательной книге Марии Осокиной «Секретный мир в пространстве мира взрослых» показывается, как важно для детей самостоятельное освоение пространства. Через него дети учатся фантазировать, играть, вступать в партнерства, выстраивать коллективы, исследовать и присваивать мир.
В этом пространственном становлении ключевую роль играют различные «неконвенциональные» места, то есть необычные, отличающиеся от повседневных, бытовых и освоенных. Те зачастую запретные места, где ослабевает родительская власть.
С самого раннего осознанного детства, а именно, в среднем, лет с пяти, детей начинает тянуть в такие места – подвалы, свалки, помойки, стройки, заброшенные дома и тому подобное. Поначалу это места ужаса, они вызывают страх, панику, оказаться внутри такого пространства немыслимо. Часто их посещают особым способом – группа детей собирается у границы ужасного пространства, чтобы испытать «экзистенциальный ужас». С этого момента ребенок не просто боится пространства и избегает его, а пытается совладать со страхом, ищет встречи с ним и постепенно становится готов к нему прикоснуться. «Ужасные места» медленно превращаются в «страшно интересные». Это обычно происходит между 6–7 и 9–10 годами. Именно это ознаменовывает переход от страха к исследованию. Посещение запретных и страшно интересных мест помогает удовлетворить исследовательские инстинкты, а кроме того, дает возможность и для групповой работы: распределения ролей в детском и подростковом коллективе, укрепления, сплочения группы, а также статусной мобильности внутри нее – то есть ребенок может утвердиться, совершив неординарный поступок.
Эти страшные пространства можно условно поделить на замкнутые и незамкнутые. Замкнутые – это, например, подвал, чердак, погреб, колодец, а незамкнутые – руины, стройка, свалка, заброшенный дом, кладбище. Вначале дети осваивают замкнутые страшные пространства. Они отмечены всеми признаками потусторонности – находятся не на уровне жилых помещений, там другая температура, другой воздух. Это почти что портал в загробный мир, куда детская фантазия помещает монстров. С этими чудовищами они и разделываются в подростковом возрасте, когда уже толком о них и не помнят, но все еще испытывают страх, который уходит только после утрированной бравады, да и то не до конца.
Это произошло в девяностых годах в Калининграде. Мои родители уехали на заработки в Польшу, а меня оставили у бабушки в старой «хрущевке» на окраине города. Я только перешел во второй класс, а вся дворовая компания была как минимум на пять лет старше меня. Из-за этого, несмотря на строгие запреты, я часто уходил играть на другую улицу. Довольно скоро у меня появились знакомые. Не могу сказать, что мы были друзьями, но у меня просто не было выбора, да и мозгов, чтобы понять, что меня просто используют, мне тоже недоставало. Развод был прост: меня брали «на слабо», предлагая спор, который я выиграть никак не мог, а потом напоминали, что для настоящего мужчины долг – это дело чести. Отдавал долг я конфетами или мелочью. Они хорошо играли свою роль, и я был постоянно должен.
Не помню, как меня заманили на развалины старого немецкого здания. Я должен был спуститься по узкой лестнице, открыть дверь и зайти в подвал, притворив дверь за собой. Все. Мой теперешний долг будет прощен, и никто не станет сомневаться в моей честности, но если я не смогу этого сделать, то мой долг возрастет в два раза. Кто-то начал поддакивать, что это плевое дело. Я помню, что успел поймать хищный взгляд – они знали, что я боюсь темноты.
Я спустился по лестнице. Внутри теплилась надежда, что я не смогу открыть дверь и на этом все кончится. Засов легко отодвинулся. Я замер, прислушиваясь. За дверью кто-то вздохнул, легко и с предвкушением. Люди вздыхают так по утрам, когда ждут чего-то хорошего от нового дня. Я обернулся – мои приятели стояли у лестницы и скалились. Помню, как мне захотелось сбить этот оскал с их лиц. Я потянул за ручку и распахнул дверь.
Пол за порогом был засыпан белым песком. Вздохнув, я переступил порог и услышал, как дверь захлопнулась за мной, а за дверью раздался громкий смех. Помню, как метался и бился о дверь, упрашивая меня выпустить, но с другой стороны только смеялись и требовали, чтобы каждый месяц я платил дань конфетами и отдал половину своих игрушек. Я уже был готов согласиться, когда мою спину обдало холодным дыханием. Меня начала бить дрожь. Не в силах удержаться на месте, я опустился на колени, упершись головой в дверь. В тот момент мне казалось, что дверь картонная и я смогу пробить ее, но подняться не было сил. Я сидел и бился головой о доски.
Что-то острое прошло по моей спине. Звук разрывающейся одежды прозвучал как гром. Оставляя липкие следы, шершавые пальцы поднялись к моей шее и начали давить. За дверью что-то спросили. Я пытался сказать, что готов отдать все что угодно, но издавал только слабое скуление. И вдруг дверь открылась, я выпал за порог и разревелся.
Надо мной смеялись. Не помню, что мне тогда говорили, но тогда я впервые так остро почувствовал ненависть. Мне хотелось, чтобы эти трое сгорели заживо. Я поднял голову, вытер слезы и пообещал им, что отдам все свои игрушки и военный бинокль, если они сами зайдут в подвал. Помню, как кто-то сказал: «Ну смотри, гаденыш».
Они зашли, дверь скрипнула и закрылась. Я простоял довольно долго, но не раздалось ни звука. Когда стемнело, я ушел домой.
Можно ли сделать вывод о том, что взрослые любители осваивать замкнутые страшные места, вроде диггеров или спелеологов-любителей, так и живут в парадигме детского, доподросткового восприятия пространства? Едва ли. Хотя вспоминается история моей знакомой, которая пошла в спелеологический поход и не могла решиться пролезть через узкий проход между пещерами. Тогда опытный спелеолог, который находился уже на той стороне прохода, сказал, что ей нужно
Незамкнутые, открытые страшные места более характерны для групп тех, кто постарше. Это прекрасно видно по обыденным практикам. Будучи в гостях у ваших друзей на даче или в загородном доме, вы вряд ли станете просто интересоваться их подвалом или тем, что на дне высохшего колодца на участке (кроме каких-то практических целей). А вот предложение сходить посмотреть на развалины неподалеку вполне сможет вас заинтересовать, а если им 100 или больше лет, то их посещение будет обязательным.
Заброшенные здания («заброшки») невероятно привлекательны и интересны почти всем, кто любит «пощекотать себе нервы». Это идеальное место для легкого, почти символического нарушения правил. Потусторонний статус пространства «снимает» ограничения и условности повседневного жизненного мира, и единственный запрет, о нарушении которого переживает человек, решившийся на посещение заброшки, – это запрет на проникновение туда.
Отчего же они так привлекательны, почему так приятно читать о них страшные истории? В любом населенном пункте есть свои легендарные заброшки. В Москве до недавнего времени главной была недостроенная Ховринская больница.
Красивое здание, не правда ли?
Ховринская больница, она же Немостор, она же Амбрелла, она же «недострой в Ховрино» – огромное здание больницы. За 20 лет там пропало 800 человек.
За свое долгое существование больница обросла множеством легенд и слухов. Кто-то говорит о призраках, кто-то о трупах сатанистов на нижних уровнях.
Планировка больницы очень необычная. На территории находится два здания: главный корпус и офтальмологическая клиника. Главный корпус по форме напоминает звездочку. Из него отходит шесть крыльев, которые соединены 3-этажными переходами. Само здание представляет собой 10-этажное сооружение, с тремя уровнями крыши и 2–4 уровнями подвала. Первый уровень подвала частично затоплен, что существенно усложняет исследование других уровней. Существует мнение, что главный корпус и клиника связаны подземным туннелем.
Немного истории Ховринской больницы:
Постройка началась в 1981 году (по другим данным – в 70 или 80-м) на месте кладбища, прилегающего к храму иконы Божией Матери «Знамение» (кладбище было ликвидировано в 1960 году). По проекту здание было рассчитано на 1300 (по другим данным 1500) мест для больных со всей страны, чины хотели создать одно из лучших медицинских учреждений СССР, позже было решено сделать Ховринку районной больницей. В 1985 году строительство остановилось (а в конце 90-х и 2003-м возобновлялось), вот несколько версий, почему это произошло:
1) прекратилось финансирование;
2) были обнаружены нарушения при закладке фундамента, существовала угроза обрушения здания;
3) почва под зданием была нестабильной, здание могло «поплыть».
Говорят, на этот момент здание было почти готово, производилась внутренняя отделка. Здание некоторое время охраняли военные, потом охрану сняли, и местные вынесли из больницы все, что только можно утащить. Больницу облюбовали бомжи, неформалы и сатанисты. Именно из-за сатанистов Ховринка заработала свою зловещую репутацию. То ли в конце 80-х, то ли в начале 90-х здание облюбовала секта Немостор (клуб Немостор).
Говорят, все пропадавшие в Ховринке люди – дело их рук. Одни говорят, что секта устроила свою церковь в подвале основного здания, вторые – в тоннеле между главным зданием и вторым корпусом, третьи – в основном здании проходили сборища, а в тоннеле были оборудованы «штаб-квартиры» главарей секты. По слухам, в это время в районе Ховринки начали пропадать люди (особенно дети) и собаки, которые потом приносились в жертву сатане или просто были убиты. Также устраивались черные мессы. Вскоре об этом стало известно нашей доблестной милиции, и на сатанистов устроили облаву с участием ОМОНа, собак с милицией и прочей атрибутики. Опять же, существует две версии дальнейших событий – по одной сатанистов загнали в подвал основного здания и расстреляли, а затем подвал затопили (невысыхающее озеро можно наблюдать и сегодня), по другой – сатанистов зажали в тоннеле между двумя зданиями и затопили тоннель. Также говорят, что человек, показавший ментам проход в тоннель, исчез. Ненадолго больница осталась пустой, не считая бомжей. Потом в больнице стала тусить секта «Черный Крест». Что стало с ней – неизвестно. По сей день в больнице и окрестностях попадаются трупы собак и бомжей. Но даже без сатанистов и жертвоприношений в Ховринке гибнут люди – кто-то не выдерживает встреч с гопотой/бомжами, кто-то срывается в шахты. Говорят, молодой парень Край бросился в шахту лифта из-за неразделенной любви (по другой версии – умер от передоза). По слухам, в 2004-м году в Ховринке нашли трупы шести человек, в 2006-м – десяти, в 2007 – как минимум одного.
Заброшка – начавшее разрушаться здание. Руины всегда интереснее, чем новое здание.
Стройка, а тем более заброшенная, – это вариант руин, рукотворные развалины.
Ключевая задача для архитектуры – совмещать искусство, эстетику и функциональность. Причем последний пункт является ключевым.
Поделиться книгой: